Защити

По пути в австрийскую Вену Иштван решает остановиться на пару дней при монастыре. Аббатом здесь служит его старый знакомый, поэтому никому не приходит в голову отказывать в гостеприимстве. По приезде — они оказываются в монастыре ближе к ночи — их с Эриком кормят постной едой и селят в просторной комнате в гостевом доме. Они не единственные путники, остановившиеся здесь — много людей спит в соседних залах. Иштван успевает пересечься с паломником, идущим на запад Империи, и перекинуться парой слов с торговцем, путешествующим в сопровождении двух суровых на вид охранников. Издалека он замечает нескольких бедняков, которых приютили на ночь, а рядом с монахами встречает студента из Пражского университета. Но, несмотря на толпу, в гостевом доме, как и везде в монастыре, тихо. Люди говорят мало и шепотом, только звук шагов эхом раздается в каменных коридорах. Колокольный звон обозначает время отхода ко сну и он же будит Иштвана поутру. На завтрак его приглашают в покои аббата. Отец Иоанн — венгерский дворянин, четвертый сын у своего отца, отправленный учиться в университет, потому что больше его девать было просто некуда. Иштвану он приходится родственником, но настолько же дальним, как и добрая половина венгерской знати. Их первая встреча была чистой случайностью. — Рад видеть тебя, мой мальчик, — аббат улыбается вошедшему. — Проходи, присаживайся. Я бы угостил тебя чем-то поинтересней, но сам понимаешь — пост. Они познакомились, когда после турецких набегов Иштван пытался найти свое место в этом мире — или не умереть с голоду — и попросился на ночлег при монастыре. Иштван помнит отца Иоанна жестким и амбициозным, только-только заполучившим пост аббата после многих лет внутрицерковной грызни. Но с годами он все больше походит на обычного старика: седого, уставшего, озабоченного уже не мирскими благами, а бессмертием своей далеко не безгрешной души. — Благодарю за гостеприимство, отче, — Иштван кивает, усаживаясь за стол напротив собеседника. — Надеюсь, я не слишком стесняю тебя своим неожиданным визитом. — Что ты, что ты! — аббат машет рукой. — Вовсе нет. Я только удивлен, что ты не в Венгрии. Когда я от тебя письмо получал? Год назад? Ты уже планировал вернуться. — Поменьше года… — задумчиво говорит Иштван. — Но с тех пор обстоятельства изменились. “Обстоятельства” появились полгода назад, отзываются на имя Эрик и ни слова не понимают по-венгерски. Иштван работает над этой проблемой — почти безуспешно. Отец Иоанн продолжает осторожно: — Ты, наверное, слышал: Милица Сербская признала себя вассалом османов… — Шлюха. — Тише, мой мальчик, ты все-таки в доме Господнем. Иштван понимает, что его здесь быть не должно. Да, он игнорировал войну с Сербией до поры до времени, но теперь в нее ввязались турки. Он должен был гнать коня к венгерской границе месяца три назад, как только первые новости стали доходить, но вместо этого он застрял здесь. И у него нет на это ни одной стоящей причины. — Что ж, видно, такова воля Божья, — вдруг пожимает плечами отец Иоанн, бросая расспросы, — чтобы ты был сегодня здесь. Иштван чувствует алчный подтон в смиренном голосе, и он рад перевести тему: — Тебе нужна моя помощь, отче? — Признаться, ты прав, — аббат делает глоток вина и немного смущенно отводит взгляд. — Я нуждаюсь в твоих навыках. Как бы это сказать… Ты ведь знаешь, я не стал бы просить о тех чудовищных вещах, которыми ты заработал себе славу — я молю Господа, чтобы Он помиловал твою душу… — Моей душе твои молитвы, как мертвому припарка, — закатывает глаза Иштван. — Ближе к делу, отче. — Мне нужен кто-то, кто умеет работать со слухами, — отец Иоанн поспешно