Конец меня

      В автобусе было то холодно, то душно, салон пах бензином и дешевым кофе из заправских кофеен. Лука хотел почитать в дороге, но ворох мыслей в голове, озвученных внутренним голосом, ему помешал, поэтому оставалось лишь тупить взор в мутное холодное стекло окна, уперевшись в него лбом. Припорошенные снегом поля в редких и тонких лучах утреннего солнца казались укрытыми тонкой золотистой вуалью, сквозь которую местами проступали тёмная земля и жухлая трава. В больших наушниках гремели любимые Bad Omens, но даже выкрученная на всю громкость музыка не смогла заглушить ни единой мысли. Лука только лишний раз вспомнил, как тогда, в начале декабря отец попросил их с Павле накачать ему в машину что-то из музыки, которую слушают они.       Также он невольно вспомнил, какой раньше, в детстве и отрочестве, была смерть родных: ему приходилось плакать, насильно выжимая из себя слезы – плакать, потому что нужно плакать. Сейчас же слезы шли сами, не спрашивая разрешения. Лука не мог понять, кого ему было жаль больше: Павле, что сейчас ухаживал за матерью в одиночку, мать, потерявшую любовь всей своей жизни, отца, тело которого из операционной сразу перевезли в морг, или самого себя, на которого навалилось все и сразу.       Он не мог есть, но желудок стянулся от голода в узел, поэтому на стоянке в придорожной забегаловке был куплен сэндвич с ветчиной. Он был сухой и почти без начинки, что в целом Луке было только на руку. Разве что внутри попался очень противный на вкус кружок помидора, и Лука, едва сдержав рвотный рефлекс, выплюнул его в урну.       В последний час дороги отопление почему-то решили отключить, тело неприятно морозило, Лука как мог кутался в куртку и тонкий шарф. Ненадолго выглянувшее солнце снова куда-то пропало. На въезде в Ниш желание смотреть в окно пропало. Лука отвернулся. Впервые приезду домой он был совсем не рад.       И впервые по приезде до родительского дома он добирался не в машине отца, а на такси, в чужой старой раздолбанной Калдине, где тошнотворно воняло застоявшимся куревом и лязгало под сиденьями. Благо, дорога заняла от силы минут пять: их дом находился рядом с вокзалом.       Дома Луке открыли молча, и он заранее знал, что трубку домофона снял Павле. Он же встретил его в их семьдесят седьмой квартире на пятом этаже. Так же молча забрал из рук брата сумку и унес в комнату.       Лука скинул ботинки и прямо в куртке прошел в гостиную, где мать сидела за фортепиано и играла похоронный марш Шопена.       – Уже часа три так сидит, – наконец заговорил Павле, встав с Лукой рядом и положив ладонь ему на плечо.       – Мам, – позвал Лука, – мамочка?       Мать повернулась к нему на низком круглом стуле и не моргая взглянула на него неживыми, стеклянными глазами.       Лука упал на колени, схватил материнские руки и принялся их целовать. Ладони были холодными и чужими, будто бы мать умерла тоже, оставив после себя только оболочку тела.       – Лука, – пролепетала мать, наверно, насколько у нее хватило сил, и, когда он приподнялся, схватила его за лицо и целовала без разбора в щеки, нос, лоб, виски, подбородок и даже задела краешек губ. Из ее глаз наконец-то пошли слезы.       – Сынок…       Лука обнял ее и почувствовал, как у той подкосились ноги. С Павле вдвоем они взяли ее под руки и увели в спальню, где уложили на заправленную кровать.       Лука вроде как все еще не хотел есть, но Павле принес в их комнату на подносе тарелку бутербродов с копченым мясом и сыром и две кружки сладкого чая. Из гостиной притащили два огромных пакета с фотографиями.       – Пока не поешь, не начнем, – практически приказал Павле, и Лука лишь молча бессильно кивнул. На лице брата не было ни следа слез, и Луке даже стало стыдно, что эти сутки он только и делал, что постоянно рыдал.       Пока Лука пытался проглотить хотя бы пару бутербродов, чтобы живот не урчал на весь жилмассив, Павле вытаскивал из пакетов старые пыльные фотоальбомы. Лука чихнул раза три подряд.       В самых старых фотоальбомах с картонными страницами хранились еще черно-белые фото родителей со свадьбы и куча портретов молодой матери из фотоателье. Лука не застал ее такой молодой, но каждый раз, как он смотрел эти фото, осознавал, как сильно на нее похож. Более новые фото были уже в других альбомах – с похожими на яркие открытки обложками и шуршащими прозрачными файликами для каждой фотографии. В одном из таких Луке и Павле попалось фото отца в военной форме. На обратной стороне – подпись «Любимой Ане».       