И ежу понятно

За неделю до начала сборов одна из сотрудниц администрации — обычно мягкая пожилая женщина, предпочитавшая, чтобы ее называли мисс Шейла, — вызвала Илью на встречу с тренерским штабом. Ему устроили самую настоящую засаду. Формально они не могли заставить его поселить у себя новичка, что и позволяло Илье годами открещиваться от этой обязанности всё более идиотскими отговорками, но, судя по всему, халява кончилась. — Ты не можешь выбирать, какие обязанности капитана тебе выполнять, а какие нет, — заявил Леклер. — Раз уж носишь букву «С», так, блядь, соответствуй. — Никто больше не говорит по-русски, — добавила мисс Шейла таким тоном, будто это была вина Ильи, а не целенаправленная политика руководства на протяжении последних восьми лет. Да в «Мэдисон-сквер-гарден» плюнуть негде — обязательно попадешь в кого-нибудь из славян. — У меня просто квартира, — попытался отбиться Илья. — Там нет места для новичка. — Вы живете в четырехкомнатных апартаментах, — парировала мисс Шейла. — С тремя ванными и отдельной прачечной. Я проверяла на Zillow. — Моя квартира есть на Zillow? — изумился Илья. Проигнорировав это вопиющее нарушение частной жизни, мисс Шейла продолжила: — С вами кто-то живет хотя бы в одной из трех свободных спален? — Соседей нет. Гости — да. — Илья попытался бросить на нее сальный взгляд, но мисс Шейла была кремнем. — Гостей вы всё равно сможете принимать, — невозмутимо ответила она. — Никто не ждет от вас монашеского образа жизни, мистер Розанов. Мы все всё прекрасно понимаем. Но этот бедный ребенок ни слова не знает по-английски. Илья видел записи игр этого новичка: парень прямо из какого-то блядского сибирского шахтерского городка, ростом метра под три, с такой щетиной, что бриться ему приходилось, наверное, лет с семи. И его убийственный щелчок как-то не вызывал у Ильи приступов острой жалости. — Моя подумать? — предпринял он последнюю попытку на ломаном английском. Мисс Шейла пододвинула к нему по столу стопку распечаток. — Подумайте, пока будете это подписывать, — сказала она. — Инициалы ставьте в желтых окошках. Когда он выходил из кабинета мисс Шейлы, телефон в кармане спортивных шорт завибрировал. Одна короткая вибрация — значит, ватсап. Илья, разумеется, был образцом невозмутимости и никогда бы не опустился до такой глупости, как судорожно шарить по карманам из-за какого-то блядского уведомления. Но телефон едва не выскользнул у него из пальцев, когда он поспешно его выудил. Джейн: «Буду в Бостоне в следующем месяце. 4-9 октября. Встретимся?» Шейн бывал в Бостоне каждый октябрь. Ежегодное собрание Североамериканского общества чего-то-там-невероятно-скучного. Гребаное НМО, как-то пожаловался Шейн, слегка замявшись. Кажется, он даже не замечал, что каждый раз, когда врал (а лгать ему было стыдно, потому что он был хорошим канадским мальчиком, воспитанным как надо), предательский румянец высвечивал его веснушки еще ярче. Так что чем бы ни была эта бостонская конференция, к НМО (что бы это, блядь, ни значило) она не имела никакого отношения. Зато это был отличный повод для Шейна каждый октябрь летать в Бостон, и Илья уж точно не собирался воротить нос от такого подарка. Выдержав тщательную, выверенную паузу — он отсчитал ровно сто секунд, — Илья отправил в ответ эмодзи с большим пальцем вверх. ~ Тремя годами ранее, зябким ноябрьским вечером, Илья раздраженно затягивался сигаретой, зажатой между большим и указательным пальцами, стоя перед автоматическими дверями с табличкой, утверждавшей, что они ведут в отделение неотложной помощи Медицинского центра Университета Макгилла. Он был настолько взбешен, что едва услышал шипение раздвигающихся за спиной створок. — Вот что я тебе скажу, — мрачно процедил он, обращаясь к Марло. — Если этот хуесос еще раз решит, что может калечить моих парней, я отправлю его по почте его мамаше в маленькой коробочке. По кусочкам. — Скорее уж в большой коробочке, — философски заметил Марло. — Ну, если смотреть на вещи реально. — Ладно, — согласился Илья, подкрепляя свои слова глубокой затяжкой. — В следующий раз я пошлю его матери в коробочке среднего размера. Экспресс-доставкой. — Э-э, — раздался чей-то голос, — вообще-то здесь нельзя курить. Когда Илья, недовольно зыркнув, обернулся, он увидел стоящего позади мужчину в ярко-зеленой хирургичке. Поверх была накинута расстегнутая серая вязаная кофта, открывавшая широкую грудь, а на мускулистой шее болтался шнурок с запаянными в пластик бейджами. Его симпатичное лицо выражало крайнюю степень раздражения — так мог бы выглядеть очень пушистый котенок, которого подняли за шкирку. Сам того не желая, Илья скользнул взглядом по темным волосам: достаточно длинным, чтобы их можно было зачесать со лба за уши. — Da? — протянул Илья, нарочито утрируя акцент. Губы парня сжались в тонкую линию. Он ткнул большим пальцем себе за спину, указывая на автоматические двери. Стекло было щедро оклеено крупными наклейками, на которых по-английски и по-французски черным по белому значилось, что слоняться без дела и курить в этой зоне строжайше запрещено. — Ноу инглиш, — отрезал Илья. Парень закатил глаза: — Да плевать. Какая разница, что ты подвергаешь опасности тяжелобольных пациентов внутри, верно? Марло, как и следовало ожидать, это проняло. Он ткнул Илью локтем в бок и зашипел: — Слушай, может... Илья демонстративно затянулся, проигнорировав одноклубника. По позвоночнику пробежала знакомая искра — точно такое же чувство он испытывал за миллисекунды до вбрасывания, когда точно знал, что выиграет точку, потому что он быстрее, умнее и злее. Он вразвалочку двинулся к недовольному канадцу, нарочито растягивая шаг. Ему хотелось, чтобы этот парень оценил его мощную фигуру, затянутую в дорогой костюм; кожаные туфли ручной работы, на которых не было ни единой царапины, потому что Илья надевал их только в дни матчей; и усыпанную бриллиантами булавку для галстука, которой он побаловал себя в честь завоевания «Колдера». Мужчина не отвел взгляда. Люминесцентные лампы, вмонтированные в бетонный козырек над их головами, резче обозначили темные тени усталости под его глазами. Его губы чуть приоткрылись, и Илья опустил сигарету, небрежным жестом поправив манжеты, чтобы блеснуть краем часов — новеньким Breitling от спонсорского контракта, подписанного три года назад, после его первого Кубка. Рот парня открылся еще шире, и он выдал: — Если попытаешься зайти внутрь с зажженной сигаретой, получишь штраф в пять тысяч долларов. — Пиздишь, — тут же парировал Илья. Канадцы, конечно, психи, но не до такой же степени. — Канадских долларов, — уточнил сзади Марло. — Ебанутая страна, — резюмировал Илья. — Это всего лишь одна сраная сигарета, от того, что постоишь рядом, рак не подхватишь. — Не знал, что вы еще и врач, — саркастично отозвался мужчина. — И еще — хотя не верится, что это вообще нужно объяснять: если зайдешь внутрь и попытаешься затеять драку, последствия будут куда серьезнее штрафа. — Вызовешь охрану? — небрежно бросил Илья. Теперь он стоял достаточно близко, чтобы заметить: доктор был с ним почти одного роста. Не такой широкоплечий, конечно, но сложен был крепко. Ткань медицинских брюк плотно облегала бедра, а мерзкий флуоресцентный свет только подчеркивал рельеф квадрицепсов. Качок? Если да, то его тренировки на ноги, блядь, определенно работают. — В этом не будет нужды, — спокойно ответил доктор. Илья поиграл бровями: — У-у, — протянул он. — Я прям... э-э, как это по-вашему... — И уже по-русски закончил: — жду, когда ты упадешь на колени и отсосешь мне. — Внезапно проснулась совесть? — ровным тоном предположил канадец. Марло фыркнул. — Да ладно тебе, чувак, — сказал он, подходя ближе и хлопая Илью по плечу. — Давай не будем злить его еще больше. Извините, док, мы просто ждем новостей. Нашего приятеля оперируют. Взгляд доктора смягчился. — Спросите у Винни на ресепшене, — ответил он. Выдержал небольшую паузу, сделал чуть неровный вдох и добавил: — У нас лучшая травматологическая бригада в провинции. Джеки сегодня за главную, и она гоняет их как матросов. Ваш друг в надежных руках. — Спасибо, мужик, — кивнул Марло и направился к автоматическим дверям. Выждав пару секунд и устроив из тушения сигареты настоящий театральный перформанс, Илья последовал за ним. Он чувствовал, как этот темный взгляд буравит его спину между лопаток. Обернувшись, чтобы бросить последний нарочито небрежный взгляд через плечо, он увидел, что доктор всё еще смотрит им вслед, подозрительно сведя брови к переносице. Поскольку Илья рассчитывал на реакцию из разряда «отвисшая челюсть», это выражение лица заставило его на секунду задуматься. О чем они с Марло говорили, когда двери только открылись? Ах да. — Он думает, что мы из мафии, — заключил Илья. — Это потому, что ты выглядишь как пижон, Роз, — тут же отозвался Марло. — Такое чувство, будто ты эту рубашку с моего деда снял, перед тем как его ограбить. — Это дикий шелк, — фыркнул Илья. — У вас, североамериканцев, просто нет вкуса. Никто из вас ни