крестится. — До меня дошли сведения, что в окрестных деревнях завелась ересь. И я бы очень хотел справиться с этой напастью до того, как о ней узнает Инквизиция. Конечно, ты тоже в накладе не останешься. — Ересь? — Иштван не может сдержать ухмылки. — На землях, принадлежащих монастырю? Я думал, они под защитой свыше. — Прекрати богохульствовать! — шипит Иоанн, краснея то ли от злости, то ли от вина, то ли от стыда. — Для нечистого не существует земных границ, он одинаково ненавидит и искушает всех, кто верует во Христа. Значит ли это, что Иштван полностью защищен от козней дьявола? Или же он, наоборот, уже поддался ему, сам того не заметив? Занимательный вопрос, который лучше оставить при себе. Они обговаривают предстоящее дело какое-то время, пока неспешно доедают завтрак. Еда, хоть и постная, но вполне хорошая: запеченный окунь, тушеные овощи, белый хлеб — свежий и мягкий, сушеные фрукты. Вино. Беседа плавно перетекает в обсуждение австрийской политики, потом в разговор о делах монастыря. Уже почти в самом конце аббат внезапно спрашивает, будто опомнившись: — К слову, что это за мальчишка, который приехал с тобой? Он… маловат для бандита. — Эрик, — коротко кидает Иштван. — Мой воспитанник. — Воспитанник?! — лицо аббата приобретает выражение крайнего недоверия и растерянности. — До слуги ему еще далеко, — поясняет Иштван. — Ты шутишь? — Иоанн вскидывает руки. — Господи помилуй, это же ребенок! Откуда ты его взял? Что ты собрался с ним делать? — Спокойнее, отче. Я обещал позаботиться о нем — вот и все. И кстати, не покажешь мне место, где можно поупражняться с мечом? Мальчишку нужно тренировать как можно чаще — иначе он никогда не научится. Но святой отец все не унимается: — Поверить не могу, что ты это всерьез. С твоим-то образом жизни, подумай: ты же загубишь его! Это морализаторство начинает надоедать. Отец Иоанн всегда таким был, но чем старше он становится, тем упрямее и наглее он начинает навязывать другим свои правила. Иштван произносит медленно, мягким и вкрадчивым голосом: — Если ты хочешь и дальше быть моим другом, тебе лучше не лезть в мои дела. Аббат захлебывается возмущением. Несколько долгих мгновений молчит, на лице отражается странная борьба. — Иштван… Если все дело в обещании, ты можешь оставить ребенка здесь. В монастыре ему найдется и кров, и работа. И уж конечно здесь он будет в куда большей безопасности. Не сказать, что он не думал об этом. Думал. Сбагрить Эрика куда-нибудь, вернуть себе прежнюю жизнь. Даже просить отца Иоанна думал. Когда-то этот человек помог Иштвану, и — как бы вульгарно то ни звучало — заслужил этим доверие. Да и мальчику, возможно, так будет лучше. — Если бы мне нужна была твоя помощь, — цедит Иштван, — я бы попросил. Аббат хрипло вздыхает и машет рукой: — Бог с тобой. Я не хочу больше тебя уговаривать. Только помрет мальчишка — поздно будет грех замаливать. — Не помрет. Иштван ведь не помер, так с чего Эрик должен? Однажды у него уже получилось не дать себя убить, и поэтому, без сомнений, он и дальше будет цепляться за жизнь изо всех сил. Они сухо прощаются с аббатом. Иштван покидает покои, какой-то монах указывает ему путь обратно к гостевому домику. Когда он выходит на улицу, около дверей монастыря его встречает Эрик. Судя по тяжелому дыханию, мальчишка прибежал сюда буквально пару мгновений назад. — Успел поесть? — спрашивает Иштван. Он оставил Эрика завтракать в общей трапезной в гостевом доме — к аббату его все равно бы не пустили. — Конечно, — уверенно отвечает. — Я надеюсь, тебя накормили нормально, а не сочли за попрошайку? — Что ты! — Эрик выглядит почему-то очень довольным. — Мне сказали сидеть