Защити

Все начинается с того, что Эрик является к обеду весь в грязи и синяках. В небольшой мирной деревушке, где они остановились на пару дней, Иштван никак не ожидал проблем. Они бывали во множестве подобных мест, и все проходило без сучка, без задоринки, поэтому ему казалось, что Эрик давно научился вести себя. — Что случилось? — спрашивает Иштван, складывая руки на груди. — Ничего, — мальчишка старательно прячет взгляд. Белые волосы от грязи почернели, под глазом фингал, ладони содраны. Мокрые пятна на темной одежде сильно напоминают кровь, пусть открытых ран и не видно. — Не нужно врать мне. — Я просто подрался, — бубнит Эрик, всем видом давая понять, что тема внимания не стоит. Возможно, так и есть. Для мальчика нормально иногда решать вопрос кулаками. Но за тот год с небольшим, что они путешествуют вместе, Иштван ни разу не видел, чтобы Эрик ввязывался в драку. Впрочем, год — не очень показательный срок. Может, просто не было повода? Может, в родной деревне такое поведение было для него обычным, и теперь Эрик возвращается к старой привычке. — У тебя кровь на одежде, — все же продолжает допытываться Иштван. — Это ничего. Со мной в порядке. — А с кем тогда не в порядке? — Да говорю же: ничего не случилось, — Эрик начинает злиться, но не позволяет себе повышать голос. — Ничего такого, о чем тебе стоит волноваться. — Что ж, — Иштван разводит руками, — как скажешь. Он может продавить ребенка, заставить выложить все, как на духу — опыт допросов, благо, позволяет. Только вот к чему это? Эрику нужно взрослеть, нужно учиться самому решать свои проблемы. Если он считает, что держит ситуацию под контролем и Иштвану не нужно лезть, то почему бы не поверить? Чрезмерная родительская опека еще ни одному мужчине на пользу не пошла. А Иштван ему даже не отец. Так он рассуждает за обедом, когда вяло ковыряется в миске с похлебкой, напоминающей и видом, и запахом болотную жижу. В последнее время настроение у Иштвана ни к черту, а постепенно кончающиеся деньги все только усугубляют. Кажется, он объездил уже всех своих друзей за пределами Венгрии, кто мог бы предложить ему прибыльное дело, но каждый неизменно отсылает его домой. На войне проще всего делать деньги — он привык к этому, он это хорошо умеет и, похоже, скоро у него не останется иного выбора. Эрик мрачно молчит и откровенно плохо скрывает свое волнение. О том, что с ним точно не “все в порядке”, легко сказать по бегающему, словно в испуге, взгляду, по не проходящему напряжению в теле и по беспокойно-суетливым рукам. Он думает о чем-то своем, но с Иштваном так и не заговаривает — вопреки своей обычной болтливости. Обед проглатывает, кажется, вообще не замечая, что у него в тарелке, а после еды сразу убегает, сославшись на то, что хочет помыться и выстирать одежду. И к ужину не возвращается. Солнце касается горизонта, когда Иштван начинает волноваться всерьез. Несмотря на всю свою детскую рассеянность, Эрик очень исполнителен, и не стал бы просто так нарушать распорядок дня, установленный его господином. К тому же, в дни, когда Иштван не занят работой, они, как правило, посвящают послеобеденное время учебе — на которую Эрик не явился. Такое бывало пару раз: пацан делал вид, что забыл или был занят, чтобы отлынивать от обязанностей. Но даже тогда он вовремя возвращался к ужину. И хотя внезапный приступ непослушания все еще куда более вероятен, чем серьезные проблемы — слишком уж обыкновенной выглядит деревушка — Иштван решает больше не ждать. Он выходит в общий зал и сразу же ловит за руку корчмаря: — Мальчишка, который остановился со мной — белые волосы, веснушки — помнишь его? — Д-да, — мужчина отвечает растерянно, глаза расширяются в испуге, он немного отшагивает назад, но чужая рука удерживает его на месте. — Знаешь, где он? — Нет, пане, откуда? — Советую подумать лучше, — шипит Иштван. — Слышал что-нибудь о нем сегодня? Когда он последний раз вышел отсюда, куда пошел? — Слышал, что была