хрена не умеет одеваться. Мне уже неловко вечно затыкать вас за пояс. Постарайтесь хоть немного соответствовать, окей? Леклер налетел на них как гребаная летучая мышь ровно в тот момент, когда они подошли к стойке, чтобы заговорить с тем самым Винни — очкастой каланчой в медицинской форме, усыпанной какими-то странными желтыми одноглазыми существами. — Розанов! Марло! Какого хуя вы, два долбоклюя, здесь забыли? Отбой через полчаса! — Как там Дакси? — спросил Марло. — Сказал, что без храпа Розанова будет спать как убитый, — сообщил Леклер. — У тебя две минуты: делаешь фотку для его девчонки в качестве доказательства, что он жив, и пулей дуешь обратно в отель. Усёк? Но в итоге Илья отправил Марло в отель одного, а сам просидел с Дакси до тех пор, пока его девушка (она всё еще жила в Торонто после его прошлогоднего обмена — видимо, возникли какие-то проблемы с визой) не смогла взять билет на первый же утренний рейс Porter Airlines. К девяти утра она уже должна была прилететь в Монреаль. — Хочешь, останусь? — предложил Илья. Дакси фыркнул, затем застонал и поднес здоровую, свободную от капельницы руку ко лбу. Там, посреди наливающегося багровым синяка, уже начала вздуваться шишка размером с гребаное яйцо Фаберже. — Вали, — пробормотал Дакси, едва ворочая языком. — Мой нежный голосок тебе не по душе? — усмехнулся Илья. — Чувак, ты пиздец как храпишь, уж извини за прямоту, — выдал Дакси. — Твои девчонки тебе нагло врут. Наверное, боятся задеть твое ранимое эго. Уходя, Илья щелкнул выключателем, врубив в палате слепящий верхний свет, и усмехнулся про себя, услышав возмущенный, полный боли вскрик Дакси. Спустившись в лобби больницы, он уже собирался нырнуть в какой-нибудь тихий угол, чтобы вызвать такси, как вдруг заметил взъерошенную темную макушку. Парень склонился над стойкой, о чем-то болтая с Винни-с-ресепшена, и Илья почему-то понял: нужно остановиться. — ...просто убитый, — донесся до него голос Винни. Он поправил очки на переносице большим и указательным пальцами, растопырив их буквой V — точь-в-точь как злодей из тех странных мультиков, которые любил смотреть Марло со своей девчонкой. — Ты ведь после ночной смены, да? — Всё норм, — ответил темноволосый доктор. Он что-то быстро строчил ручкой, полностью сосредоточившись на сложенном листе бумаги. — Только от тебя такое и услышишь, — вздохнул Винни с явным восхищением. «Да еб твою мать», — раздраженно подумал Илья. Впрочем, Винни можно было понять: с этого ракурса Илья прекрасно видел, как зеленые медицинские брюки внатяг обхватили на удивление крепкую, накачанную задницу. Может, этот симпатичный веснушчатый доктор с отличным задом еще и на коньках кататься умеет? Дакси как-то затирал, что всем канадцам выдают коньки еще при рождении — по федеральной программе соцобеспечения. — Да не только я, — рассеянно отозвался доктор. — Все ординаторы берут ночные смены. Какая хорошая ручка. — Это MUJI, — пояснил Винни. — О! — доктор щелкнул кнопкой, пряча стержень, и принялся разглядывать ручку с неподдельным интересом. — Мягко идет, — тихо пробормотал он и щелкнул еще дважды. — Не знаешь, их можно заказать? Ну, в смысле, онлайн? Винни подпер подбородок ладонью: — Оставь себе. У меня их целая коробка. Доктор в ответ улыбнулся. Илью аж тряхануло, словно его на полной скорости впечатали со спины в борт. Что за херня. — Спасибо, — искренне поблагодарил доктор. — Это очень щедро с твоей стороны, Винни. Перевести тебе за нее деньги? — Из-за двух баксов? Ну, валяй. Или можешь угостить меня кофе. Винни пару раз похлопал ресницами, чтобы до собеседника уж наверняка дошло. Илья уже шагал через холл, когда осознал, что делает нечто объективно безумное. Возможно, Дакси был не единственным, кто получил сотрясение от защитников «Метрос». Но прежде чем он успел выкинуть что-нибудь по-настоящему тупое, распашные двери с грохотом отворились. В лобби влетел кто-то в желтом одноразовом халате, перепачканном кровью, и заорал: «ХОЛЛАНДЕР, ТВОЙ ВЫХОД!» Доктор сорвался с места и помчался к дверям так, словно сдавал спринт. В ту же секунду Илья почувствовал, как чья-то рука мертвой хваткой вцепилась ему в шею, и услышал шипение Леклера: — Надеюсь, Розанов, у тебя есть охуенно веская причина нарушать отбой. ~ Илья звонит повару-диетологу, который составляет ему меню, и велит в обозримом будущем привозить двойные порции; просит уборщицу подготовить в четверг гостевую спальню и забить ближайшую ванную ватными палочками, бумажными салфетками и чистыми полотенцами; и поручает консьержу сделать дубликат ключей от квартиры. На этом с делами покончено. Свой первый сезон Илья провел в подвале у Беррьена, где его каждое утро будили в шесть часов: примерно четыре тысячи детей Беррьена и целая армия его собак с грохотом неслись на кухню завтракать. Совместный словарный запас Мари-Луизы и Ильи на тот момент составлял около двенадцати английских слов, и те в основном касались хоккея. Поэтому они изобрели сложнейшую систему пантомим, с помощью которой Илья — по большей части из рук вон плохо — выполнял работу по дому в качестве компенсации за то, что сжирал неприличное количество еды и оставлял после себя горы вонючей одежды. Будь Илья из тех, кто привык о чем-то париться, он бы, возможно, и побеспокоился за своего новичка. Но он не из таких, поэтому ему абсолютно плевать. Пацан либо справится, либо отправится в фарм-клуб в Провиденс, и ни один из этих исходов никак не зависит от того, насколько мягкий матрас в гостевой спальне Ильи. За день до начала тренировочного лагеря, дожидаясь окончания бесконечного приветственного собрания руководства, он сидит перед своим шкафчиком с влажным полотенцем на шее и пишет Джейн: «че на тебе щас надето». «Какой к черту секстинг, я иду мыться перед операцией, придурок». «Мыться?» — переспрашивает Илья. Он представляет себе огромную круглую щетку с жесткой щетиной — вроде той, которой его уборщица драит раковину на кухне. «Я готовлюсь зайти в операционную», — отвечает Джейн. Илья тут же лезет в гугл, чтобы выяснить, что это вообще значит. «значит ты в хирургичке. и милой шапочке-сеточке?» «Иди нахер», — советует Джейн. «((( не могу, растяжка не та. покажешь пару поз из йоги?» Джейн ставит на его сообщение эмодзи с большим пальцем вниз. «Кстати, ставлю телефон на беззвучный. НЕ ВЗДУМАЙ присылать мне дикпики, пока я делаю это шунтирование». Двери раздевалки с грохотом распахиваются прежде, чем Илья успевает отправить в ответ пару грустных скобочек. — Это Розанов, — рявкает Леклер. — Розанов, это Погонин. Илья нехотя поднимается на ноги. — Здарова, — бросает он. Вживую пацан не кажется трехметровым гигантом, но он коренастый, с квадратной челюстью, одет в полосатое бело-желтое поло и джинсовые шорты с обрезанными, потрепанными краями на уровне колен. Вьющиеся волосы намертво прилизаны гелем к черепу. — Как жизнь? — спрашивает Илья по-русски. — Здравствуйте, сэр, я Владимир Андреевич, — выпаливает пацан на одном дыхании. — Сэром меня называют только те, кого я трахаю, — сообщает Илья, пожимая ему руку. — Зови меня просто Роз. ~ Два с половиной года назад, чудесным, по-весеннему бодрящим апрельским утром, Илья вышел на долгую пробежку, чтобы выкинуть из головы тот факт, что его гребаный цирк шапито с ебаными макаками вчера вечером слил игру «Метрос» в овертайме. Он полчаса кипел от злости, проклиная ленивые, ублюдские пасы Итконена, и почти не заметил, как свернул налево и выбежал к каналу. Но тут же очнулся. Навстречу ему, по другой стороне дорожки, бежал до абсурда красивый парень с темными, пропитанными потом волосами. Его черты лица показались Илье настолько знакомыми, что это отозвалось ударом в солнечное сплетение. Илья остановился и, тяжело и со свистом втягивая воздух, упер руки в бока. Доктор почти пробежал мимо, лишь повернув голову и едва заметно кивнув — видимо, просто из вежливости. Но затем до него дошло, кто перед ним; он резко затормозил, обернулся и во все глаза уставился на Илью. — О, — только и выдал он. Парень очень мило и неловко замялся на месте, пытаясь на ходу решить, стоит ли ему останавливаться. — Привет, — бросил Илья, когда стало очевидно, что необходимость принять решение ввела парня в ступор. — Привет, — отозвался доктор. — Э-э... ты... часто здесь бегаешь? Я тебя раньше... не видел. Как любой адекватный человек, на гостевых матчах Илья обычно пользовался тренажерным залом в отеле. Когда Дакси увидел, как Илья шнурует кроссовки тем утром, он так и бросил: «В тебя же 100% плюнут, но ладно, сам себе могилу роешь, Роз». Но поскольку альтернативой было пойти в зал отеля и с высокой долей вероятности забить насмерть кого-нибудь из своих же одноклубников 25-фунтовой гантелью, Илья предпочел выбраться на улицу. — Нет, — начал было Илья, но доктор вдруг нахмурился и приложил два пальца к своей брови. — У тебя кровь? — спросил он. — Ах, блядь, — пробормотал Илья по-русски. Он задрал край футболки, чтобы промокнуть бровь, которую Вишневски рассек ему накануне вечером. Когда он