Сколько Лука помнил отца, он был крепким мужчиной, почти никогда ничем не болел, и даже проклятый ковид обошел его стороной. А убил его в итоге собственный дом, тот дом, где находилась квартира, которую когда-то им с его любимой Аней дали для счастливой семейной жизни, которая случилась хоть и по тогдашним меркам поздно, но от этого не менее счастливо.       В голубом альбоме, обернутом в обложку с какой-то смешной собакой в шляпе, «жили» уже более современные фото с братом из двухтысячных, где те были маленькими, веселыми, счастливыми, с пока еще одинаковым цветом волос и непослушными кудряшками. На одном из таких фото, где Луке было шесть, а Павле – два, они вдвоем в забавных панамках собирали малину на даче в эмалированные кружки. Отец любил дачу, жил ею, растил на ней все, что только позволяла почва, и любил возить туда Павле и Луку, где те загорали, купались на речке и, конечно, ели свежие овощи, ягоды и фрукты. Мать всегда готовила что-то вкусное на летней кухне, пекла малиновый или смородиновый пирог. Лука, которого не могли заставить нормально поесть ни дома, ни в детском саду, на даче ел за троих.       Уже взрослые, Павле с Лукой бывали на даче реже из-за своих дел, но каждую весну и лето приезжали, когда могли, чтобы помочь родителям. Этот год стал первым, когда традиция нарушилась. В июле Лука приехал из Софии на неделю, пару раз поездка на дачу сорвалась из-за плохой погоды, но, уезжая, он пообещал отцу, что обязательно вернется, и они, как в старые добрые, съездят туда всей семьей.       Больше летом Лука не приехал.       – Бро, скажи мне, – он не мог оторвать глаз от маленького себя с кружкой, полной малины, – вот почему все так… жестоко?       – Потому что это жизнь, – Павле мягко вытянул альбом из пальцев брата.       – В рот я ебал такую жизнь, – Лука поднял на него голову.       – Я тоже, бро, – Павле взял какой-то другой альбом, – но деваться некуда, – он листал страницу за страницей, будто зная, что ищет что-то конкретное.       – Может, вот эту? – он показал Луке фото двадцатилетней давности со свадьбы их двоюродной сестры. Вернее, он ткнул на этом фото на отца.       – Не старовата? – поинтересовался Лука, но потом тут же замолчал: он бы, наверно, был больше доволен, если бы на его собственном надгробии поместили фото его молодого (или относительно молодого), а не старого в морщинах. Хотя, во-первых, он бы хотел, чтобы его кремировали, а, во-вторых, после смерти ему было бы на все больше, чем похуй.       Павле лишь поджал губы и повертел головой.       – Мам, – Лука заглянул в спальню, пока брат поднес к кровати фото, – мы эту выбрали.       – Хорошая, – кивнула мать, – это на свадьбе у Наташи. Папа наш тут такой красивый, нарядный... – Лука бросился к ней, сел на край кровати и, попытаясь успокоить, гладил по голове, чтобы та опять не разревелась.       В копировальный центр Павле поехал один. Лука сменил его на посту дежурства рядом с матерью.       Той ночью Луке ничего не снилось, а может, и снилось, но он был слишком уставшим, чтобы запомнить сон. Он поспал бы дольше, но им с Павле пришлось встать в десять утра.       В доме всегда пахло домашней едой, а сейчас – лишь валерьянкой и еще какими-то лекарствами как в очереди больницы. Павле и Лука сами сварили овсяную кашу. Лука уже разучился ладить с плитой: последнее время они с Марси ничего не готовили, питаясь в основном доставками из ресторанов.       Ел Лука через силу, кусок совсем не лез в горло, и приходилось после каждой ложки делать глоток крепкого чая. Мать тоже не хотела есть, и даже пришлось уговорить её, чтобы она съела хотя бы пару кусочков сыра, а не пила кофе на голодный желудок.       В детстве она тоже варила им с Павле на завтрак овсянку, обязательно клала посредине тарелки по маленькому кусочку сливочного масла и делала маленькие бутерброды из белого хлеба с сыром. Тогда ещё у Луки с Павле была странная не пойми откуда взявшаяся примета: не есть корочки от хлеба, а то родители умрут.       