за длинным столом рядом с какими-то торговцами: они без умолку болтали про налоги, и убытки, и пошлины — но я ничего не понял. Он говорит негромко — Иштван давно отучил его кричать, — но идет вприпрыжку, с трудом сдерживаясь, чтобы не побежать, размахивает руками и улыбается во все тридцать два. Что же так сильно развеселило его этим утром? — Сначала тренировка, — вместо расспросов Иштван спокойно объявляет план на день. — Потом ты остаешься в комнате и читаешь, а я займусь делом. — Понял! — подпрыгивает Эрик. Он любит учиться мечу, как любой мальчишка, но терпеть не может читать. Не сказать, что он глуп и грамота не дается ему — совсем нет. Но сидеть на одном месте для него сродни пытке: он ерзает на стуле, трясет ногами, отвлекается без конца. Доводит Иштвана до белого каления. Новость о том, что ему придется полдня потратить на это дело, обязана была расстроить парня, но он будто совсем не заметил ее. — Что произошло? — все-таки спрашивает Иштван. — Ты почему такой довольный? Эрик, словно испугавшись, вздрагивает и вжимает голову в плечи. Но следы веселости его все-таки не покидают: он продолжает улыбаться немного неловко и воровато оглядывается по сторонам: — Я… — он долго молчит, кусая губы, словно решает, что же ему сказать. Он так делает обычно, когда напортачил и понимает, что не отвертится. — Я подслушал, — сдается, наконец, понижая голос почти до шепота, — о чем ты говорил с тем священником. — Так-так… — Иштван чувствует, как тело напрягается, словно ощутив опасность, а голос становится нарочито легким и небрежным. — И как ты умудрился? Тебя же не должны были пускать в покои. Во дворе монастыря людей не очень много, и говорить здесь наверняка куда безопаснее, чем в тихих каменных помещениях, где каждый шорох отзывается эхом. Они заворачивают за угол гостевого дома и останавливаются у небольшого сарая. — Да ты не волнуйся, — Эрик переминается с ноги на ногу, — никто не видел. Я вообще сначала не за тобой шел, так… полазить кое-где интереса ради. А потом мне показалось, что я слышу твой голос. Пошел на звук и — бац! — нашел окно. — Шпана, — ворчит Иштван вполголоса, успокаивая себя. — Лучше б ты что-то полезное узнал, если уж решил так рисковать. Окна в покоях аббата выходят во внутренний двор. Туда не позволяется ступать никому, кроме монахов, и если бы Эрика там нашли, у Иштвана был очень нехороший разговор с отцом Иоанном. — Ну хочешь, я еще раз залезу? Подслушаю чего другого… — Нет, — выпаливает Иштван резко и с запозданием берет себя в руки. — Не сейчас. Когда мне понадобится, я скажу, а до тех пор — никакой самодеятельности. — Как прикажешь. Эрик по-прежнему выглядит вопиюще довольным. Пожалуй, Иштван впервые за все время, что они знакомы, видит этого ребенка таким. — А теперь, я надеюсь, ты ответишь мне, какая часть нашего с отцом Иоанном разговора так тебя развеселила. Эрик издает нервный смешок, опуская взгляд в пол. Щеки, уши и даже шея краснеют — он и до того заметно смущался, но теперь горит, как маков цвет. — Ну, я слышал, как вы говорили обо мне, — бормочет тихо и взволнованно. — Ты сказал, что я твой “воспитанник”. Вот. — И что? — до Иштвана, как обычно, не доходит. Когда дело касается Эрика, так случается частенько. Он все ждет, что это когда-нибудь изменится, но пока что подвижек мало. — Когда кого-то “воспитываешь”, это ведь так и называется. Разве нет? — Ты меня так никогда раньше не звал, — Эрик ковыряет землю носком ботинка. — И еще… еще, — он изо всех сил пытается сдержать улыбку, но у него не получается, — вы поссорились, когда этот священник сказал оставить меня тут. — И ты этому рад? — фыркает Иштван. — Что я едва