опустил серую синтетическую ткань, на ней остались бурые пятна. — Так лучше? — спросил он уже по-английски. Доктор уставился на него с нескрываемым ужасом. — Твои ребра! — потрясенно выдохнул он. — Какого черта ты бегаешь? — Не всё так плохо, просто... а, ты про то, что сверху прилетело? — отмахнулся Илья. — У тебя всё еще идет кровь, — отрезал доктор. — Что с тобой не так, блядь. Пойдем. Не говоря больше ни слова, он развернулся и начал взбираться по травянистому склону к дороге. — Пойдем, — бросил он через плечо, и Илья почему-то пошел за ним. Возможно, всё дело было в его властном тоне — так говорят люди, привыкшие отдавать приказы, ослушаться которых было бы абсолютной глупостью. Илья с самого детства, помотавшись по спортивным лагерям и сменив кучу тренеров, привык беспрекословно подчиняться такому авторитету. А может, всё дело было в крошечных шортах доктора. Темно-синих. Доктор был весь ровно-золотистым от загара, кроме кожи на внутренней поверхности бедер — ее Илья смог рассмотреть благодаря широким шагам, которыми парень поднимался по склону. Там кожа была светлее, с розоватым оттенком. Илье до одури захотелось впиться зубами в это бедро, как в спелое яблоко. Доктор взлетел по склону, пересек четыре полосы движения, прошагал половину пустынного квартала и ввалился в крутящиеся стеклянные двери высотки с гулким, как пещера, вестибюлем. — Невероятно, — бормотал он себе под нос. Еще что-то неразборчивое, а затем: — ...наверняка, блядь, пневмоторакс, — и снова череда ругательств. Его влажное от пота лицо поблескивало в свете ламп лобби, затем в лифте, а потом и в устланном ковром коридоре двадцать второго этажа. Зайдя в квартиру 2221, он щелкнул выключателем, скинул кроссовки и указал на полуоткрытую дверь. — Туда, — скомандовал он Илье. И Илья пошел, поражаясь собственной покорности. Какого хуя он творит? Какого хуя ты творишь? — спрашивал он себя, но ответа не находил. Дверь вела в ванную. Доктор велел Илье сесть на закрытую крышку унитаза и снять футболку. Илья сделал это нарочито медленно, чтобы доктор мог по достоинству оценить рельеф мышц, на который он угрохал десять лет. Но вместо того, чтобы впечатлиться, доктор достал из ящика пару зеленых нитриловых перчаток, натянул их, опустился на колени между ног Ильи и принялся ощупывать края синяка, вздувшегося за ночь на его ребрах. Доктор нахмурился. — Здесь больно? — спросил он. — Нормально, — ответил Илья. — Я вижу отпечатки отдельных костяшек, — сказал врач. — Вот здесь, и здесь. Очевидно, кто-то долго тебя мудохал, так что прекращай строить из себя, блядь, стоика и говори, если чувствуешь боль при нажатии. Если, конечно, не предпочитаешь проткнуть легкое и медленно захлебнуться насмерть собственной кровью. — Это у вас такая типичная канадская манера общения с пациентами? — поинтересовался Илья. — Врачебный такт, — коротко поправил врач, а затем надавил на что-то так, что Илья резко втянул воздух сквозь зубы. — Ладно, сделай глубокий вдох и выдохни. Илья послушался. Несмотря на боль в ребрах (командные врачи уже заверили его, что перелома нет, просто выглядит жутко) и зудящий дискомфорт от засыхающей на брови крови, его охватило очень странное и приятное чувство. Будто он лежал в горячей ванне, а кто-то красивый и голый склонился над ним со стаканом прохладного мятного чая. Он смотрел сверху вниз на врача, стоящего на коленях между его ног и хмурящего брови, пока тот сильными пальцами методично прощупывал левую сторону его грудной клетки. На миг Илья представил, как проскальзывает большим пальцем меж этих серьезных, неулыбчивых губ и мягко надавливает на язык внутри. В маленькой ванной было тепло и густо пахло потом и каким-то лимонным чистящим средством. — Смещения нет, это хорошо, — наконец объявил врач, откидываясь на пятки. — Тебе явно наложили швы. Разве твой врач не говорил тебе поберечься? Илья выразительно пожал плечами. — Давай я обработаю тебе бровь, — сказал врач. — Или, может, предпочитаешь и дальше заливать всё кровью. — Какое гостеприимство, — заметил Илья. Врач поднялся и, пошатнувшись, выставил руку, чтобы опереться; до этого он так неловко стоял на коленях на кафельном полу, что нога, видимо, затекла. Его ладонь вцепилась в плечо Ильи. Руки Ильи рефлекторно легли ему на талию, чтобы поддержать. Под свободной футболкой скрывалась узкая и плотно сбитая талия. Врач поспешно отпустил плечо Ильи, пробормотав «извини», но Илья не убрал руки. Вместо этого он впился кончиками пальцев в его бока. Всего на секунду. Просто проверить, есть ли там за что ухватиться. Врач замер под его руками. Опустил голову. Илья наблюдал, как его зрачки расширяются, словно он прямо на глазах получал сотрясение мозга. Примерно тридцать секунд спустя врач лежал на кафельном полу, а Илья нависал над ним, проникая языком в его влажный, жадно хватающий воздух рот. Здоровой рукой — той, что не сбил в кровь о зубы Вишневски — он поглаживал твердеющий член врача прямо через крошечные синие спортивные шорты. «Что ты делаешь?» — поинтересовалась какая-то часть мозга Ильи, но, честно говоря, голос у этой части был не особо громким. На рейс в Бостон Илья успел, но лишь чудом. — Где ты, блядь, был? — спросил Дакси, когда Илья влетел в их гостиничный номер за полчаса до отправления автобуса. — Ты пропустил завтрак. — Долгая пробежка. Заблудился. Канадские улицы очень запутанные, — ответил Илья, стягивая футболку и скидывая шорты по пути в ванную. — Это что, следы от укусов? — пискнул Дакси, но Илья уже включил душ. ~ Владимир Андреевич всю дорогу до дома Ильи сидит в низком пассажирском кресле 918-го «Спайдера», не проронив ни слова. Был ли Илья таким же зашуганным в свой первый сезон? Представить такое просто невозможно: Илья всегда был самоуверенным мелким засранцем. — Держи ключи, — говорит Илья, когда они заходят внутрь. — Разувайся, ты что, блядь, животное? Пацан пятится и торопливо скидывает шлепанцы. — Извини, — бормочет он, густо покраснев. Вокруг него громоздятся две здоровенные спортивные сумки и жесткий чемодан таких размеров, что в нем легко поместилась бы крупная собака или небольшой человек. Весь этот багаж еле влез в машину Ильи. — Спасибо, — робко добавляет он, беря ключ. Телефон Ильи коротко вибрирует. — Твоя комната — вторая дверь налево, — говорит Илья малому, неопределенно махнув рукой в сторону коридора, и достает мобильник из кармана. Джейн: «Илюша, почему мне только что пришло письмо от DHL о том, что я должен расписаться за посылку?» Он усмехается про себя. Когда Илья поднимает глаза, пацан всё ещё мнется на месте. — Чего? — спрашивает Илья. — Это ваша девушка? — интересуется Владимир Андреевич. — Хочешь остаться с зубами к концу своего первого сезона? — обрывает Илья. — Не задавай тупых вопросов. Завтра первый день сборов. Я выезжаю в семь. Либо ты будешь готов к семи, либо поедешь на автобусе. Усек? «Я на этой неделе пашу по сто часов, — продолжает Джейн. — Мне некогда ехать домой и расписываться за посылку. Ты что, опять заказал мне дилдо? Господи, ну ты и извращенец». — Усек, — говорит пацан. — Еда в холодильнике подписана, — рассеянно бросает Илья, вбивая пароль большим пальцем. — У тебя аллергии ни на что нет? — Нет? — отвечает пацан, причем таким тоном, будто подобная мысль даже не приходила ему в голову. Илья не раз пытался доказать Шейну, что пищевые аллергии — это исключительно прерогатива загнивающего Запада, и вот оно, очередное подтверждение. Хорошие сибирские мальчики о пищевых аллергиях слыхом не слыхивали. А вот если Шейн хотя бы просто поднесет губы к киви, они тут же раздуются, как воздушные шарики. — Отлично, — говорит Илья. — А, и не трогай имбирный эль. «Не дилдо», — печатает Илья в ватсапе. — «За кого ты меня держишь? Я решил побаловать свою девочку, потому что ее киска всегда такая нежная и мокрая для меня». «Ты так же сказал, когда прислал мне дилдо», — отвечает Джейн. «То был подарочек для киски», — отправляет Илья. Находит эмодзи кота с глазами-сердечками и тоже отправляет. — «А это подарочек для тебя». В верхней части экрана появляется и исчезает, снова появляется и исчезает надпись: «Джейн печатает…» Илья так и видит смущенное лицо Шейна; то, как он строит из себя недотрогу, когда Илья над ним издевается; как дрожат его губы в попытке сдержать улыбку. Назваться Шейну «Илюшей» было просто гребаным гениальным ходом: каждый раз, когда это имя всплывает в ватсапе — обычно как прелюдия к очередной нотации, — Илье хочется залаять, как гребаной псине. «Вещь практичная, — добавляет Илья. — Тебе зайдет». — Я, пожалуй… э-э… пойду? — подает голос Владимир Андреевич. — А ты чего всё еще здесь торчишь? — спрашивает Илья. ~ Два с половиной года назад, безуспешно пытаясь найти в самолетном кресле позу, в которой отбитые ребра ныли бы не так сильно, Илья подключился к бортовому вай-фаю и сохранил номер Шейна в ватсапе как «Имя: Джейн, Фамилия: (монреаль)» — так он обычно записывал проверенные варианты на одну ночь. Их было не так много, как думали парни из