Конец меня

      Улицы Вены пестрели цветастыми баннерами и плакатами с нейросетными сердцами. Из укромных кофеен, притаившихся за фасадами старинных домов, тянулся тонкий аромат свежего кофе, а над мостовой к небу тянулись изящные балконы этих же домов с кружевом кованых узоров. Луке все еще с трудом верилось, что весь этот праздник жизни устроен в том числе ради них, но малолюдные улицы поневоле заставляли принять это как факт.       Погода радушно встретила их двадцати двумя градусами тепла и солнцем. В дороге Лука даже думал, что замерзнет, но сейчас наоборот ощущал себя одетым слишком тепло: от кожаной куртки даже пекло спину. Вечером все вшестером условились пойти в паб, сейчас же заняться было нечем. Спать Луке не хотелось, поэтому, отбившись от своих, он уже с полчаса в одиночку валандался по евродеревне. Сейчас, в двенадцать дня, она была на удивление пуста: должно быть, прибывшие делегации спали с дороги в номерах без задних ног или набивали животы бесплатной едой в отельном ресторане.       Но, несмотря на оплаченные австрийским вещателем отели и шведский стол, хитрые организаторы все же придумали, как срубить на них, артистах, побольше денег. Доказательством тому стала попавшаяся Луке на глаза гряда торговых палаток, стоявших кириллической буквой «П», точно на ярмарке. В них продавали мерч, сувениры, сладости, разливали кофе в стаканчиках с логотипом конкурса явно втридорога. У палаток тоже было пустынно – под самым солнцем, в самый разгар времени, когда могла напасть полуденная жуть, никто стоять, видимо, не хотел. У Луки по спине, несмотря на жару, табуном пробежали мерзкие мурашки. Среди полупустого усеянного ослепляющим солнечным светом пространства он вдруг вспомнил, что вообще-то в подростковом возрасте страдал агорафобией. Продавщицы в палатках на мгновение показались ему неживыми и замершими в пространстве. Замер и сам Лука. Ему стало не по себе, захотелось развернуться и сбежать к брату и остальным, но, пригвожденный к асфальту неведомой силой, он стоял как истукан и не предпринимал ничего, пока за его спиной заливисто не захохотали в два голоса.       Лука дёрнулся. Один из этих голосов он узнал сразу, до того, как в его поле зрения показался его обладатель. Острые уши вязаной оранжевой шапки, темные очки в стиле двухтысячных, отблеск серебристой серьги-кольца в крыле носа, черная косуха с кислотно-оранжевыми леопардовыми вставками и длинным ремнем, кастомные расписанные белой краской голубые джинсы клеш.       Март. Белград. «Акила-Текила» и вкус этой самой текилы с кислинкой лимона на губах.       А сейчас он его даже не заметил.       Потому что все его внимание целиком и полностью было приковано к обладателю второго голоса, вдвоем с которым они пришли сюда под руку и уже осматривались у прилавков.       Лука глядел на них со злостью, сжимая челюсти и кулаки, впиваясь длинными ногтями на правой руке в мякоть ладошки. Как он посмел? Как они посмели? Оба почти одного роста, коренастые, темноволосые (хоть Акилас и крашеный) и темноглазые. Этот простушный деревенский Влад (его японский псевдоним Лука принимать отказывался, считая, что тот не был его достоин) в серых спортивных «аладдинах», с выбритыми висками и мерзкой засаленной дулькой на макушке выглядел как чувак из Палилулы, торгующий дешевой дурью. Чем он лучше него, Луки?       Пытаясь отвлечься, он достал телефон и проверил общий чат участников в Инстаграме, где Эйдан оповестил всех, что завтра мальтийская делегация вылетает в Вену. Сообщение лайкнул Алис. Лука хмыкнул и закатил глаза: с этими двумя всё давно было ясно.       Но слишком надолго он оторваться не смог и, убрав телефон обратно в карман, продолжил свою незапланированную слежку. В одной из палаток Акилас купил им с Владом по венской вафле с фруктами и мороженым, облитой густым слоем карамели, которой последний вскоре посадил на свою голубую джинсовку пятно, а Акилас, достав из кожаного мини-рюкзака пачку влажных салфеток, пытался его оттереть. Они совершенно не скрывались, Акилас брал Влада за лицо, чмокал в обе щеки, словно знал его сто лет. Весь в черном и стоящий позади Лука казался на их фоне сам себе не то призраком, не то тенью.       – О, вот ты где! – сзади, опустив руки ему на плечи, на него напрыгнул Андрия, – Мы тебя заискались. Марси не писала?       – Нет, – наврал Лука, у которого в телефоне новые сообщения висели непрочитанными уже несколько часов.       – Да ладно, перебесится, – Андрия махнул рукой, – помиритесь еще.       – Помиримся, – пробубнил Лука куда-то под ноги, даже не глядя в сторону друга. Вываливать на него всю внутрянку он все еще не хотел.       – Всё хорошо? – Андрия подскочил вперед, заслонив Луке вид на виновников его испорченного настроения, – Я тоже перед репетицией ссу. Но Акила-Текила Павле обещал рассказать, как пройдет – он кивнул головой в сторону палатки. – Да и девчонки нам обстановку доложат.       – Да бля-ять! – Лука топнул ногой. Он уже успел забыть, что этот греческий подлец успел подружиться с братом. И тот бы, может, и считался предателем, если бы хоть что-то знал, а он, как и Андрия, и, впрочем, остальные, не знал ровным счетом нихуя.       Акилас и Влад встали у палатки с сувенирами, над которой развевался сине-красно-розово-фиолетовый флаг. Акилас, опершись локтем на край прилавка, болтал с продавщицей и активно жестикулировал в разговоре. Покупать они вроде как ничего не собирались, а просто решили устроить заскучавшей без покупателей незапланированный meet-'n-greet. Обрывками фраз Лука услышал про подарки для молдавской мамы и что-то про тот самый эфир Вивиблогс с последней препати.       Дальше они снова беззаботно хохотали, даже не оборачиваясь назад. Лука не мог решить, кому из них он больше хочет набить ебало. Они оба были такими приторно-сладкими медвежатами, что аж выворачивало наизнанку. По стаканчику оверпрайсного кофе с сиропами они все же купили – зубодробительной сладости карамельных вафель им оказалось, видимо, мало.       Может, Лука все же рассказал бы обо всем вечером в пабе, расслабившись после пары кружек пива, но уверен в этом не был.       – Чё так нахмурился-то? – Андрия несколько раз хлопнул Луку где-то между ключицей и плечом, – Тоже вафлю хочешь?       – Да, вафлю, – покивал Лука, – то есть нет, – он снял очки и отер ладонью вспотевшее лицо, – то есть… Забей.       – Давай-ка ты проспишься, трудяга, – так Луку Андрия назвал неспроста: последние пару месяцев тот работал без выходных и все дни без репетиций и разъездов занимал уроками, освобождаясь только к позднему вечеру. Но опять же, цель такого сумасшедшего графика известна была лишь ему самому.       – Уговорил, – Лука надел очки и слабо улыбнулся, боковым зрением видя уже уходящих вдаль Акиласа и Влада.       С Андрией Лука шёл тоже под руку, вернее, Андрия его вёл, если не тащил, точно ребенка, не желавшего уходить с детской площадки. Лука, конечно, не истерил, просто очень медленно волочился, умудряясь запинаться на идеально гладком асфальте, а когда они наконец добрались до отеля, чуть не застрял в раздвижных дверях на входе.       – Да что с тобой, ну? – Лука было подумал списать все на акклиматизацию, но в Нише стояла плюс-минус та же погода, поэтому бы не прокатило, уж тем более со знавшим его сто лет Андрией, поэтому промолчал, – Сон тебе позарез нужен. Хотя бы пару часиков.       Лука завис в прострации, глядя на часы над ресепшеном, пока Андрия затаскивал его в лифт; довел по коридору до номера и усадил там на кровать.       – Нико приболел, – Андрия присел перед Лукой на корточки, – пойду к нему, – он указал рукой влево, к двери: с Николой они вместе делили номер через стену, – после полета мне на горло жаловался. Ты когда свалил, я его тоже в номер отправил, нечего. В аптеку еще надо забежать…       – Угу, – перебил его Лука, – Павле где?       – Рук ему написать нет? С Боки и Пайей еще где-то тут шастают.       – Ладно, – Лука кивнул, – паб не в силе, получается?       – С хера ли? – насупился Андрия, – За Нико будем следить, чтобы много пива холодного не хлестал, да и все.       – О-кей, – Лука безразлично повел плечами, – я Павле, наверно, дождусь.       Андрия лишь вздохнул, поднялся, потрепал Луку ладонью по волосам и удалился из номера, аккуратно закрыв за собой дверь.       Лука повернулся к окну. Их с Павле номер, как назло, выходил на солнечную сторону. Свет резал глаза. Лука сощурился, снял очки, бросил их на покрывало и закрыл лицо ладонями. Перед ним встал выбор – вымыться в душе или сразу лечь поспать, как наказал Андрия. Но и для того, и для другого нужно было хотя бы раздеться, а на это не оставалось сил: слабость наливала тяжестью голову и тянула тело вниз. Лука кое-как стянул носки и упал поперёк кровати, даже не пытаясь устроиться удобнее. Удивительно: вокруг него последние полгода постоянно были люди – новые знакомства на препати, шумные голоса, чужие прикосновения, взгляды, разговоры, – но одиночество всё равно медленно и ненасытно сжирало его изнутри.

***

      Аранджеловичи были самой обычной среднестатистической нишской семьей. Мать долгие годы работала учителем фортепиано в музыкальной школе, а позже устроилась преподавать в университет, отец держал в городе два магазина автозапчастей. А еще у Аранджеловичей было двое сыновей – Лука и Павле. Нельзя было представить Луку без Павле, а Павле – без Луки. Они были единым целым, и Лука не мог вообразить свой мир без него, своего брата – той части жизни, что нельзя отнять.       Конечно, Лука задумывался, что когда-нибудь умрет. Правда, следом за этой мыслью приходила другая, с вопросом, а почему, собственно, он должен был умереть первым? В жизни ведь бывает всякое, и первым вполне себе могло не стать Павле, хоть тот и на четыре года младше. Прямо завтра попал бы под машину – и все. Но более реальной и от этого более тяжелой казалась мысль о том, что им обоим когда-нибудь придётся хоронить собственных родителей.       Лука задумывался о последнем как о чем-то нескором, том, что произойдет, когда они с Павле уже будут старенькими дедушками и, возможно, даже будут иметь не то, что детей, но и внуков. Но даже если и не будут, во всем этом Луку утешало, что Павле будет рядом. Отец еще с детства говорил им: «Вот мы с матерью умрем, а вы с братом друг у друга останетесь». Тогда маленький Лука не понимал, что смерть будет когда-то потом, а не, например, завтра, и ревел навзрыд после этих слов, рисуя в голове страшные картины, как обоих родителей разом закопают в землю, а их с Павле увезут либо к одной из бабушек, либо сдадут в детдом.       Сейчас Павле рядом не было. Он все так же оставался в родном Нише, учился в магистратуре; в то время как Лука почти год безвылазно торчал в Софии, живя в крошечной студии у своей девушки Марии или, как она сама себя называла, Марси. Последний раз Лука виделся с Павле в начале декабря, на день рождения матери. Ниш утопал в густом тумане, было слякотно, пасмурно и сыро, но родители и брат все равно пребывали в хорошем настроении, ведь Лука наконец-то приехал. Мать приготовила праздничный ужин, а отец полез в подвал за соленьями и, как выяснилось, поскользнулся и упал на крутой бетонной лестнице. Ситуация выглядела будто бы рядовой – раньше он не раз падал со стремянки, когда делал ремонт, и даже как-то лет пятнадцать назад свалился на даче с крыши, пока ее латал, благо, дом был одноэтажный; и отделался растяжением и легким шоком. Правда, отец повел себя непривычно и вместо того, чтобы вернуться обратно за стол, заперся в спальне подозрительно надолго. Когда мать вошла к нему, он лежал на кровати поджав ноги, и не то кряхтел, не то хрипел от боли. Еда встала у Луки поперек горла. Не так уж и сильно ему были нужны маринованные патиссоны и кочан квашеной капусты под рюмку ракии. К последней за тот вечер отец, кстати, тоже не притронулся, что было на него совсем не похоже.       