не разругался с союзником? — Нет! — он машет головой, но тут же останавливается. — То есть да… Но не этому… Не важно! Просто… мне интересно, почему ты отказался. У Иштвана нет ответа на этот вопрос. — А ты хотел бы остаться? — Ни за что! — Эрик вскрикивает сразу, не думая. Не похоже, что он врет. Иштван раньше почти не задумывался над тем, хочет ли Эрик быть при нем. Готов ли он на самом деле жить той жизнью, о которой когда-то просил. Предпочел бы он что-то иное, если бы ему позволили выбирать? Конечно, никому нет дела до желаний безродного сироты: ни Иштвану, ни отцу Иоанну, ни кому-либо еще. Право на собственное слово не дается легко: его надо заслужить годами тяжелого труда, или купить большими деньгами, или выбить силой. У Эрика нет ни первого, ни второго, ни третьего. Но все же… — Ты можешь считать, — сухо произносит Иштван, — что я учитывал твое пожелание при переговорах. В том, как Эрик радуется, есть что-то теплое. В том, как он чуть ли не прыгает, красный от смущения, прячет взгляд, прикусывает нижнюю губу, чтобы справиться с глупой улыбкой — и это не помогает. Есть что-то приятное в том, что он не выбрал бы ничего иного, даже если бы мог выбирать. И это пугает. Неуместное тепло. Тоскливое. Опасное. Пробирается в душу, ступая мягко, тихо, аккуратно, как убийца с кинжалом в руке. — Я… эм… — Эрик бормочет что-то, перекатываясь с пятки на носок, и водит глазами туда-сюда, словно ищет что-то, — я… принесу мечи! Точно! Мы же собирались тренироваться? Я быстро! И моментально убегает, не дождавшись даже кивка. Энергии в нем хоть отбавляй, а вот ума… Теперь Иштван будет стоять и ждать его на том же месте, где они расстались, потому что иначе пацан просто не найдет его. Он ведь не догадался спросить, где именно на территории монастыря им разрешено тренироваться. Иштван чертыхается, прислоняется спиной к холодному камню стен монастыря. Смотрит в небо: безоблачная синева режет глаза, птичье пение до невыносимого громкое. Когда Эрик возвращается, он уже не прыгает — устал тащить снаряжение — но дурная улыбка с его губ так и не слезает. Они доходят до небольшого пустыря около забора, берут в руки деревянные мечи. Иштван не привык учить. Приходится вспоминать, с большим трудом выскабливать из блеклой памяти те дни, когда ему самому впервые дали в руки оружие. Ему было пять или шесть, когда отец повелел учить его. У них в замке жил приглашенный мастер, который тренировал еще братьев Иштвана, но именно его он с первого взгляда невзлюбил. Впрочем, может, так и было нужно? Может, если называть ребенка “бесполезный ублюдок”, он учится лучше? Иштван не пробует. Во-первых, его устраивают и темп, и прилежание, с которыми Эрик осваивает азы. Во-вторых, он не готов утверждать с уверенностью, что мальчишка ублюдок. Может и родной — кто его знает? Они заканчивают, только когда колокол звонит к обедне. Эрик, вымотанный и обливающийся потом, оседает на землю. Тяжело дышит, руки трясутся, ноги — тоже. Облизывает пересохшие от жажды губы. — Вставай, позже поваляешься, — командует Иштван. Эрик выдает что-то, смутно напоминающее “да, пане”, и поднимается. Ноги его едва держат, но оно и к лучшему. Неуемная энергия не будет мучить его во время занятий, требующих усидчивости. После обеда — в этот раз оба были в общей трапезной — они возвращаются в комнату. Иштван выдает Эрику псалтырь — самый простой материал для обучения грамоте, — и мальчишка начинает осторожно поскуливать: — Целых семь страниц?.. — Поноешь еще — будет двадцать семь, — огрызается Иштван. У него есть дела поинтереснее, чем каждый день умолять этого ребенка получать знания. Эрик киснет сильнее и с явной