команды; Илья не любил разбрасываться своим номером, да и найти кого-то на быстрый перепихон без обязательств по первому зову было несложно. Спрашивается, зачем он тогда дал свой номер случайному канадскому врачу? До этого он ни разу не оставлял телефон парням после секса. Повторять было слишком рискованно. Но Шейн, судя по всему, его не узнал. И глазом не моргнув, записал в контакты как «Илюшу». Честно говоря, он, скорее всего, реально принял Илью за мафиози: здоровенный, дорого одетый русский, весь в синяках — а что еще он должен был подумать? И он просто не мог не заметить сбитые костяшки, учитывая, что Илья засунул ему чуть ли не в глотку два пальца с этой самой руки. А когда их языки сплелись — пока Шейн тяжело дышал, постанывал и влажно посасывал — он наверняка нащупал пустоты на месте двух выбитых зубов Ильи. В то утро Илья кончил дважды: первый раз — Шейну в складку между бедром и пахом, а второй — на поясницу, просто чтобы посмотреть, как сперма стекает в ямочки над ягодицами. И тем не менее, сидя в самолете, он чувствовал, как член отчаянно дергается, требуя третьего раунда. Наверное, именно поэтому у Ильи и хватило дурости дать Шейну свой номер: из-за чистейшего, неразбавленного возбуждения такой охуительной пробы, что оно ударило Илье по венам в первые же секунды их знакомства. «это илюша ))» — единственное сообщение в их чате. Отправлено в 9:27 утра. Две синие галочки. Писать что-то еще не было ни малейшего смысла: Илья не появится в Монреале еще несколько месяцев, разве что обе команды выйдут в плей-офф. А «Метрос», откровенно говоря, играли совсем не так, будто им вообще светит постсезон. Илья, не привыкший позволять суровой реальности обламывать себе кайф, сидел и лениво фантазировал о том, как было бы охуенно вынести «Метрос» всухую, а потом взять тачку и погнать в тесную однушку Шейна. Квартирку, где обитала, кажется, тысяча диванных подушек и ни единой картины или фотки на стенах. Может, он трахнет Шейна на полу, а может, прямо на этих подушках — которые, стоит признать, были как на подбор мягкими и идеально пухлыми, словно венец эволюции диванных подушек. И пока Илья пытался представить, какие стоны его член способен выбить из этого красивого горла, на экране высветилось: «Джейн печатает…» Потом исчезло. Появилось снова. И наконец: «Джейн была в сети сегодня в 11:53». Илья ухмыльнулся своим мыслям. — Табернак, — окликнул его Марло через проход. — Выглядишь как гребаный серийный убийца, Роз. ~ В первый день сборов Илья заходит на кухню в половине седьмого утра и застает там Владимира Андреевича. Тот, как гребаный вампир, стоит в полутьме над раковиной и ест ложкой какую-то серую жижу из стеклянной плошки. Илья щелкает выключателем, зажигая верхний свет, и пацан шарахается, как таракан. — Доброе утро, — мычит малый с набитым жижей ртом. — Эм, Роз. — Доброе утро, Владимир Андреевич, — отвечает Илья. Чтобы как можно дольше оттянуть момент, когда придется давиться собственной порцией жижи, он начинает долгий процесс выдавливания двойного эспрессо из огромной кофемашины, оккупировавшей дальний край столешницы. Раньше Илья закидывался кофеином почти исключительно из банок с газировкой, пока не начал трахать Шейна, у которого были жесткие загоны по поводу правильной текстуры абсолютно любой еды или напитка. Илье же в основном было насрать, так что переключиться на кофемашину не составило труда. Это впечатляло большинство его одноклубников-идиотов: они свято верили, что навороченная кофеварка — необходимая приманка для женщин того калибра, которых, по их мнению, цеплял Илья. Илья, конечно, частенько спал с красивыми женщинами, но прелесть быть Ильей Розановым заключалась в том, что для этого ему не нужна была всякая тупая херня вроде кофемашин. Зато кофемашина именно этого бренда была ему жизненно необходима для того, чтобы Шейн, приезжая в Бостон, всё-таки оставался на завтрак. Когда Илья оборачивается, грея в ладони чашку с двойным эспрессо, пацан смотрит на него широко раскрытыми от изумления глазами — будто Илья только что показал фокус уровня распиливания ассистентки пополам. — Чего тебе? — ворчливо бросает Илья. — А можно... мне...? — мнется пацан. — Поменяешь хоть одну настройку — пальцы переломаю, — обещает Илья. Пацан, заикаясь, клянется, что в жизни бы не посмел. Илья показывает ему, как варить американо, а затем нехотя признается себе: пришло время жрать собственную жижу. Будь его воля, Илья бы завтракал банкой колы и сигаретой, но эту дурь из него жестко выбила Мари-Луиза Беррьен еще в его первый сезон. Серией саркастичных жестов она умудрилась доходчиво объяснить Илье, что он вечно уставший, потому что жрет мало белка по утрам. Скрэмбл из трех яиц и четыре куска цельнозернового тоста каждое утро, к сожалению, так сильно улучшили его показатели в третьих периодах во второй половине сезона, что Леклер отвел его в сторонку и сурово допросил, не хватило ли ему ума сесть на стероиды. Илья отправляет в рот ложку зернистой протеиновой массы. В контейнерах на этой неделе виднеются вкрапления черники. «Напомни, нахрена нужна черника?» — пишет он Джейн. «В ней антиоксиданты, — прилетает ответ через пару секунд. — Снижает окислительный стресс». И затем, как и следовало ожидать: «Знаешь, что еще снижает окислительный стресс?» Илья прижимает ложку языком к нёбу, чтобы освободить обе руки и быстро напечатать: «Ты пиздец какой душный. Тебе самому от себя не тошно?» Джейн присылает фотку: только грудь и рука, показывающая средний палец. Как и, наверное, в любой другой день своей жизни, Шейн одет в зеленую хирургичку и серую кофту на молнии. На груди вышито «Доктор Холландер» — прямо под странным логотипом. Шейн тогда жутко оскорбился, когда Илья не признал в нем эмблему какого-то пафосного канадского университета. «Прости, что обломал твои понты», — сказал тогда Илья. После этого Шейн полторы недели не отвечал на его сообщения. Илья очень долго разглядывает селфи. Раздвигает картинку пальцами на экране, чтобы рассмотреть сухую, покрасневшую кожу на костяшках Шейна, полоску бледной кожи на запястье, где он обычно носит Apple Watch, и торчащую нитку, выбившуюся из ворота хирургической рубашки. «Собирается на дежурство», — ставит диагноз Илья. Освещение не настолько паршивое, как от больничных люминесцентных ламп, так что, должно быть, он переодевается дома. «Пожалуюсь на тебя в медсовет. Жестокое обращение с пациентами», — отправляет Илья. А затем скрепя сердце удаляет фотку. «Если б ты когда-нибудь стал моим настоящим пациентом, я бы, наверное, пошел на убийство», — отвечает Джейн. «Ой, ошибочка вышла», — подкидывает Илья вариант защиты. «Ага, ой, рука соскользнула». Илья ухмыляется и вынимает изо рта ложку, которую всё это время придерживал языком. Тут раздается грохот. Он бросает быстрый взгляд и видит, что Владимир Андреевич устроил целое представление из распития своего американо: старательно смотрит куда угодно, только не на Илью, но из-за этой гипертрофированной непринужденности едва не разбивает кружку о каменную столешницу. — Извините, — заикаясь, бормочет пацан. Его здоровенные уши становятся пунцовыми. Илья вздыхает и убирает телефон в карман. — Владимир Андреевич, — произносит он, выскребая остатки жижи со дна контейнера. — Тебе нужно, блядь, расслабиться, а то словишь инфаркт и даже сборы не переживешь. Мы, хоккеисты — сплошь мудаки. Уж это-то ты должен знать. — Э-э, конечно, — неубедительно тянет пацан. Ну, когда-нибудь он этому научится. Или не научится, и его сошлют в Провиденс. Илья кидает ложку и пустой контейнер в раковину и громко хлопает в ладоши. — Chop chop! — командует он по-английски. — Пора выходить! ~ Два года назад от Джейн пришло сообщение. Была пятница, конец сентября. Илью отделяли считанные миллисекунды от того, чтобы натянуть краги, выйти из гостевой раздевалки и эмоционально, физически и (как он надеялся) метафизически уничтожить Скотта Хантера. Он уже держал телефон в руке, когда на заблокированном экране высветилось уведомление. Илья замер на месте с таким чувством, будто у него над ухом взвыла сирена воздушной тревоги. «Илюша, хочешь встретиться? Я на следующей неделе в Бостоне». Хотел ли он, блядь, встретиться? Илья зажал в зубах капу и натянул перчатки. Если бы кто-то сказал ему, что для завоевания еще одного Кубка нужно всего-навсего выпить костный мозг Скотта Хантера, он бы всё сделал голыми руками. Казалось, вместо крови по венам течет чистый адреналин. Когда в середине второго периода Леклер положил руку ему на плечо и прошептал: «Организуй-ка мне большинство», Илья с хищной ухмылкой перемахнул через бортик, будучи только рад услужить. Хотя Илья обожал доводить всех без исключения, особенное удовольствие ему доставляло бесить «Адмиралов». Те считали своим долгом защищать драгоценную честь их престарелого мудака-капитана, делая комично-очевидные попытки выбить Илье еще пару зубов. Илья умел вытягивать из них удаления с таким же изяществом, с каким Микеланджело высекал «Пьету» из куска