какая-то драка утром, — говорит корчмарь дрожащим голосом, — какой-то мальчишка подрался с рихтаржевым сыном. Я думаю, это твой служка и был — он ведь побитый днем приходил. Больше не слышал. А убегал он куда-то на север, в сторону речки, но точно не скажу. — Вот видишь, можно было и сразу ответить. Иштван отпускает чужую руку, и корчмарь отпрыгивает от него на несколько шагов назад. Успокаивается только, завидев несколько протянутых ему медяков — за услугу. Хватает их и кланяется. Сперва Иштван решает проверить речку. Эрик должен был стирать там одежду, и если что-то случилось в этот момент, могли остаться следы. Летом тепло даже на закате, а днем под палящим солнцем настоящая жара. В такое время многие деревенские ходят на реку, чтобы отдохнуть и охладиться — но на устроенном для купания месте никаких следов нет. Иштван спускается по течению ниже, где уже начинаются кусты. От вечерней духоты и затхлого воздуха ему потихоньку становится дурно. Он идет медленно, внимательно разглядывая береговую линию и дно реки, так глубоко, как позволяет видеть мутная вода. Скоро он выходит к небольшой прорехе между кустами, где досками оборудовано место для стирки. Знакомый дублет — тот самый, что пошили Эрику год назад, — лежит мокрый, рукавом свисая в реку. Вокруг никого. Иштван осматривается внимательнее. Крови нет, следов драки не видно — но, может, что-то смыло водой… Отчего-то становится труднее дышать. Запах речной тины въедается в горло, мешая вдохнуть полной грудью. Утонуть Эрик не мог — это исключено. Для деревенского мальчишки, чтобы суметь утонуть в мелководной речке, нужно либо быть младенцем, либо совсем не иметь головы на плечах. Около деревянного помоста, дальше от реки, земля немного влажная, с множеством отпечатанных следов. Несколько из них странно глубокие, но не лошадиные. Как будто кто-то вспахал пяткой землю. Словно его тащили, а он упирался. Но если тащили — то куда? Следы теряются в общей массе, но, кажется, сворачивают в сторону деревни. Дурнота постепенно преходит в тошноту. Иштван спешит быстрее убраться подальше от реки — делать ему тут больше нечего. Возвращается в деревню. У него есть вторая зацепка — сын местного рихтаржа. И, если рассудок Иштвана не подводит, то глава деревни просто обязан знать, где сейчас Эрик. Длинный каменный дом у центральной деревенской площади собрал на своем пороге суетливую толпу. — Что тут происходит? — Иштван кидает вопрос какому-то крестьянину в шляпе из соломы. — Внутрь не пущают, — тот разводит руками. — Пан Индржих всех выгнал. — И почему? — Говорят, что-то с сыном его, — услужливо отвечает крестьянин. — За травницей посылали — и только ее и пустили. Иштван резко толкает дверь. Та оказывается незаперта, но, только он входит внутрь, сразу же натыкается на местного стражника. — Приказано не впускать без крайней нужды, прошу простить. Парень, едва только ставший юношей, с деревянной дубиной на поясе и в стеганой куртке вместо брони совершенно не внушает страха. Иштван кладет левую руку на ножны меча, привлекая внимание лязгом стали. — Отойди, — приказывает Иштван, — и никто не пострадает. Кровь сходит с лица паренька. Едва ли он сталкивался в своей жизни с такой явной угрозой, да и вид длинного меча отчетливо намекает на благородное происхождение его носителя. Стражник отступает назад, не произнося ни слова, Иштван проходит мимо. На первом этаже дома кухня, обеденный зал и кабинет. На втором — Иштван туда не идет, но догадывается: жилые комнаты для членов семьи. Во всем доме так тихо, словно посреди дня тот оказался совершенно пустым. Слышно, как в подвале скребутся мыши, а во дворе переговариваются зеваки. Только иногда кто-то тихо скрипит половицами на верхнем этаже. Иштван находит рихтаржа в кабинете. Тот сидит за пустым столом, уставившись невидящим взглядом в дальний угол. На лице не отражается ни одного чувства, тело неподвижно, даже грудь от дыхания почти не движется. Вошедшего он