растерянностью заглядывает Иштвану в глаза: — Какой прок от того, что я каждый день читаю псалмы? Тебя ведь от них воротит. Лучше бы дал мне заточить оружие, почистить доспех или навести порядок в твоих вещах. Всяко полезнее было бы. — Позволь мне решать, что полезнее. Эрик пыхтит недовольно, но все-таки усаживается за стол, подпирает рукой щеку и придвигает псалтырь поближе. Спор на этом заканчивается — до поры до времени. Следующую часть дня Иштван проводит за аккуратными расспросами всех подряд обо всем подряд, что хоть немного касается его дела. Монахов — о существующих ересях, о том, как отличить ересь, об известных в ближайших землях течениях. Гостей монастыря — о странных слухах среди местных и о необычных проповедях, которые им доводилось слышать, проезжая мимо соседних деревень. Работающих тут же крестьян — о незнакомых монахах и паломниках, о подозрительных общинах в глухих деревнях, о старых капищах и недавно появившихся местах для собраний. Вернувшись под вечер в свою комнату, Иштван быстро находит среди вещей тетрадь — кипу криво сшитых листов, куда он записывает важные сведения, когда не хочет полагаться только на собственную память. Места и имена всегда вызывали у него проблемы, поэтому сегодняшние сведения он тщательно, хоть и в крайне короткой форме, заносит в тетрадь. — Что ты пишешь? — возникает над ухом любопытный голос. — Сгинь, — шипит Иштван, взбешенный тем, как бесцеремонно его отвлекают. — Разве я не говорил тебе не лезть, когда я занят? Эрик давит попытку издать звук. Что бы он ни хотел сделать: оправдаться или извиниться, молчание — единственный верный выбор, и у него хватает ума понять это. Все еще пытаясь сосредоточиться на работе, не упустить из виду ни одного кусочка информации, не забыть ничего хоть немного важного, Иштван невольно наблюдает за Эриком. Тот садится на лавку под окном, подтягивает ноги к груди: пятки стоят на краю, носки свисают, и он болтает ими в воздухе вверх-вниз, влево-вправо. Дуется, обнимая колени. Поглядывает на Иштвана, как провинившийся щенок, и печально вздыхает. Вид у него настолько жалостливый, что это почти нечестно. Это одновременно и злит сильнее, и не оставляет никакой возможности злиться. Иштван с горем пополам заканчивает свои записи, не закрывает пока тетрадь — оставляет чернила сохнуть. Потягивается, разминая затекшие плечи. Эрик — хитрый чертенок — понимает, что ругать его больше уже не станут, и моментально меняется в лице. Из виноватого становится нетерпеливо-выжидающим: очевидно он все-таки надеется узнать, что же такого его хозяин иногда записывает в тетрадь. — Ну уж нет, — ехидно улыбается Иштван. — Вдруг нас подслушивают? Вот если бы ты прикладывал больше усердия к изучению грамоты, ты бы сам смог прочитать. — Но я правда стараюсь! — возмущается Эрик, надувая губы. — Если это так, зачем просить меня вслух пересказать написанное? Мальчик спрыгивает с лавки, подходит ближе с видом задетой гордости: — Я уже почти выучился, и ты знаешь это! — Я даже не знаю, прочитал ли ты сегодняшние псалмы или с ними тебе тоже нужна помощь. — Прочитал! — обиженно тянет Эрик. — Я всегда делаю то, что ты говоришь — разве не так? — Иштван может привести тысячу случаев, когда было “не так”. — И тебе уже очень давно не приходилось помогать мне, потому что я хорошо читаю. Недели три назад Эрик перестал нуждаться в том, чтобы с ним все время сидели рядом, подсказывая забытые буквы и поправляя ошибки. — Неужели? — Иштван поднимается со своего стула и, отходя, указывает на него рукой. — Тогда тебе не составит труда прочесть мои записи. Краснея и сопя от возмущения, Эрик садится за стол. Пододвигает