мрамора. Илья забил дважды (один раз в большинстве) и выдал Итконену роскошный пас под перекладину на последних сорока секундах третьего периода. Это окончательно высосало остатки юношеской энергии из костей Скотта Хантера и вызвало разочарованные стоны под сводами арены. Все вечно ныли, что Илья играет грязно, но Скотт Хантер воспринимал всё слишком, блядь, близко к сердцу — как младенец, а не как самый старый человек в этом ебаном мире. — Хорошая игра, да? — елейным голосом поинтересовался Илья во время послематчевого рукопожатия. — В чем, блядь, твоя проблема? — рявкнул Скотт Хантер, пожимая ему руку. — Твоя команда — отстой, а мне пиздец как скучно, — ответил Илья. — И дам я тебе этот совет абсолютно бесплатно, просто потому что вы меня бесите: ваши новые защитники оставляют такие дыры, будто рассылают ебаные именные приглашения. «Дорогой капитан Розанов, добро пожаловать в нашу зону, забивайте, левая девятка открыта специально для вас». Лицо Скотта Хантера приобрело интересный зеленовато-красновато-коричневый оттенок — примерно такого же цвета добивалась племянница Ильи, когда решала смешать все краски разом. — Да ты... — сдавленно выдавил он. — Разве я не прав? — невинно поинтересовался Илья. — Нет! — прошипел Скотт Хантер. — Ты прав! Так что отъебись. Я просто пытаюсь исправить то, что изначально сломали в «Динамо». Эта жалкая попытка оскорбить родной город Ильи прошла абсолютно мимо кассы, потому что Илья не испытывал к Москве ни капли лояльности. Он бы с радостью умер, больше ни разу не ступив за пределы ее городской черты. Да и «Динамо» была дерьмовой командой. — Работай усерднее, — посоветовал Илья. — Пожалуйста. Ради меня. Скотт Хантер выглядел так, будто всерьез подумывал сорвать с Ильи шлем и размозжить ему лицо. Но в итоге передумал — может, артрит разыгрался? — так что Илья вернулся в гостевую раздевалку, разблокировал телефон и написал Джейн: «ага, когда?» — вместо того, чтобы просто скинуть адрес своего кондо и предложить пожить у него недельку, как ему на самом деле хотелось. «Во вторник?» «тогда до вторника», — ответил Илья. А затем, будучи джентльменом и не одобряя внезапный анальный секс без предварительного уведомления (какое хамство!), отправил эмодзи персика, баклажана и капель воды. И добавил смайлик с высунутым языком и знаком вопроса — на случай, если Шейн еще не уловил его планы на вечер. Выйдя из душа, Илья увидел ответ от Джейн: «Я предпочитаю не быть активом». Как будто Илья мог каким-то образом упустить те многочисленные намеки, которые указывали именно на это. Когда в августе Илья прилетал в Монреаль по делам спонсоров, и эта поездка случайно совпала с девятнадцатичасовым окном в графике дежурств Шейна, Илья сначала отсосал ему, а затем вжал лицом в груду тех самых неизменно идеальных декоративных подушек посреди крошечной, пустой гостиной Шейна. Он терся членом между ягодиц Шейна так долго, как только мог физически выдержать, не кончая — то есть около трех минут. Всё это время из губ Шейна короткими, срывающимися всхлипами вырывались хриплые стоны, будто он был настолько перевозбужден, что даже не мог нормально дышать. «Удивлен это слышать. Я бы даже сказал, шокирован», — ответил Илья. «Иди нахер». «Трахать буду я, надеюсь это понятно», — написал Илья. «Кстати, у тебя уши проколоты?» ~ Первая неделя тренировочного сбора сбивает Владимира Андреевича с ног, как грузовик. В то утро, когда Илья застает пацана за поеданием арахисовой пасты и сырой овсянки прямо из банки — и это после того, как тот уже умял свою ежедневную порцию жижи, — он звонит повару-диетологу. — Готовь на троих, — говорит Илья. — У этого новичка походу солитер, которого мне тоже приходится кормить. В конце недели Леклер и мисс Шейла вызывают его наверх для разговора. — Как там Поги осваивается? — спрашивает Леклер. — Нормально, — отвечает Илья, откидываясь на спинку стула и сцепляя пальцы на животе. Мисс Шейла смотрит на него крайне скептически; Илья пожимает плечами. — А что? С ним всё нормально. Тихий. Вкалывает. Честно говоря, даже живя в моей гостевой спальне, он доставляет мне меньше геморроя, чем Итконен в свой первый сезон. Леклер издает недовольный хмык, что означает согласие. — Отличное собрание, — подытоживает Илья. — Мы закончили? Он сбегает вниз по лестнице достаточно быстро, чтобы перехватить Марло на выходе из здания. — Эй, — окликает он его. — Ассистент капитана, для тебя есть работенка. — Иди на хуй, — тут же отвечает Марло. Илья пропускает это мимо ушей. — Пацану на следующей неделе нужно где-то пожить, — говорит он, тяжело опуская руку на загривок Марло. — Вы с твоей девчонкой приютите его и подсадите на свои странные мультики, да? Важный культурный обмен. — В последний, блядь, раз тебе говорю... — начинает Марло, явно закипая, так что Илья его перебивает. — Да знаю, да, да, — нетерпеливо отмахивается Илья. — Я мудак, я ни во что не ставлю твои хобби и личную жизнь. Само собой. Всё справедливо. Но ты возненавидишь меня еще сильнее, если на следующей неделе этот пацан не свалит из моей квартиры. Марло вздыхает и, поведя плечами, выворачивается из хватки Ильи. — Да заберем мы его, заберем, — ворчит он. — Но, Роз, чувак, тебе не кажется, что это уже перебор? Одно дело — устраивать ебаные секс-марафоны в свои первые пару сезонов, но каждый год? Мы для этого дерьма уже староваты. — Я никогда не буду для этого староват, — заявляет Илья, и он абсолютно искренен: если он когда-нибудь постареет настолько, что не сможет трахать Шейна, он надеется, что кто-нибудь просто пустит ему пулю в башку и избавит от мучений. Как пристреливают загнанную лошадь. Марло прищуривается: — Это из-за... ну, ты понимаешь? — спрашивает он, понизив голос. — Нет, — ровным тоном отвечает Илья. — Не понимаю. Из-за чего? — Та девчонка, — поясняет Марло. — Из Монреаля. Которой ты купил те серьги... Илья тут же отталкивает его от себя. — Не тупи, — отрезает он. — И проследи, чтобы Поги практиковался в английском. Без этого вашего французского дерьма. — Да-да, Роз, как скажешь, — отмахивается Марло. ~ Полтора года назад, под аккомпанемент майской грозы, Илья вяло собирал вещи для поездки в Москву, когда телефон завибрировал от звонка Джейн в ватсапе. — Алло, — бросил он, прижимая телефон ухом к плечу. — Привет, — отозвался Шейн. — Тебе сейчас удобно говорить? Если считать все предыдущие эсэмэски с вопросом, на связи ли он — а Илья считал, — то этот вопрос он задавал уже в третий раз. — Вас там что, гражданства лишают, если так не делать? — поинтересовался Илья. — «Пожалуйста, простите, вам сейчас удобно?» Шейн фыркнул, звук получился приглушенным и с помехами. — У тебя что, аллергия на вежливость? — спросил он. — Твою ж мать. — Да, — на полном серьезе ответил Илья. — Стоит слову «прости» слететь с моих губ, как они тут же распухают. Прямо как у тебя от киви. Он хмуро уставился на клубок зарядных кабелей, сваленных прямо посреди кровати, и всерьез задумался о том, чтобы вообще ничего из этого не брать. Но он ненавидел читать контракты с экрана телефона, а в России его ждала целая кипа бумаг, так что ноут придется тащить с собой. Илья раздраженно выдохнул сквозь зубы. — Что делаешь? — спросил Шейн. — Собираю вещи, — ответил Илья. Подцепив весь этот спутанный клубок проводов, он швырнул его в чемодан. — Завтра улетаю в Москву. — Точно, — спохватился Шейн. — Я и забыл, поверить не могу, что завтра уже девятнадцатое. Блядь, у меня, кажется, разбор клинического случая в среду... черт, где мой телефон. — В твоей руке, — подсказал Илья, и услышал, как в его собственном голосе растекается приторная нежность, словно ложка варенья в горячем чае. Гласные стали глубже и тягучее — с такой же интонацией его старенький дед обычно ворковал со своей крохотной морщинистой женой: «Аннушка, хватит суетиться вокруг детей, иди посиди со мной». — Я переключаю тебя на громкую связь, — рассеянно бросил Шейн. — У тебя уже есть планы, чем будешь заниматься в Москве? — Встречи, — ответил Илья. А затем — потому что он уже окончательно растаял; потому что в комнате было темно (гроза налетела так внезапно, что он не успел включить свет, а Шейн ненавидел верхнее освещение, и Илья уже начал отвыкать им пользоваться); и потому что Шейн, казалось, был чем-то отвлечен, — Илья не сдержался и продолжил: — Думаю, я вижу отца живым в последний раз. На том конце провода раздался какой-то сдавленный звук. — Илюша, — выдохнул Шейн. — Блядь. Мне так жаль. Он болен? Илюша. От этого имени даже кончики пальцев закололо. Никто не называл его так с тех пор, как он нашел тело матери. — Как это по-вашему, когда мозги усыхают? — спросил Илья. Он взял две пары туфель в защитных тканевых чехлах и закинул их в чемодан прямо поверх проводов. — Деменция, — тут же подсказал Шейн. — Он всё забывает. Даже то, что ненавидит меня, — с мрачной усмешкой произнес Илья. — Он превратил жизнь моей матери в ад, а теперь ему нужна только она. Но она мертва. И он звонит мне, спрашивает: где она, когда вернется, говорит, что