замечает слишком поздно: когда тот оказывается прямо напротив стола. — Есть разговор, — бросает Иштван, стараясь привлечь к себе внимание. Рихтарж переводит на него мутный взгляд: — Ты кто такой? — Мы уже встречались позавчера, — холодно улыбается Иштван. — Я не привык представляться дважды, пан Индржих. Кажется, неприкрытая враждебность в глазах и голосе чужака наконец-то приводит рихтаржа в чувства. — Что тебе нужно? — он встревоженно хмурится, тело напрягается. — Мальчишка, — вежливо поясняет Иштван. — Белые волосы, веснушки, ростом достает мне до груди… Думаю, ты знаешь, где он. Глаза мужчины вспыхивают яростью. Он сжимает зубы, смотрит так, словно хочет порвать на куски, и Иштван улыбается от приятного облегчения — все-таки чутье не подвело его. — Так эту скотину ты сюда приволок? — рычит пан Индржих. — Да, он со мной, — Иштван держит ровный и учтивый тон. — И я надеюсь, что он вернется ко мне в целости и сохранности. Потому что никто здесь не имеет права им распоряжаться, кроме меня. Рихтарж вскакивает со стула, с грохотом ударяет руками по столу, голос срывается на крик: — Ты хоть знаешь, что он сделал?! — К сожалению, — Иштван не меняет ни выражения лица, ни тона голоса. Подобные сцены давно перестали удивлять его, — мне известно лишь то, что мой слуга был у реки по моему приказу, когда его схватили… местные добровольцы, я полагаю? — Он моего сына чуть не убил, этот щенок! “И отсюда и кровь на одежде”, — думает Иштван. — Так я могу забрать его? — Я тебе еще раз скажу, — в голосе рихтаржа столько злобы и ярости, что Иштван почти начинает проникаться, — этот урод чуть не убил моего ребенка. Он дорого заплатит за это. Ну и ну. Эрик закопал себя куда глубже, чем можно было предположить. На миг в голове Иштвана вспыхивает желание просто оставить этого идиота тут, чтобы сам выбирался. — А что если я, — он отбрасывает лишние мысли, — заплачу вместо него? Тянется к поясу, отстегивает кошель и кладет на стол с тяжелым стуком. Но рихтарж только сильнее злится: — В тебе есть хоть что-то человеческое? — шипит сквозь зубы. — Я молю Господа, чтобы мой сын выжил, а ты считаешь, что можешь откупиться от меня деньгами? Иштван закатывает глаза, чувствуя, что силы поддерживать дружелюбное лицо у него кончились: — Ну конечно, куда полезней для здоровья ребенка будет утолить твою жажду мести. Господь ведь слышит лучше, если к нему обращается детоубийца. На мгновение Иштвану кажется, что он перешагнул черту чужого терпения, и вот-вот случится что-то нехорошее. Он решает не ждать. Одним быстрым движением вытаскивает кинжал из ножен на поясе, подается вперед, свободной рукой хватает мужчину за плечо и приставляет лезвие к его горлу: — Я предлагаю тебе выбор, — говорит медленно, вкрадчиво, чувствуя бьющийся пульс под пальцами. — Либо ты слушаешься меня, берешь деньги и тратишь их на своего сыночка… Либо ты отказываешь мне, и твой сыночек остается сиротой. Несколько мгновений проходят в молчании. Рихтарж боится шевельнуться, боится вздохнуть — холодное лезвие давит ему на горло, грозясь порезать кожу при любом движении. Наконец, он открывает рот и почти беззвучно произносит: — Я понял. Иштван медленно отводит оружие чуть назад: — Пусть меня отведут к мальчику. Я заберу его, — смотрит прямо в распахнутые от ужаса глаза. — И не пытайся хитрить, если твоя семья и эта деревня тебе дороги. Ты понял? — Да, — хриплый ответ. Иштван убирает кинжал. Настороженно ждет, готовый в любую секунду обороняться, пока рихтарж зовет стражника из прихожей. — Отведи этого пана к тюремным камерам, — тот старается звучать нормально, но голос все равно подводит. — Он заберет мальчишку. Стражник быстро кланяется, растерянный, но вопросов не задает. Вслед за ним Иштван выходит из кабинета — напряженный, взвинченный — думает, что отпустил рихтаржа слишком просто, что следовало держать его в заложниках до тех пор, пока он не увидит Эрика живым и здоровым. Или даже до тех пор, пока они