После завтрака за матерью приехали старшие брат и сестра отца: тётя Милица и дядя Джордже. Луке и Павле поручили съездить за цветами, пока у зала прощания соберутся все старшие.       – Одевайтесь теплее, – обуваясь в коридоре, снова будто бы безо всяких чувств сказала мать, – на кладбище ветер.       На заднем сиденье трясся обернутый в бумагу большой букет свежих красных роз, только что купленный Лукой и Павле в цветочном.       У них была одна машина на двоих, но пользовался ею последнее время только Павле, потому что Лука в Нише не жил. В Софии он либо пользовался каршерингом, либо добирался на такси, либо, как в последнее время, вообще не ездил никуда.       Лука прильнул головой к покрытому снаружи брызгами, а изнутри паром окну. Улицы и дома под бессолнечным небом сливались перед его глазами в бесконечное серое полотно. Из магнитолы еле слышно играло отцово любимое «Накси Рок». После очередной бодрой речи ведущего и рубрики «Хочу все знать» поставили Eleanor Rigby Битлов.       Лука подложил под щеку ладонь. Ему нравилось ездить куда-то, при этом не ведя самому: просто наслаждаться видом из окна, слушая музыку в наушниках, и чтобы дорога никогда не кончалась. Сейчас он хотел будто бы того же, только по другой причине.       Но, к его несчастью, машина все же остановилась.       Перед ними показалось двухэтажное построенное еще во времена Югославии обшарпанное здание зала прощания с узким прямоугольным многостворчатым окном, незастеклённым балконом и новой пристройкой справа, на витринах которой красовались выведенное золотой краской называние, график работы – с полночи до двенадцати – и православный крест.       Когда обычно доводилось проезжать мимо этого зала, Лука либо закрывал глаза, либо отворачивался. Не то, чтобы он боялся смерти, но однажды, еще подростком, заметив у низеньких деревянных ворот похоронную процессию с самым настоящим гробом, почувствовал, как ему поплохело. Он успел увидеть только чьи-то ноги в черных брюках и блестящих начищенных ботинках, но ему этого хватило.       Проезжая мимо кладбищ, пестревших плеядой разной формы и размера крестов, он тоже старался не смотреть в их сторону, либо отворачиваясь, либо зажмуриваясь, потому что они с Павле в детстве придумали плохую примету: если в дороге посмотришь на кладбище – кто-то из родных умрет. Ну, или умрешь ты сам. Как жаль, что на жизнь человека нельзя было повлиять, оставляя корочки от хлеба на краю тарелки и не смотря на то место, где хоронят людей.       У здания зала прощания рядом с машинами толпился народ. Надев очки, Лука разглядел в нем друзей и знакомых отца с работы; коллег и подруг матери и, конечно, родственников, многих из которых Лука последний раз видел Бог знает сколько лет назад. В дверь и из двери пристройки то и дело то входили, то выходили люди.       Когда Павле потянулся к ручке двери, чтобы выйти, и ожидаемо взглянул на Луку, он сложил руки:       – Я не выйду.       – Лука?       Он понял, что все более чем серьезно, когда Павле назвал его по имени, а не «бро».       Павле вышел и открыл дверь со стороны Луки. В лицо дунул холодный ветер.       – Я не выйду, – повторил Лука и подкрепил свой отказ, повертев головой.       – Ты чё, охуел? – не успел Лука отреагировать на его вопрос, как Павле врезал ему пощечину, – Быстро встал и пошел!       Лука схватился за горящую щеку, следом замахал над ней ладошкой, пытаясь остудить кожу. Слезы сами покатились градом из глаз.       – Папа нас очень любил, – Павле присел перед ним на корточки, сам потянулся к его щеке и погладил ее, – и мы должны его достойно проводить в последний путь.       Щека горела уже не сколько от боли, сколько от стыда. Но и страшно было тоже. Лука уперся ладонями в сидение и поднялся.       Павле буквально толкал Луку по тесному коридору. Его мутило. Ощутимо кружилась голова, хоть ничего еще даже не началось. Чтобы не упасть, он глянул под ноги, увидев грязные мокрые следы от чужой обуви на мраморном полу. Лука до последнего надеялся, что это все шутка, отец будет ждать его в зале живой-здоровый, спросит «Круто я вас всех разыграл?» и крепко-крепко его обнимет в знак компенсации за все переживания.       Но в зале его встретила толпа родни и какофония из плача, стонов и разговоров полушепотом.       