тетрадь к себе, ставит палец около первой строки: — Де… ре… — Цыц! — обрывает его Иштван. — Молча. И смотри чернила не размажь. Мальчишка захлопывает рот — едва зубы не клацают, приподнимает руку над бумагой и испуганно разглядывает, не испортил ли записи. Потом успокаивается и начинает читать. Полностью молча он еще не умеет, поэтому беззвучно шевелит губами, проговаривая слова по слогам. Иштван падает на кровать. Чувствует, как вечерняя усталость расползается по телу, и тихо радуется, что Эрик все еще в том возрасте, когда легко ведется на глупые подначки. Хотя Иштван встречал и вполне взрослых людей, что готовы были ради спора или чтобы доказать свою правоту, исполнять совершенно абсурдные требования. Упрямство и болезненная гордость — залог успеха для любой провокации. — Я не понимаю, — заговаривает Эрик, когда наконец доходит до конца листа. — О чем это все? Там какие-то места и какие-то люди — это я понял. Но больше ничего. Например, тут написано, — он прерывается, спотыкаясь о красноречивый взгляд, и начинает шептать, — “Батрак Якоб, видел”. А что видел — не сказано! — Потому что мне важно, кто видел и где видел. И сам ли видел или только слышал, будто кто-то видел. Это ведь не сборник сказок и не псалтырь, чтобы записывать в нем понятные назидательные истории. Это памятка. Список мест, в которые мы отправимся, и людей, с которыми я должен поговорить. Эрик растерянно ерзает на стуле, о чем-то думает и хмурится, а потом заговаривает тихо: — Почему ты ничего не рассказываешь мне? Мы постоянно ездим туда-сюда, ночуем в разных местах, а я даже не знаю, для чего все это. — Почему я должен? — Иштван настораживается невольно, хотя и понимает, что мальчишка расспрашивает его без всякого умысла. Эрик на мгновение замолкает, пока пытается придумать убедительную причину. Снова залезает на стул с ногами — как и всегда, когда он расстроен. — Я ведь не прошу тебя раскрывать какие-то тайны — я бы ни за что не посмел. Мне просто интересно. Может быть, если бы я лучше понимал тебя, то… — он снова подбирает слова в попытке звучать убедительно, — я бы лучше знал, чего ты хочешь от меня! И был бы более компететым… компетенциальным… правильным слугой. — Компетентным, — поправляет Иштван. — И что ты хочешь знать? — Ну, например, зачем мы так долго путешествуем? — он начинает, старательно скрывая свой чрезмерный энтузиазм. — Почему мы не вернемся к тебе домой? Неужели у тебя нет хозяйства, за которым надо следить? Может, огород, скот или ремесло? Или что там у панов… я не знаю. Земля? — Ты правильно понял, — отвечает Иштван глухо. — У меня нет ни хозяйства, ни земли, ни дома. А мое ремесло, — он указывает пальцем в сторону стола с открытыми записями, — как ты и сам заметил, требует быть в дороге. — Но ведь это странно, — голос у Эрика становится все осторожнее, словно он на цыпочках подбирается, — когда совсем нет дома. Как так вышло? Иштван криво скалится: — А как так вышло, что у тебя его нет? Мальчик мгновенно тушуется: этот вопрос ему, как удар под дых. Он заметно мрачнеет, опускает глаза и отвечает слегка дрожащим голосом: — Со мной все иначе… Ты ведь не такой, как я. — С чего ты взял? Когда-то у меня был дом. Потом… пришли турки, сожгли окрестные деревни, разрушили замок. Убили всех. Наверное, последнюю фразу не стоило говорить, но Иштван не смог промолчать. Он вдруг осознал — совершенно неожиданно для себя — что никогда не произносил вслух этих слов. “Турки разрушили мой дом”, “вся моя семья была убита”. Он никогда никому не рассказывал эту историю. Те, кому нужно было знать, понимали и так — стоило представиться. А остальных он не считал хоть сколько-нибудь