В местном травмпункте ничего не сказали. Лука уже уехал, всю остановку ему докладывал Павле, который повез отца на прием, где врачи посоветовали лишь побольше отдыхать и пить витамины.       Но Лука не беспокоился за отца, во-первых, потому что этот человек прошел за свою жизнь буквально огонь и воду, а во-вторых, потому что в целом утратил способность беспокоиться даже за самого себя: с конца августа его часто навещали приступы тревоги и вернулись панические атаки, коих не случалось уже лет десять.       Ему казалось, он жил свою жизнь не по-настоящему, а пребывал в какой-то симуляции, имитируя, что действительно кому-то нужен и полезен. Люди вокруг него куда-то спешили, слишком старались работать, но Лука не понимал, зачем. Сам он помимо группы еще преподавал гитару и даже пробовал стать фитнес-тренером, но так и не обрел настоящее призвание. Правда, все это было в Нише, а в Софии он по сути не был никем, кроме партнера Марси, что в отличие от него известной здесь была – одной из лучших местных тату-мастериц. И последнее время получалось так, что Марси работала в студии у дома, а Лука не делал практически нихуя.       Немытая посуда в раковине лежала с конца лета, пол в квартире не мыли примерно с того же времени, протухшие продукты в холодильнике давно разродились всевозможными видами плесени. Почему? Если бы и он, и Марси знали ответ на этот вопрос, то обязательно бы его дали. А они не могли даже ответить, любят ли друг друга на самом деле. Порой они просто не разговаривали, когда Марси возвращалась с работы, и это был лучший исход событий, худший же был, когда дело доходило до драки. И не в шутку, любя, как бывало раньше, а всерьез, на почве скандалов. Будучи оба во вполне хорошей физической форме, они могли себе это позволить.       И когда вокруг творился такой сущий пиздец, только и оставалось, что погрязнуть в ностальгии. По детству, по студенческим годам, да и в целом по тому времени, когда в его жизни еще не было Марси. Лука закрывался в ванной, сидел там часами на полу, листал ли галерею или ленту в соцсетях, смотрел ли Ютуб, слушал ли музыку в своих больших наушниках – что угодно, лишь бы побыть одному и предаться воспоминаниям.       Вместе с тем Лука просто ничего больше не хотел. Он уже подумывал даже распустить группу или просто из нее уйти, чтобы парни нашли себе нового фронтмена, а не такую бестолковую и все время пропадающую в другой стране голову как он (неважно, что группу он вообще-то сам же и создал). Каждый день проходил обыденно, с привычным грузом подавленности, перемешанным с нежеланием жить. Все это уже превратилось в рутину, и Лука не думал, что может стать хуже, ведь хуже было просто некуда.       Но он, как оказалось, ошибался.       Декабрь подходил к концу, близились праздники, а Лука в душе не ебал, где их отметить и с кем. В глубине души он, конечно, мечтал уехать к родным домой. Да и вообще, снова осесть дома, в Нише, после продолжительной жизни в Софии. В то же время тут была Марси, с которой они отметили прошлый Новый год – к ним в гости еще тогда приехал Павле –, накрыли стол сами и встретили новый двадцать пятый такой маленькой семьей. За родителей они не беспокоились (хоть раньше такие праздники было принято отмечать всем вместе) – все равно они отмечают вдвоем, поэтому им будет не грустно, тем более уже взрослым Луке и Павле было не так интересно сидеть за семейным столом, и когда часы били двенадцать, они уходили к себе в комнату или сбегали к друзьям.       Сейчас праздники вообще отошли на второй план, если не на третий. На первом же стояло просто выжить.       Шел одиннадцатый час вечера, Лука маялся от безделья, пил остывший чай, глядя новости по РТС вползвука, и подумывал вскоре лечь спать, пока не провибрировал лежавший на столе телефон.       