Лука растерянно крутил розу в руке. Оставшийся букет у него из рук уже успел выхватить Павле, чтобы раздать розы и остальной родне.       – В ноги клади, – Павле, чуть пихнул Луку локтем, и тот послушно уложил розу в застланные белым полотном ноги отцу, – ногу потрогай обязательно, – и Лука нехотя коснулся носка обуви, которая показалась ему какой-то тонкой и полой.       У изголовья гроба стоял священник с покрытым золотой краской кадилом в руке.       – Лука, возьми свечечку, – дядина жена уже сунула свечу в руку Павле и подлетела к Луке.       – Господи, – причитала перед гробом тётя Милица, – Деяне, я не верю, не верю! – она утирала лицо носовым платком, – Это всё сон, просто сон!       – Мама, – её дочь Наташа дёргала ее за рукав, – держи себя в руках!       Под тусклым грязно-желтым светом отцово лицо казалось восковым, и сам он был похож на восковую фигуру в музее.       Луке тоже не хотел верить, что это все происходит не с ним. Что это правда какой-то страшный сон, от которого он очнется в холодном поту, утрет лоб, выдохнет и привычно позвонит отцу с утра, пока тот не ушел на работу; а отец в очередной раз пожурит его за то, что он забывает ему звонить.       Священник заунывно тянул не то песню, не то молитву. Лука намеренно не вслушивался в слова. Он снял очки, сунул их в карман и сосредоточил свой взгляд только на дрожащем перед ним огоньке свечи. С таким они с Павле столкнулись впервые. Когда не стало родителей отца, их с Павле бабушки и дедушки, они, Павле и Лука, были подростками, и родители их ни во что подобное не впутывали, оставляя сидеть дома. На похороны более дальних родственников их тем более не брали.       – Упокой, Господи, душу раба Твоего Димитрия…       Отца вообще-то звали Деяном, а Димитрий было его крещенным именем, что усиливало ощущение, будто бы хоронили совсем не его, а какого-то другого человека.       Лука обернулся. Позади него стояла деревянная скамейка с наваленными на нее сумками, справа от нее, в углу, – венки из искусственных цветов с лентами и выведенными золотой краской надписями «От родных», «От друзей», «От жены». Лука тяжко вздохнул. Огонек свечи в его руках продолжал трепетать. Хотелось задуть его и прямо сейчас взять и сбежать отсюда дворами мимо однотипных панельных двухэтажек, из которых состояла улица, и зарыться где-то в подворотне, чтобы его никто не нашел.       До этого четко видный огонек тоже поплыл перед его глазами.       За сердце схватилась сидевшая у гроба на табуретке мать.       – Валерьянки! – скомандовал Павле, – Нашатыря!       Он видел, как брату было тяжело, как он разрывался между ним, Лукой, матерью и всей родней, как старался угодить всем и успокоить всех разом, хоть, наверно, и понимал, что у него вряд ли что-нибудь выйдет.       – Мама-мама-мама-мама, – бормотал Лука, подскочив к матери и будучи сам буквально никаким.       Только показывать это было нельзя. Матери здесь должно было быть хуже всех. Ему не могло. Потому что он – мужчина. Он – сын. У него не умер самый любимый человек на свете.       Павле и Лука встали от матери по обе стороны: левое плечо держал Лука, правое – Павле.       – Мальчики мои, – у матери жутко заплетался язык, но Лука все понял.       Священник вовсю качал кадилом. В тесном и без того душном зале запахло ладаном, и запахло, скорее всего, уже давно, но Лука почувствовал это только сейчас. Ноги его снова подкосились, и он невольно отклонился назад.       Мать почти никогда не позволяла себе плакать при них с Павле. Саму себя она называла сильной, но сейчас рыдала в голос и в три ручья, на что естественно имела полное право.       Священник наконец-то ушел, вернее, уехал на своём черном джипе. Его присутствие здесь как чужого человека в целом казалось Луке каким-то чужеродным. Благо дядя с тетей не наняли плакальщиц.       – Я поеду в катафалке! – закричала мать, когда с обратной стороны зала открыли двери, – хочу зацеловать всего-всего…       Грузчики подняли гроб. Тело отца подскочило в нем как кукла.       Лука не выдержал и выскочил через только что открытый задний ход на улицу, где прямо у катафалка его вывернуло овсянкой с чаем.       – Бро, – подошедший сзади Павле погладил его по спине, пока он вытирал тыльной стороной ладошки рот, – поехали. Нас дядя Джордже повезет.       – Нас не па-, – Лука завис на какое-то время, – а, точно.       – Иди ко мне, – Павле приобнял его и погладил по плечу.       Перед тем, как сесть в машину к дяде, краем глаза Лука увидел, как в катафалк заносят последний венок с надписью «От сыновей».       Павле и Лука сидели на заднем сидении, прижавшись друг к другу. По дороге дядя сказал, что на кладбище, где похоронены бабушка с дедушкой, больше нет мест; и теперь придется ехать на другое. Лука гулко сглотнул слюну. Они не просто проедут мимо. Они приедут и пройдут вглубь, к чужим крестам и могилам. И, что самое страшное, одна из могил станет родной.       Спереди них тянулась вереница машин. Чуть выглянув в окно, среди них Лука увидел и их машину тоже, только сейчас поняв, что едут они так-то не в ней, а Павле одолжил ее кому-то из родных.       На кладбище и правда дул ветер. Он завывал и свистел, точно в него вселился дух всех мертвецов разом. Одной из приметных Луке показалась могила какого-то воина, погибшего лет тридцать назад – памятник ему установили во весь рост, на камне выгравировали строки, видимо, стихи; рядом на длинных флагштоках развевались два флага – Югославии и Сербии. А ведь скорее всего этот мужчина был когда-то сослуживцем отца.       Лука и Павле вывели мать из катафалка. Она еле согласилась отпустить деревянную стенку гроба, за которую, видимо, держалась всю дорогу. Женщины тут же столпились вокруг матери, чтобы ее обнять. Все снова ревели в один голос. Позади них двое мужчин заканчивали копать могилу.       Лука в последний раз взглянул на отца и снова вспомнил, как не приехал на дачу, а отец сказал ему, что они с матерью все равно будут его ждать. Всхлип невольно вырвался из груди, порезав горло.       – Лука, поцелуй папу, – попросила мать.       Отцово лицо как-то странно и страшно пожелтело, вновь напомнив Луке восковую фигуру. Он понимал, что он не сможет. Внутри закипела смесь из страха, стыда и отвращения. Он согнулся и закашлял, но лишь отплевался кислой вязкой слюной на снег, потому что рвать было уже нечем.       – Прости меня, па, – только и вымолвил он перед тем, как крышка гроба опустилась. Павле попрощался молча.       Толпа чуть ли не спихивая друг друга с земли ринулась к могиле, куда уже опускали гроб. Железные цепи гремели, Лука дрожал от холода и не мог найти взглядом мать, которую снова заслонили родня и подруги. Но Павле был здесь. Он держал Луку за руку, а Лука держал его.       – Ой, ой, ой, – это снова была мать, – как же больно, больно! Больно и глупо!       Лопаты сыпали землю, пока крышка медленно не скрылась под ее слоями, толпа наклонялась и подсыпала земли из рук маленькими горстями. Павле, который до последнего скрывал слезы, сейчас наконец заплакал тоже. Лука, обтряхнув грязную ладонь о штаны, крепко прижал его к себе, опустив ему на плечо голову. От брата пахло кондиционером для белья и совсем немного сигаретами.       – Птенчики мои, – где-то за собой он услышал голос матери, – никого у меня кроме вас больше нет.       Оторвав голову от плеча Павле, Лука увидел, что в землю уже воткнули деревянный крест. На нем – то самое фото, что выбрали они с Павле, но с черной лентой справа. Когда Павле вчера привез уже готовые фотографии домой, Лука так и не осмелился на них взглянуть.       В кафе мать сидела во главе длинного стола. Лука и Павле сели рядом с ней по левую сторону.       – Аня, тебе ракию или вино? – по правую напротив Луки сидела тетя Милица.       – Вино, вино, – махнула рукой мать, – много не надо.       Им приносили самую простую столовскую еду: куриный суп с лапшой, тушеное мясо с толченой картошкой, палачинке. Мужчины пили ракию, почти все женщины – вино, Лука и Павле были из тех, кто не пил ничего, потому что Павле надо было вести машину, а Лука знал, что от алкоголя ему станет только хуже.       – Сегодня мы провожаем в последний путь любимого папу, мужа, брата, – Павле поднял пластиковый стакан минералки.       На Луку снова накатило рыдание и он еле справился с тем, чтобы его подавить.       – Спасибо, что пришли, мои дорогие, – мать подняла свою рюмку вина, – Вот видите, какой Деян молодец, всех собрал!       