вдвоем не покинут эту чертову деревню. Рука невольно тянется к мечу. Тише. Все сделано правильно. Если бы он провел рихтаржа с ножом у горла через пол деревни — вот тогда бы ему точно уехать не дали. И все-таки Иштван нервничает. Оглядывается по сторонам, словно ищет засаду, вслушивается в мирный деревенский гул, выискивая среди звуков лязг стали. Когда стражник отпирает дверь, за которой вниз ведет узкая темная лестница, Иштван ловит себя на том, что готовится перерезать парню горло. К счастью, в небольшом подземелье тихо — никаких неприятных сюрпризов. В полутьме видно три запертые на крепкий замок двери, стражник снимает с гвоздя на стене связку ключей и отпирает центральную дверь. — Выходи, — говорит негромко. — Тебе повезло. Даже в темноте Иштван легко различает силуэт — после стольких бессонных ночей он научился узнавать Эрика по смутным очертаниям. Мальчик тоже замечает его. Вскакивает на ноги так быстро, что на мгновенье кажется, будто он готов броситься к Иштвану бегом. Но, сделав всего шаг, он застывает на месте. — Давай быстрее, — раздраженно подгоняет его Иштван. Он все еще не хочет выпускать стражника из поля зрения и все еще готов в любой момент выхватить меч. Эрик опять мнется, и именно сейчас эта застенчивая нерешительность, которая нападает на него временами, особенно некстати. — Шевелись, — чуть прикрикивает Иштван. — Чего встал? Вздрогнув, мальчишка тут же выбегает из камеры. Голова опущена, взгляд в пол. Иштван слегка толкает его в спину в сторону лестницы и поднимается вслед за ним. Синяков на Эрике явно прибавилось с последнего раза. Губа разбита. Штанина порвана и частично прилипла к ноге из-за запекшейся крови. Может, последствия потасовки у реки, а может, кто-то решил проучить его уже в камере. “Поделом”, — думает Иштван. Боль и страх лучше любых наставлений учат тому, как не стоит вести себя. Главное убедиться, что Эрик сделает правильные выводы из этой истории. В спешке они возвращаются на постоялый двор. Иштван приказывает принести еды — плевать, какой, главное скорее. Он не был готов к тому, что придется срываться отсюда так внезапно. Он не проводил в округе никакой работы, некому было искать его, ничто не представляло большой опасности. Поэтому он не оставлял все вещи собранными в сумках и не держал лошадей постоянно наготове. — Помогай, — бросает Эрику. — Мы уезжаем. — Х-хорошо. Сборы проходят в полной тишине. Иштван едва ли замечает, что именно делают его руки, поглощенный размышлениями и рассуждениями. Может, он реагирует слишком резко? Может, они могли бы переночевать и отправиться с рассветом? Он ведь отсыпал рихтаржу приличную сумму выкупа — за безродного-то мальчишку. Но все-таки деревня не состоит из одного только старосты и не подчиняется ему всецело. Возможно, у местных селян обостренное чувство справедливости, и они сами решат поднять Иштвана на вилы — им-то он ничего не платил. Не хотелось бы проснуться от того, что разъяренная толпа подпалила корчму. Они заканчивают сборы на удивление быстро. Все-таки Эрик умеет быть полезным. Приносят скромный ужин: овощную похлебку и хлеб. Иштван от тревоги с трудом может смотреть на еду, но съесть хоть что-то все-таки считает необходимым. — Садись, — зовет Эрика, который почему-то мнется в углу. — Нам предстоит ночь верхом — нужно набраться сил. — Я… не хочу есть, — тихо мямлит парнишка и отводит глаза, как в те дни, когда он только-только прибился к Иштвану. — Ты опять придуриваешься? Или его тошнит? Может, его приложили головой сильнее, чем кажется на первый взгляд? А то ведь будет, как обычно, молчать, словно шпион на допросе, а потом свалится с лошади и шею себе сломает. — Подойди-ка, — зовет. Мальчишка несмело повинуется. Пересекает комнату, останавливается около стола, разглядывая носки своих ботинок. Нужно бы осмотреть его хорошенько: нет ли серьезных ран на голове. Иштван тянется рукой к кровоподтеку под глазом. А Эрик вдруг вздрагивает и съеживается. В