хочет, чтобы она заварила ему чай, потому что горничная всё делает не так. Горничная, к слову, — моя мачеха, так что ее это жутко бесит, и она звонит мне жаловаться. Шейн принялся мягко вытягивать из него подробности: наняли ли ему сиделку? Что говорят врачи? Какое у него обычно настроение? И Илья позволил себе купаться в этой заботе, успокаиваясь под мерное журчание ровного голоса Шейна. У этой канадской врачебной манеры общения определенно были свои плюсы. — Что за встречи? — наконец спросил Шейн, и Илья почувствовал себя достаточно расслабленным, чтобы ответить: — Бесячие. Я буду... э-э, как по-английски называют того, у кого больше всех бабок и самый большой хуй, поэтому все вокруг пляшут под его дудку? — В английском нет такого слова, — сухо заметил Шейн. — И я уверен, ты об этом прекрасно знаешь. Сомневаюсь, что даже в русском найдется одно слово, которое вмещало бы всё это. «Пахан», — подумал Илья. И тут же сообразил, что между тем, чтобы позволять Шейну принимать его за скрывающегося мафиози, и откровенным враньем есть тонкая грань. Обучение Шейна русскому слову, обозначающему босса Братвы, опасно балансировало на этой грани. Поэтому, не дав Шейну шанса выучить это слово и не оставляя себе возможности поправлять его произношение — ведь раньше Илья так же не давал ему опомниться, когда учил произносить «Илюша» так же сладко, как это делала бы влюбленная девчонка, а еще «пожалуйста, выеби меня» и «плюнь мне в рот», причем так чисто, будто русский был его родным, — Илья быстро перевел тему: — Что тебе привезти? — Что? Да ничего, — ответил Шейн. — В Монреале пиздец как холодно, — задумчиво протянул Илья. — Может, тебе нужно новое пальто? — Если ты попытаешься подарить мне ебаную шубу, я больше в жизни тебе не отсосу, — пригрозил Шейн. Илья рассмеялся, делая вид, что это шутка. Но, представляя, как Шейн кутается в огромное соболиное манто — вроде того, в котором бабушка ходила на балет, когда он был маленьким, — Илья подумал о том, как от тепла на щеках Шейна проступит румянец. Взъерошенные темные волосы, россыпь веснушек на скулах и тот мягкий, влажный блеск в глазах, который всегда появлялся, когда Илья своими подначками и приказами доводил его до абсолютной покорности. «Плюнь мне в рот», — велел ему тогда сказать Илья по-русски, и Шейн не колебался ни секунды. — Уверен? — переспросил Илья. Он вдруг осознал, что слишком давно не смеялся; и голос прозвучал слишком глухо. — Какой же ты, блядь, извращенец, — изумленно выдохнул Шейн. — Я просто не хочу, чтобы ты мерз, — сказал Илья. — Когда меня нет рядом. Шейн рассмеялся. Секунду спустя Илья всё же смог выдавить из себя смешок в ответ. Но при этом член стоял колом, а сам он был ошарашен внезапным осознанием: он скучал по Шейну до парализующей боли, и от силы четверть этого чувства можно было списать на желание засадить ему в этот роскошный рот. В тот момент ему до одури захотелось попросить Шейна полететь в Россию вместе с ним. Чтобы тот был его красивым, благоразумным парнем, держал за руку на всех этих блядских, идиотских встречах с банком, агентом, братом и мачехой. Чтобы позволял Илье в конце дня класть голову ему на колени и гладил бы по волосам этими своими осторожными движениями, которые каким-то непостижимым образом жутко успокаивали, но не превращали прическу в воронье гнездо (настоящее колдовство). Чтобы он говорил с врачами и помогал Илье осознать, что происходит с омерзительным, гниющим мозгом его отца. Илья тогда на пару секунд реально сказал себе: «Сделай это. Хоккей — это весело, но это просто игра. Можно играть и в другие игры. Кроме него, никого больше нет». — С чего бы мне везти тебе шубу? — вместо этого фыркнул Илья. — Ты даже серьги носить отказываешься. — Они же весят целую тонну, — возмутился Шейн. — Если я их надену, то вообще работать не смогу, они слишком отвлекают. Не люблю постоянно чувствовать, где находятся мои мочки. — Вы, люди Запада, ни черта не смыслите в портативных инвестициях, — заметил Илья. — Если придется бежать из страны при смене режима, что ты будешь делать? Свернешь свою квартирку в трубочку и запихнешь в рюкзак? — Охренеть, ты сейчас звучишь точь-в-точь как моя бабушка, — сказал Шейн. — Ее мать зашила кучу ювелирки в швы одежды, когда их отправляли в лагеря для интернированных. Она всегда говорила, что только благодаря этому ее брат смог оплатить учебу в колледже после войны. — Вот видишь, — удовлетворенно кивнул Илья. — Очень умная женщина. Тебе стоит к ней прислушиваться. В какой-то момент этого разговора Илья осел на пол рядом с кроватью. Он смотрел в огромные окна, почти не замечая бушующей снаружи бури; но пока Шейн рассказывал ему очередную историю о своей прагматичной, не терпящей глупостей бабушке, Илья наблюдал, как вспышки белых и фиолетовых молний разбивают черное небо над Бостоном на тысячи осколков, словно витражное стекло. И отчаянная потребность быть рядом с Шейном почти полностью переместилась из паха куда-то в грудь. «Какого хуя ты творишь?» — спросил тогда себя Илья. Это был первый раз, когда он позволил себе признать: возможно, это нечто большее, чем просто регулярный перепихон. ~ По дороге домой Илья сообщает Владимиру Андреевичу, что тот переезжает в гостевую спальню Марло. Пацан выглядит абсолютно выжатым: глаза слипаются, голова то и дело мягко бьется о стекло пассажирского окна, но от этих новостей он резко выпрямляется. — Я что-то сделал не так? — тут же пугается он. — Что? — хмурится Илья. — Нет, просто мне нужна моя квартира в полное распоряжение на недельку. Я типа должен помогать тебе практиковать английский, но это пиздец как скучно, и я не хочу. Для тебя будет куда больше пользы пожить у Марло с его девчонкой. Она бразильянка, по-французски ни бум-бум. — То есть это не... не насовсем? — осторожно уточняет Владимир Андреевич. — Не потому, что я вас уже достал? — Само собой, ты меня уже достал, — заявляет Илья. — Вчера ты сожрал целую пачку хлебцев Wasa. Какого хуя вообще? Они же на вкус как ебаные опилки. — Но у вас же в кладовке их коробок десять? — недоумевает Владимир Андреевич. — Уже девять, — поправляет Илья. Телефон Ильи, закрепленный на приборной панели, один раз вибрирует и загорается, показывая экран блокировки (селфи с того дня, когда Илья брал Кубок) и превью сообщения от Джейн в ватсапе: «Илюша, с чего вдруг мне пришло подтверждение от United, что мне повысили класс обслуживания?» Вжик. «Откуда у тебя вообще данные моей брони??» Очень тихо Владимир Андреевич произносит: — И-лю-ша, — читая по слогам непривычное латинское написание. Он заливается краской до самых корней волос. — Ой! — Если еще раз заглянешь ко мне в телефон, я тебе глаза голыми руками выдавлю, — обещает ему Илья. Владимир Андреевич вжимается в и без того низкое спортивное сиденье и закрывает глаза ладонью. — У вас в Сибири теперь такие манеры? — Простите, простите, — бормочет пацан. — Оно просто... прямо перед глазами высветилось. — Жить надоело? — холодно интересуется Илья. — Это можно устроить. — Простите, правда, — лепечет Владимир Андреевич. — Больше не повторится. Вжик. «Кстати, посылка от DHL сегодня пришла. Спасибо, что не прислал какую-нибудь мерзость». Илья невозмутимо продолжает: — В хоккейной команде нет такого понятия, как личное пространство. Мы проводим вместе почти каждый час каждого ебаного дня по ходу сезона. Будешь совать нос не в свои дела — наживешь врагов. А их у тебя и так хватает: в ту же секунду, как Бостон тебя задрафтовал, весь ебаный Монреаль тебя заочно возненавидел. Так что, может, стоит поменьше внимания обращать на то, с кем трахаются твои одноклубники, и побольше — на то, что им от тебя нужно при игре в меньшинстве. Из-под руки пацана доносится сдавленный звук. — Да, — говорит он. — В смысле... Да. Логично. — Вот пройдешь пубертат, и вообще всё обретет смысл, — участливо обещает ему Илья. — Ага, ага... эй! ~ Год назад, в ноябре, у Ильи выдался редкий сорокачасовой перерыв — никаких игр, только тренировки по желанию. В начале месяца Шейн хвастался в сообщениях, что у него намечаются так называемые «золотые выходные», и клялся, что проспит их от и до. Разумеется, этого не случилось. Уйдя со льда в Торонто, Илья прямиком отправился на последний рейс до Монреаля, а оттуда на такси — к дому Шейна. Менее чем через три часа после того, как он стер «Лифс» в позорную труху, Илья переступил порог квартиры Шейна, обхватил его шею одной рукой, подхватил под бедро другой и властно, глубоко проник языком в его рот. Губы Шейна были со вкусом зубной пасты. Он тихо, прерывисто дышал — ах-ах-ах, — а его пульс бешено колотился под ладонью Ильи. Бедрами вжав Шейна в стену, Илья почувствовал, как чужие пальцы зарываются в его волосы и крепко сжимаются, словно Шейн боялся, что иначе один из них — или оба сразу — просто улетит. «Я победил, что мне за это будет?» — вертелось на кончике языка у Ильи. Позорище, конечно: победа над такой жалкой командой, как «Лифс» в том сезоне, вряд ли тянула на подвиг. Вместо этого