важными, чтобы посвящать в детали прошлого. Эрик тихо шмыгает носом, но, когда Иштван поднимает на него взгляд, тот сразу же делает вид, будто ему вовсе не хочется плакать: — И с тех пор ты… путешествуешь? У тебя есть какая-то цель? Ты хочешь добраться куда-то? Или ты ждешь чего-то? Не может же быть, чтобы у тебя просто не хватило денег на дом? — Деньги у меня есть, — Иштван слегка улыбается этой наивности. — Но, боюсь, человеку вроде меня недостаточно иметь участок земли и пару коров. И даже если я захвачу себе какой-нибудь небольшой замок — этого не хватит. — Тогда чего ты хочешь? — тянет Эрик, и его интонации причудливо копируют голос Иштвана, когда он ворчит. “Мести” — было бы хорошим ответом, если б не звучало так скучно и глупо. Иштван вовсе не собирается класть свою жизнь на что-то, что не принесет ему пользы. Он и так всего лишился. Если проведет остаток дней в погоне за удовлетворением старой обиды — помрет ни с чем. Как игрок в кости, который уже проиграл все свое состояние, но продолжает делать ставки в надежде даже не отыграться, а просто хоть раз утереть нос противнику. Безусловно, он жаждет мести: как изысканной еды, как хорошей охоты, как редкой красавицы — она сделает его жизнь слаще, станет редким деликатесом на его столе… Но это не цель, а лишь следствие достижения чего-то большего. — Ты поймешь, если хорошенько подумаешь, — Иштван поднимается с кровати, намекая, что разговор окончен. — Как я и сказал, мы не так уж сильно различаемся. Эрик хочет что-то возразить, даже открывает рот, но натыкается на строгость в чужом взгляде: — Я постараюсь… Скоро они ложатся спать. Как и всегда, Эрик стелет себе на лавке в хозяйской комнате. С момента их встречи не было ни одной ночи, которую они спали бы раздельно. Поначалу Иштван не понимал причин, пытался, скорее ради интереса, чем из необходимости, уговорить мальчишку лечь в другой комнате — но тщетно. Эрик упирался, умолял, убеждал, даже плакал, и Иштван в итоге оставил эту затею. Чуть позже стало очевидным, что у Эрика проблемы со сном. То ли его мучают кошмары, то ли он просто боится засыпать — не ясно. Он отказывается признавать, в чем дело. Бывают ночи, в которые все кажется нормальным, и, просыпаясь утром, Иштван обнаруживает пацана сладко спящим на своей лавке и отчаянно умоляющим дать ему еще немного времени. Бывает, Эрик встает с рассветом — слишком рано, чтобы успеть выспаться — начинает суетиться и шуршать, чем невероятно раздражает. Однажды утром мальчишка обнаружился спящим не на своей лавке, а на полу около хозяйской кровати. Не раз бывало — несмотря на все обещания — что Иштван просыпался по ночам от звуков рыданий. Приходилось вставать, пытаться успокоить или поговорить — любыми способами справляться с ситуацией. Спустя несколько попыток, каждая из которых заканчивалась провалом, Иштван осознал, что он ничего не способен сделать. Он просто не властен над этим — совсем. С тех пор он просто ждет, сидя молча около лавки, пока Эрик наплачется и уснет. И иногда, если это необходимо, делает то, что мальчик просит: зажечь свечу, сказать что-нибудь, дать подержать себя за руку. Ложась в постель, Иштван поглядывает, как Эрик сначала шепотом читает вечернюю молитву, потом забирается на лавку и кутается в одеяло. Если бы его оставили навсегда в этом монастыре, кто возился бы с ним? Неужели нашелся бы здесь такой дурак, который сидел бы с ним полночи, слушая, как он ревет, и позволял таскаться за собой хвостом дни напролет? Нет, конечно. Он рос бы, как сорняк, скорее вопреки, чем благодаря своим попечителям. Бессмысленная, безрадостная, бесперспективная жизнь. Хотя, конечно, и безопасная.