Писал Павле.       Pavle 22:29       Бро       Последние лет десять они почти никогда не звали друг друга по имени, а только «бро», поэтому Луку ничего не смутило, разве только наличие в диалоге с Павле кучи непрочитанных и непрослушанных голосовых. Луке было так стыдно, что уже больше месяца он на них не отвечал, но поделать с собой ничего не мог. И едва он успел мысленно себя за это поругать, как экран засветился следующим сообщением:       Pavle 22:30       Папа умер       Лука опешил и тут же заземлился, опустив на столешницу ладони.       Что?       Если это была шутка, то она была совсем не смешной. И если Павле вдруг решил так забайтить Луку, чтобы тот зашел в их диалог и изволил наконец ответить на все накопленные сообщения, то делать это вот так радикально точно не стоило.       Тем не менее, Лука открыл диалог и дрожащими пальцами напечатал:       В смысле       Чей       Наш!?       Не дождавшись, пока сообщение станет прочитанным, он тут же набрал брата и сбежал с телефоном в ванную, где получил неутешительный и предсказуемый ответ.       У Луки не проскользнуло и мысли, что все могло так закончиться. К этому времени он уже знал, что у отца сломаны ребра, правда, выяснили это слишком поздно, когда боли усилились, и отца догадались привезти на рентген и томографию. С утра отец был в прекрасном настроении, созвонился сначала с Павле, а потом и с Лукой, пожелал обоим хорошего дня и даже обмолвился, что обезболивающие уколы действуют настолько хорошо, что он, возможно, идет на поправку. Но к вечеру у отца упало давление. Мать, конечно, несколько часов назад написала об этом Луке, рассказала и о том, что вызвали скорую, и что понадобилась операция, которую, конечно, провели, но в легких застоялась жидкость, и отец не смог больше дышать.       Мать знала отца с первого класса: ее родители переехали из Болгарии в Югославию за год до ее рождения; она родилась, подросла и пошла в школу уже тут, в Нише. Они сели за одну парту, отец стал ее лучшим другом, провожал до дома, носил за ней тяжелый портфель; с восьмого класса они начали встречаться, на выпускном вместе танцевали вальс, мать дождалась отца из армии, дальше была свадьба, после которой долгие годы не было детей; потом отец ушел на войну, вернулся с нее, и спустя три года, когда родителям было уже по тридцать семь, наконец родился долгожданный Лука, а еще через четыре года Павле.       История родителей всегда казалась Луке нереальной, потому что обычно так бывает только в фильмах.       И теперь вся эта история оборвалась так глупо и трагично одновременно.       Pavle 22:40       Маме вызвали скорую а то она кричит       Ей капельницу поставили       – Сделай виски с колой, – попросил Марси Лука, хлопнув дверью ванной.       – Ты ёбнулся? – та споласкивала его кружку в раковине, выливая перемешанные с водой остатки чая на гору грязной посуды, – Время видел?       – Блять, ты глухая!? – Лука пнул ногой барный стул, – Сделала виски с колой, быстро!       – Подавись, – недолго пошарив в холодильнике, Марси таки смешала остатки виски с выдохшейся колой и буквально швырнула стакан на стол.       – Хотелось бы, – никак не объяснил свое желание Лука и залпом загасил стакан.       – Его нет, – он скрестил руки на груди – «Б» после «А» все же нужно было сказать, – его больше нет.       – Кого? – Марси выхватила из дрожащей руки Луки стакан.       – Отца, – ответил Лука, зависши взглядом где-то в потолке.       – Лука? – Марси пощелкала пальцами перед его глазами, – Ты шутишь?       – Очень хотел бы, – повторил Лука и сунул пятерню в волосы, – но нихуя.       – Блять, Лука, – Марси подхватила его, сжала что есть силы и будто куда-то подтолкнула. Куда, он не видел, потому что потемнело в глазах, но как только взор прояснился, обнаружил себя уже сидящим на диване.       – Лука, Лука, Лука, – Марси все еще держала его, продолжая звать по имени, будто бы это смогло помочь, – если ты ничего сейчас не ответишь, я звоню в скорую.       – Нет! – подорвался Лука, – Не надо скорую, не надо! Я не хочу врачей, они меня убьют! Они его убили, они меня убьют! – он задергал ногами, пытаясь вырваться, – Они маму убьют!       – Тщ-щ-щ, – Марси опустила ладонь Луке на голову, – никто никого не убьет. Успокойся.       На деревянном подлокотнике дивана стоял пузырек нашатыря (благо у Марси как у тату-мастерицы его было в запасе) и лежал открытый целлофановый пакет с мотком ваты. Лука опустил голову: отщипнутая от этого мотка ватка валялась на полу у дивана.       – Мне д-домой надо, – челюсть предательски затряслась, – я п-поеду.              – Куда ты сейчас поедешь? – Марси говорила полушепотом, – Уже нихера не ходит. Ты успокоишься и ляжешь спать.       Но уснуть Лука не смог. Уже на расстеленном диване он хотел не уснуть, а проснуться от всего происходившего. Мать ожидаемо не заходила в Ватсап больше двух часов, Павле написал, что сейчас она уснула после капельницы. И едва-едва Лука отошел сам, как ему написал Андрия.       Andrija      23:45       Лука       Держитесь там с Павле       Мы с Нико, Боки и Пайей скинем сколько сможем       Andrija      23:46       Я тебя очень люблю и не брошу       И вас обоих не брошу       Я рядом       Andrija      23:47       Мы все рядом с вами       Малыш держись       Стоп.       Выходит, даже Андрия, его лучший друг, решил его разыграть?       Лука отметил все сообщения как прочитанные, сунул телефон под подушку, повернулся набок и укрылся одеялом с головой. Он бы уснул в отдельной комнате, но ее попросту здесь не было.       А следующий день как назло наступил, подтвердив, что это все было не шуткой и не сном.       Лука уснул в слезах, проснулся – тоже, позавтракал кофе с сигаретой на балконе, глядя на унылые пейзажи софийского спальника, состоявшего из штабелей однообразных серых восьми- и девятиэтажек. Марси не было рядом: она уже ушла на работу – к ней с утра должен был заявиться постоянник доработать рукав. Да и не сказать, что Луке было очень нужно её присутствие.       Билет на автобус Луке купил Андрия, зная, что с деньгами у того сейчас все плохо, и даже не потребовал вернуть долг (по крайней мере, пока). Сумку Лука собирал по наитию, сбросив туда, кроме предметов гигиены и белья, первое, что попалось на глаза – черную водолазку, пару футболок, одни джинсы, зачем-то атласный черный пиджак.       В такси по дороге на вокзал Луке вспомнилась коллега матери, которая годами пила оральные контрацептивы и умерла от рака желудка. Эта смерть тоже была глупой, но будто бы предсказуемой. Она умирала медленно – от легких болей в спине и желудке до хосписа, а тут – человека не стало в считанные сроки. И все. На это понадобилось какие-то ебаные две недели.       За забрызганным грязью окном пролетали бетонные коробки таких же спальников, облезлые фасады, фонарные столбы и голые деревья вдоль трассы. Среди всей этой серости непривычно ярким зелено-оранжевым пятном мелькнул баннер с рекламой апельсинового сока. Лука задумался. В школе его дразнили Наранджеловичем, ввиду чего он особо не жаловал ни апельсины, ни свою фамилию, ни, соотвественно, сербскую идентичность с отцом. Он даже подумывал когда-то в будущем сменить фамилию на мужскую версию девичьей фамилии матери – Керков (именно первозданную, с какой родился его дед, а не ту, на которую позже семья матери поменяла её для большей югославской идентичности – Керкович). Лука глянул на себя в экран телефона. Лицо отекло от недосыпа и слез, непричесанные и неуложенные волосы сбились в беспорядочное облако. Их, непослушные, он ненавидел, и под Новый год планировал сделать кератиновое выпрямление по блату у знакомой Марси.       А ведь и кудрявые волосы достались им с Павле именно от отца.       И теперь Лука был будто бы обязан и вынужден их полюбить.