он стянул с Шейна мягкую футболку и треники, скользнул рукой ему в трусы и принялся нежно поглаживать головку члена, пока та не стала скользкой от выступившей влаги прямо у Ильи в ладони. Шейн издавал невнятные гортанные звуки — возможно, это было «пожалуйста, выеби меня» по-русски, вот только Илья не давал ему достаточно пространства, чтобы нормально вдохнуть и произнести эти слова. Отпустив член Шейна, Илья шагнул вплотную и, наклонившись, скользнул рукой между его бедер, за мошонку, к знакомой горячей, узкой дырочке — и нащупал предательскую влагу даже там. Илья содрогнулся всем телом. Он всё еще был при полном параде — в строгом костюме и накинутом поверх него шерстяном пальто, защищавшем от промозглой сырости Торонто. Он понимал: Шейн, должно быть, сходит с ума от возбуждения, раз до сих пор не наорал на него за неснятые ботинки и брошенные прямо на пол треники. Илья уже начал потеть от жары, но даже представить себе не мог, что сейчас отстранится. — Илюша, — выдохнул Шейн, дрожа под его руками. — Но это же моя любимая часть, — ляпнул Илья какую-то глупость. — У нас всего сорок часов, — ответил Шейн. Он положил руки Илье на плечи и, с невероятно красивым рельефом напрягая пресс, подтянулся вверх, чтобы обхватить ногами его бедра. Почувствовав, как их члены трутся друг о друга, Илья на мгновение буквально ослеп — его охватил какой-то безумный, всепоглощающий порыв природы, которого он до конца не понимал. А когда в голове немного прояснилось, он уже целовал Шейна с лихорадочной отчаянностью, вжимая его в матрас, который (как он знал) Шейн выбрал, перепробовав сотни вариантов. Прежде чем войти в Шейна, Илья успел снять с себя от силы полтора предмета одежды, и ботинки в их число не входили. Придя в себя после двух весьма приятных оргазмов, Шейн поджал ноги на кровати так, словно пол превратился в лаву, и приказал Илье пропылесосить путь от входной двери до спальни. Никакие уговоры, поглаживания и поцелуи не помогли Илье отмазаться от этой задачи. Но стоило ему убрать пылесос, как Шейн бережно протер его влажным полотенцем, а затем лег рядом и взял его обмякший член в рот, лаская до тех пор, пока Илья снова не возбудился. На это ушло минут пять. Эти ебаные веснушки; эти темные глаза, затуманенные слезами и похожие на вишни. В итоге за все свои «золотые выходные» Шейн проспал от силы часов двенадцать. В качестве извинения Илья прислал ему ящик — двадцать четыре банки — его любимого миндаля. ~ Шейн прилетает из Оттавы 3 октября, за день до начала своей конференции. Илья сбегает со сборов и мчится домой, успевая перехватить Шейна прямо на подземной парковке своего кондо. Илье требуется колоссальная сила воли, чтобы не накинуться на Шейна прямо в лифте по пути в пентхаус; он справляется с этим, лишь сверля взглядом немигающий глазок камеры наблюдения в углу кабины. Шейну нужно принять душ после перелета, это не обсуждается. К счастью, душевая кабина с эффектом тропического ливня в главной ванной Ильи достаточно велика для двоих. Они вываливаются оттуда где-то через час — с подушечками пальцев, сморщенными как изюм, и легким головокружением от обезвоживания — и отправляются грабить холодильник. — Будешь что-нибудь пить? — спрашивает Илья. — Имбирный эль? — И, не дожидаясь ответа, толкает по столешнице банку в сторону Шейна. Они едят сэндвичи, стоя у кухонного острова. Пока Илья запихивает тарелки в посудомойку, Шейн отлучается в ванную, а затем возвращается на кухню за вторым элем. — Тебе что-нибудь взять? — спрашивает он. Илья хочет стакан водки и сигарету, но понимает, что ни тому, ни другому не бывать. — Нет, — отвечает он, включая воду, чтобы сполоснуть нож, которым разрезал сэндвич Шейна на треугольники. Когда он закрывает кран, на кухне повисает какая-то странная тишина. Шейн стоит перед открытым холодильником. Илья видит, как тот медленно закрывает дверцу, так ничего и не достав. — Эль должен быть холодным, — говорит Илья. — Я закинул туда банки еще пару недель назад. — Кто такой Владимир? — ровным, безжизненным голосом спрашивает Шейн. Блядь. — А, — тянет Илья. Шейн продолжает давить: — Это его зубная щетка в ванной? — Шейн... — пытается встрять Илья. Шейн дважды моргает. Он не смотрит Илье прямо в глаза, а скорее щурится куда-то в его сторону. — Понятно, — говорит он. — Извини. Наверное, странный вопрос, да? Мы ведь никогда не обсуждали, что у нас... ну, типа эксклюзив и всё такое. Илья чувствует, как по позвоночнику прокатывается ледяная волна, придавливая его к земле, как гребаную букашку. — Не эксклюзив? — тупо повторяет он. — Мы никогда об этом не говорили, — произносит Шейн. — Потому что мы не эксклюзив, так ведь? — Что? — выдавливает Илья. — Эксклюзив, Илья! — срывается на крик Шейн, но тут же берет себя в руки. — Прости, — бросает он куда-то поверх левого плеча Ильи. — Я... я не должен был... это было грубо. Илья слишком сбит с толку, чтобы пошевелиться. Что за херня тут происходит? — недоумевает он. Шейн стоит без футболки, и, кажется, впервые это доставляет ему реальный дискомфорт: пока Илья пялится на него, он переминается с ноги на ногу и скрещивает руки на груди. — Конечно, мне нужен эксклюзив, — говорит Илья. — С кем мне еще трахаться? А тебе? Ты пашешь по сто часов в неделю, у тебя времени нет. — Я ни с кем не трахаюсь, но, полагаю, ты трахаешься с Владимиром — парнем, который здесь живет, — с ядом в голосе выплевывает Шейн. К Илье наконец возвращается способность двигаться. Он делает нелепый, отчаянный жест руками. — Владимир — ребенок! Ему восемнадцать, он не говорит по-английски, поэтому спит в моей гостевой спальне! Шейн перестает дергаться. Он наконец переводит взгляд с точки над плечом Ильи и смотрит прямо на него. — Подожди, Владимир — это твой новичок? Погонин, так? — Да, — тут же подтверждает Илья, чувствуя, как волна благодарности и облегчения затапливает всё его ебаное тело. И тут же осекается: — Погоди, стоп, откуда... Ведь Шейн знал, что Владимир — новичок. И Шейн только что назвал его Ильей. Шейн заливается такой густой краской, что Илья вдруг замечает веснушки, которых буквально никогда раньше не видел. — Я знаю, как важна для тебя анонимность, — очень натянуто произносит он. — По очевидным причинам — в лиге еще ни разу не было открытого гея. Я думал, ты даешь мне понять, что не хочешь... ну, знаешь, говорить об этом. Типа, намеками. — Намеками, — растерянно повторяет Илья. — Ну да, — Шейн начинает понемногу расслабляться. Очевидно, он уверен, что Илья успешно поспевает за его безумной логикой (ни хрена подобного). — Так что было бы неловко... ну... заводить разговоры о хоккее. Вот я и не заводил. — А хотел? — спрашивает Илья. — Вроде как? — неуверенно тянет Шейн. — Что бы там ни происходило с Итконеном в прошлом году, для тебя это наверняка был тот еще стресс. — Итси набрал семьдесят очков за сезон, — ошарашенно произносит Илья. — Объективно, не самый плохой результат. — Он правый крайний у лучшего центра лиги, семьдесят очков — это курам на смех, — парирует Шейн. — Погоди, извини, у него что... травма была, или... типа того? — Да нет, просто он дерьмовый хоккеист, — отвечает Илья. — Но ты и это знаешь. Откуда? Шейн прикусывает уголок губы. — Просто фанат, — говорит он. Он опускает взгляд в пол. Под взмахнувшими темными ресницами на щеках, словно звезды, рассыпаются веснушки. — Я... вроде как играл. В детстве. Пришлось бросить, когда нашли ДМЖП. — Это то, что вот здесь? — Илья проводит воображаемую линию по центру груди, прямо там, где между грудными мышцами Шейна виднеется бледный серебристый шрам. — Срединная стернотомия, чтобы закрыть дефект, да, — кивает Шейн. — Шрам уже сильно побледнел. Звучит как клише, но... хирурги, которые меня оперировали, спасли мне жизнь. Почему бы мне не захотеть так же помогать другим людям? К тому же, мне всё равно сказали, что путь в профессиональный спорт закрыт. У Ильи так сильно кружится голова, что ему приходится опустить подбородок на грудь. — Номер 24, Холландер, — бормочет он, крепко зажмурившись. — Молодежный чемпионат мира в Хельсинки. Весь турнир у тебя был совершенно дерьмовый бэкхенд, а потом... — Нормальный у меня был бэкхенд, — возмущенно перебивает Шейн. — Это была стратегия... — ...