одно мгновение зажмуривает глаза, дергает голову вниз и в сторону, вскидывает руки. Словно пытается закрыться. Иштван замирает. Эрик застывает тоже. Как странная статуя: в полуобороте и попытке отшагнуть назад. У Иштвана уходит время, чтобы осознать. Он заставляет себя очнуться, продолжает движение руки, все-таки касаясь раны на лице: — Да куда тебе еще-то?.. — бормочет неловко. — Поверни голову, дай посмотреть, что с тобой. Но Эрик только отворачивается сильнее, шумно выдыхает и вдруг заходится плачем. Совершенно внезапно. Тело содрогается в рыданиях, по щекам текут слезы. — Я очень виноват, — всхлипывает Эрик. — Пожалуй… — Иштван не находится с ответом. — И ты злишься, — он не спрашивает, а говорит это какой-то отчаянной уверенностью. — Я вижу. Я опять доставил тебе проблем, — он снова всхлипывает, голос дрожит. — Но этот мальчик первый полез… я не думал, что все будет так, честно… Я просто… В следующий раз я… — Хватит оправдываться, — хмурится Иштван. — Думаешь, мне есть дело до этого ребенка? Если ему досталось — значит, было за что. Эрик молчит какое-то время. Рыдания становятся чуть тише. — Но мне сказали… Сказали, что я его едва не убил. — И что? — усмехается Иштван. — Считаешь, что виноват перед ним? Хотел бы перед ним извиниться? Эрик молча машет головой и утирает рукавом сопли. Искра злости проскакивает в его взгляде. — Правильно, — Иштван кивает ему. — Я учу тебя драться не для того, чтобы ты лег смирно и позволил избить себя. Мальчишка озадаченно смотрит себе под ноги, хлюпает носом и ненадолго успокаивается. Но это хлипкое равновесие — он в любой момент может снова сорваться в рыдания. — Но если бы я просто… стерпел — было бы лучше. Так мама говорила, — Эрик прерывается, трет руками глаза. — Что я должен терпеть все, потому что это испытания от Бога. И еще что гнев — это грех, и вместо того, чтобы злиться на людей, я должен быть благодарен Господу за… — Ну и чушь. — Да… прости, — бормочет Эрик. — Такие речи придумывают погонщики, чтобы контролировать свое стадо, а твоя мама повторяла их, как послушная овца. Эрик смиренно кивает и всхлипывает. Комната погружается в тишину. Солнце за окном уже село — время зажигать свечи. Время уезжать, на самом деле. Почему они все еще тут, ведут этот идиотский спор вместо того, чтобы закончить с ужином и поскорее убраться из этой деревни? — Только в одном ты по-настоящему виноват, Эрик, — Иштван все же хочет убедиться, что урок был ребенком выучен. — Ты мне солгал. Ты прекрасно знал, что ситуация вышла из-под твоего контроля и ты не в состоянии справиться с ней. Но вместо того, чтобы честно в этом признаться, ты предпочел проигнорировать опасность и понадеяться на авось — и вот что вышло. — Прости, — повторяет еще тише. — Почему ты так сделал? У Иштвана есть ощущение, будто он понимает. Он тоже, как ему кажется, будучи ребенком ни за что не рассказал бы взрослым о своей ошибке, своем проступке или своей слабости — он не помнит ни одного примера, но почему-то уверен в этом. — Если бы я сказал, ты бы разозлился. — Как ты думаешь, что страшнее: разозлить меня или, — Иштван начинает загибать пальцы, — быть избитым, загреметь в тюрьму, оказаться в руках палача и, возможно, умереть? Эрик в ответ пожимает плечами, виновато пряча взгляд. Молчит, а губы дрожат, словно он изо всех сил пытается не расплакаться снова. — Ладно, — вздыхает Иштван, — просто пообещай мне, что в следующий раз ты будешь думать головой. — Обещаю, — активно кивает Эрик. — Тогда садись и ешь, нам нужно выдвигаться быстрее, — Иштван кивает в сторону стола, а потом внезапно вспоминает, к чему весь этот увлекательнейший разговор вообще начался. — Постой. У тебя голова не кружится? Не тошнит? Слабости не чувствуешь? Эрик мотает головой с такой силой, что если бы с ним правда что-то было не в порядке, он бы свалился без чувств прямо сейчас. — Хорошо. Ешь. Иштван прикрывает глаза, глубоко и устало выдыхая. Им предстоит тяжелая ночь.