Лука оглядел длинный стол. Не плакал больше никто, кроме него.       – Это же твои? – кто-то, кажется, из коллег матери, ткнул пальцем на Луку и Павле.       – Мои, – мать сглотнула оставшиеся слезы, – и Деяновы, – добавила она, – большие наши мальчики.       Позади матери на небольшом алтаре стояло фото отца. При его жизни мир ее крутился вокруг него. Еще в молодости она начала делать себе химзавивку, потому что кудрявым был отец; а когда родился Лука, она даже хотела назвать его в честь отца, Деяном, но сам отец ее отговорил и предложил назвать Лукой.       – Лука, выпей рюмочку вина, если Павле поведет, – предложила мать.       Пить Лука до последнего не хотел, но расстраивать мать – тоже, поэтому залпом проглотил рюмку, что противно обожгла ему горло и грудь.       Сегодня было двадцать пятое декабря.       Соседи-хорваты праздновали католическое Рождество.       День был поистине ужасным, и вечером Лука с Павле позволили себе пропустить по паре банок любимого Нишко и отправились погулять. Мать изъявила желание переночевать у тети Милицы; они должны были забрать ее оттуда завтра днем.       В родном Нише каждая улочка, каждый уголок напоминали о прошлом. Воспоминания начались с самого двора, где Павле и Лука прошли мимо кустов у соседнего дома. Сейчас, конечно, эти кусты стояли голыми, но как-то лет пять назад по лету Лука с Павле напились дешевого химозного разливного коктейля из алкомаркета, после которого у Луки жутко скрутило живот, что пришлось бежать в эти самые кусты, а Павле – прикрывать брата.       Отсюда же вытекала мысль, что множество «памятных» мест стали таковыми потому, что они там бухали. Обычно с Андрией, Павле, или с ними двумя; позже к компании присоединился и второй Павле, Самарджич.       Когда они добрались до набережной, Лука вспомнил, как жарким июньским вечером на выпускном из школы сидел на брусчатке у Нишавы, намереваясь помочить там ноги, с подкатанными до лодыжек брюками и в полурасстегнутой рубахе с бутылкой вина в руке. На этой же набережной находился ночной клуб, в который однажды, когда он только открылся, они с Павле тайком слиняли тусоваться, пока родители спали. Тут же раньше было и летнее кафе на террасе, куда они с родителями и Павле ходили в первый день лета, и, сидя на пластиковых стульях, маленькие Лука и Павле ели там горячую картошку фри, макая ее в холодное ванильное мороженое. Сейчас от таких гастрономических изысков у Луки отказал бы желудок, и поэтому оставалось только тяжко вздохнуть, глядя на пустой железный каркас без натянутой на него ярко-желтой палатки. Раньше было лучше, а сейчас – все плохо, грустно и тоскливо.       Они с Павле присели на бетонную скамейку. По заднице прошелся мерзкий холод.       – Что дальше будем делать? – спросил Лука, глядя на темную гладь Нишавы.       – Жить, – ответил ему Павле.       – А как? – вздохнул Лука, понимая, что вопрос риторический, – Это конец.       – Надо держаться, бро, – Павле обнял его за плечи, – ради мамы. Ради тети Милицы с дядей Джордже. Ради всех остальных тоже.       – Надо держаться, – покивав, повторил Лука.       Как будто ничего страшного и выходящего из ряда вон сегодня не произошло. Как будто тело отца теперь не разлагалось в сырой земле. Как будто они не приедут домой, где не будет ни матери, ни отца.       – Мама сильная, – он впервые за день озвучил эту мысль, понимая, что окажись он в такой ситуации, он либо покончил бы с собой, либо бы отдал Богу душу естественным путем на фоне стресса.       – А мы должны быть еще сильнее, – Павле накинул на голову капюшон толстовки, – мы теперь за старших. Мы ее два плеча.       Лука снова молча покивал, будто соглашаясь, хотя точно знал, что это не так. Если он и плечо, то совсем ненадежное, хлипкое. Скорее теперь и он, и мать были по обе стороны на плечах Павле.       – Результаты завтра заберем, – Павле имел в виду результаты вскрытия, которое провели в морге до подготовки тела к похоронам.       – Помню, – снова кивнул Лука, хоть на самом деле с удовольствием бы об этом позабыл.       Он был совсем не готов к тому, что им с Павле в их двадцать семь и двадцать три придется решать такие взрослые вопросы.       Но жизнь, как оказалось, не спрашивает, готов ты или нет.              Она просто ставит перед фактом.