а потом тот победный буллит в ворота шведов, — заканчивает Илья. — Пиздец. Пиздец! Он резко выпрямляется, с грохотом швыряет на стол нож для хлеба (который всё это время почему-то по-идиотски сжимал в руке) и в несколько широких шагов пересекает кухню. Обхватив лицо Шейна ладонями, он заставляет его запрокинуть голову. — Шейн, — предельно серьезно произносит Илья. — Во-первых, я хочу, чтобы у нас был эксклюзив. Если трахнешь кого-то еще, я пиздец как расстроюсь. Во-вторых, я очень богатый хоккеист — ты в курсе, так что прекрати ныть, когда я покупаю билеты на самолет и дорогие подарки. В-третьих, ты всё еще катаешься? Сердце позволяет? — Да, — бормочет Шейн. — В-третьих, у меня лед в пятницу, — заявляет Илья. — Частная тренировка, нужно отработать кое-какие элементы. Ты пойдешь со мной. Шейн открывает глаза не сразу — видимо, он слегка ошарашен напором, — но мышцы под руками Ильи понемногу расслабляются. На лице Шейна расцветает легкая улыбка. — Ну ты и извращенец, — успевает выдохнуть он, прежде чем Илья впивается в его губы поцелуем. ~ Полгода назад, в середине апреля, Илья закончил ежегодный предплей-оффный разбор видеозаписей и решил: раз уж его команда так упорно хватает удаления за нарушение численного состава, то завершать тренировки они будут изматывающими челноками. Леклер не возражал. В этом плане он всегда был идеальным тренером для капитана Розанова — он знал, когда нужно отойти в сторону и не мешать Илье делать свое дело. — Челноки продолжаются, пока не научитесь нормально меняться! — рявкнул Илья. В ответ раздался дружный хор стонов. Кто-то пробормотал, что его сейчас вырвет. Ебаные нытики. — Роз, — бросил Марло, когда все товарищи по команде, еле волоча ноги, ввалились в раздевалку. — Это какое-то ебаное безумие, даже для тебя. — Я всегда абсолютно адекватен, — парировал Илья. — Ни хуя подобного, мужик, — пропыхтел Дакси, протискиваясь мимо. Итконен что-то пробормотал по-фински Лаппалайнену — одному из парней, которых они только что выменяли у «Каролины»; тот лишь пожал плечами. — Я пересмотрел записи всех наших игр в «Мэдисон-сквер-гарден» в этом году, — заявил Илья. — И вы, блядь... как бы это сказать... сборище конченых кретинов, которые не способны нормально смениться даже под угрозой расстрела. — Он ткнул пальцем в Итконена: — Итси, мое терпение висит на волоске. — Понял, Роз, — соврал Итконен. — Соберитесь, блядь! — проревел Илья. — Я хочу третий ебаный перстень! Если Скотт Хантер в этом году возьмет «Харт», это станет личной проблемой каждого из вас. — Ага, а я хочу жрать в ебаном Olive Garden, — пробормотал О'Нилл. Илья резко развернулся и указал на него пальцем. — Нилли, ты был не так уж плох. Заработал только одно удаление против «Адмиралов» в этом году — пять минут за попытку убить Картера. Меня это устраивает. Мы пойдем в Olive Garden. Это заявление вызвало в раздевалке одобрительный, пусть и вялый, гул, и все потянулись в душ. Илья воспользовался выдавшейся минуткой уединения и проверил телефон. За время тренировки ничего не пришло — впрочем, как и за несколько предыдущих дней. Так что он просто стиснул зубы и написал Джейн: «когда будут результаты распределения на стажировку?» Илья успел уполовинить свою вторую тарелку спагетти болоньезе, когда наконец пришел ответ: «29 апреля. Но у меня, наверное, ебаная аневризма лопнет еще до этого». Илья тут же отключился от всего, что происходило вокруг. «в "Оттаве" должны быть кончеными идиотами, чтобы не взять тебя». «К сожалению, это работает не так», — пришло от Джейн. И следом: «Я бы сказал спасибо, но почти уверен, что ты и впрямь считаешь Оттаву городом идиотов?» «скучным», — поправил Илья. «прямо как ты ))) идеальное совпадение». ~ Пока они укладываются в постели так, чтобы угодить Шейну, Илья сонно спрашивает: — Тебе понравился ланчбокс? — О! — Шейн, застигнутый врасплох посреди процесса сооружения из подушек оптимальной конструкции, вздрагивает. — Да, он классный. Мама раньше давала мне с собой обеды... ну, знаешь, всякие рисовые шарики и всё такое... э-э, в похожих коробочках. Илья с удовольствием отмечает про себя, что лицо Шейна слегка порозовело. — Он еще и с термоизоляцией, — говорит Илья. — Для супа. — Поверить не могу, что ты запомнил, что я люблю суп на обед, — бормочет Шейн, откидываясь на подушки. — Основа рациона, — по памяти цитирует Илья. Он немного ерзает, устраиваясь поудобнее, чтобы уткнуться лицом в изгиб мышцы между ключицей и грудью Шейна. От Шейна пахнет одновременно медицинской резиной и пудрой — так борются за первенство ароматы его многочисленных уходовых средств. А еще от него едва уловимо пахнет потом. Илье хочется слизать это всё с его кожи: каждую молекулу их общей соли, которой удалось уцелеть после совместного душа. Илье легко убеждать себя, что его полностью устраивает их формат — необременительные встречи, секс на расстоянии или как это там еще называется, — когда Шейн за сотни миль отсюда, а сам Илья занят попытками пасти стадо тупых малолетних придурков, за что ему платят миллионы долларов. Но когда они вот так лежат вместе, тесно прижавшись друг к другу в постели; когда во рту у Ильи вкус Шейна, а нос пощипывает от химических компонентов его дорогих кремов; когда его обмякший член касается волосатого, мускулистого бедра Шейна — Илья поверить не может, что был настолько туп, позволив им три года жить с ебаной международной границей между ними. — Я тут думаю, — тихо говорит Илья. — В конце сезона я стану свободным агентом. — Может, тебе стоит перейти в «Детройт»? — сонно бормочет Шейн. — Вы с Петровым отлично сыгрались в Сочи на левом фланге. И у них появилось место под потолком зарплат, раз Донахью уходит в Лос-Анджелес. — Лучше сдохнуть, — на полном серьезе отвечает Илья. Шейн коротко фыркает. — Нет, я не поеду в ебаный «Детройт», — продолжает Илья. — «Оттава» связывалась с моим агентом. Илья чувствует, как Шейн напрягается под его щекой. — Серьезно?! — уже менее сонно переспрашивает он. — И откуда у них столько смелости? Наверное, оттуда, что Илья сам сказал им о своей заинтересованности. Но Шейну он этого не говорит. — Они очень меня хотят. Еще бы. Они — дерьмовая команда, а я — лучший из ныне живущих хоккеистов. — Гретцки всё еще жив, — замечает Шейн. — Мудак. — Он почти такой же старый, как Скотт Хантер, — пренебрежительно отмахивается Илья. — Жду, что он со дня на день откинет концы. — Илюша, — с легким укором произносит Шейн. — Плохая идея? — спрашивает Илья, напуская на себя безразличие, которого и в помине не чувствует. — Теперь, когда ты в Оттаве на стажировке, это будет слишком странно? — Нет! — запинается Шейн. — Ну! Может быть? Нет! Уф. А чего ты сам хочешь? — В его голосе звучит досада, и он сам явно вымотан этой досадой, словно Илья — это кроссворд, который он никак не может разгадать. — Мы бы просто... продолжали в том же духе? — А затем добавляет сдавленным голосом: — Спать вместе? Эксклюзивно? — Нет, — говорит Илья. Он поворачивает голову и кусает Шейна за грудную мышцу. — Ты был бы... моим любовником. — О, — осипшим голосом произносит Шейн. — Типа... партнером? — Пресное канадское словечко для совершенно не пресных отношений, — ворчит Илья. — А это не будет странно? В смысле, мне плевать, знают ли об этом на работе, — рассуждает Шейн. Очевидно, он мыслит вслух; и Илья чувствует себя по-особенному уютно от того, что допущен наблюдать за работой этого тревожного мозга в режиме реального времени, да еще и с аудиокомментариями. — Вообще-то, я бы предпочел, чтобы на работе поменьше знали о моей личной жизни. Но мои родители очень много для меня значат. Я бы хотел, чтобы они знали. — Та бабушка, которая умная? — уточняет Илья. — Умерла, — говорит Шейн. — А с другой мы не общаемся. Когда детский невролог поставил мне диагноз, бабушка сказала папе, что я, наверное, просто «слишком японец», и что это вина мамы. Мне важны только родители. Полагаю, твой брат...? — Пусть горит синим пламенем, — отвечает Илья. Он целует Шейна в грудь. — Окей. Хороший план. — Он осторожно зажимает плоский коричневый сосок между указательным и средним пальцами и лижет его. — На сегодня закончили с планами? Шейн стонет, поднимая руку и обхватывая Илью за щеку. Илья целует маленький шрам над сердцем Шейна — с открытым ртом, поглаживая языком гладкую рубцовую ткань. — Илюша, — выдыхает Шейн. — Пожалуйста, выеби меня. — И он просит об этом по-русски, так сладко, что у Ильи просто нет ни единого шанса ему отказать. ~ Через восемь месяцев «Адмиралы» выиграют Кубок Стэнли, и Скотт Хантер — этот подтвержденный совратитель малолеток — отпразднует получение «Харта», облапав своего тайного парня в прямом эфире. Илья, с отвисшей челюстью и глубоко оскорбленный, будет смотреть на это вместе с родителями своего парня в гостиной нового дома Шейна в Оттаве. Шейн застрянет на операции еще на три часа и всё пропустит. Когда он наконец доберется домой, то обнаружит, что Илья и его мать всё еще не ложились: они будут сидеть над таблицей в экселе, прописывая четырехлетнюю стратегию. Стратегию, которая позволит Илье переехать в Оттаву, сыграть за Россию в Пхенчхане — «не то чтобы мне было не плевать, — скажет Илья Шейну, — но твоя мама считает, что так лучше для имиджа», — совершить каминг-аут, сохранить корпоративных спонсоров, а затем получить канадское гражданство как раз к Играм в Пекине. «Через брак это сделать проще простого», — скажет мама Шейна с нарочитой небрежностью, и хотя Илья будет с ней абсолютно согласен, он не позволит ей вносить этот пункт в таблицу — просто на случай, если Шейна это напугает. Но всё это будет лишь через восемь месяцев. А пока Илья спит в Бостоне, утопая в облаке тщательно разложенных подушек, положив голову Шейну на грудь и вслушиваясь в мерный стук его сердца. И он нихуя не храпит.