Переплетённые судьбы

Нетейам спрыгнул с илу на перила корабля, отсоединяя куру. Он быстро вскарабкался по тонким металлическим перекладинам, перепрыгнув верхнюю. Совсем рядом к таким же перекладинам наручниками были прицеплены Ло’ак, Цирея и Тук. – Нетейам! – радостно воскликнула Тук, увидев старшего брата. Нетейам был рад видеть семью, а потому не удержался и выдал, мельком посмотрев на Ло’ака: – Привет, братишка. Может помочь? Ло’ак тоже был рад видеть брата, но раз колкости у них семейное, то пока Нетейам освобождал девушек от наручников ножом, он проговорил: – Если молча. Режь веревки, – а сам оглянулся назад – проверить хвост и тылы никогда не помешает. Освободив Цирею и Тук, Нетейам отдал младшую под опеку девушки, указав рукой, держащей нож, на сушу: – Вот так, хватай Тук и плыви с ней на рифы. Цирея послушно взяла Тук за плечо и повела к бортику корабля, чтобы нырнуть в голубую воду. Нетейам хотел убедиться, что они в безопасности. Ло’ак же нетерпеливо говорил под руку: – Ну, быстрее, чего ты? – и сам же подставил оранжевый наручник под нож. Нетейама же, кажется, забавляло, что Ло’ак злился, потому что следующее что он спросил было: – Кто великий воин? – и голос его дрожал. От страха, адреналина или всего вместе как будто бы не было особо времени разбираться. Нетейам улыбался, освобождая Ло’ака от наручников и продолжал свой короткий допрос: – Ну-ка, скажи. Это вызвало улыбку и у Ло’ака. И когда его руки были освобождены, он выдохнул, чувствуя ладонь Нетейама на своей голове: – Могучий. Убрав руку с волос брата, Нетейам развернулся, намеренный бежать, о чём сказал и Ло’аку. Однако Ло’ак дёрнулся в противоположном направлении – забрать у рядом лежащего мёртвого солдата автомат. Нетейам, конечно, это заметил и позвал его: – Ло’ак! Чего ты? – и подобрался к брату ближе. Ло’ак же, подобрав оружие, глянул на Нетейама. – У них Паук, – серьёзно сказал он, поднимаясь с колен. – Мы же его не оставим, – и это был даже не вопрос. Это было ясное утверждение. Он снова не оставлял Нетейаму выбор и возможно у них снова будут проблемы. – Вперёд! – позвал он брата. Кажется, у него даже не было сомнений в том, что Нетейам пойдет за ним. Нетейам неодобрительно поджал губы и нахмурился. Он пару раз качнул головой в отрицательном жесте. Нельзя рисковать, он осознавал это. Но и оставлять друга тоже нельзя. И Ло’ак добивает своим растерянным: – Ну, чего ты? Надо за ним! Нетейам опустил голову и хвост. Как же его порой раздражало непослушание Ло’ака. Отец ведь с него потом спросит. Но если он не пойдет с Ло’аком, то Ло’ак пойдет один, а это ещё хуже. Нетейам недовольно зашипел, затем рыкнул, улыбнулся и, фыркнув, поднялся на ноги. Они не оставят Паука. Самого Паука с корабля уводили – люди эвакуировались после его шалости с управлением – корабль сел на мель. Братья Салли карабкались по перекладине, чудом не попадаясь солдатам на глаза. Они выследили куда уходили люди. И куда уводили Паука тоже. Крадучись, парни шли по маршруту чуть впереди людей, которые пасли Паука. Нетейам держал свой нож сжатым в кулаке, а Ло’ак – автомат. Они двигались быстро и бесшумно. Секундами позже, на удобном мостке, братья спрыгнули на головы людям. Нетейам задел ножом ближайшего солдата и толкнул плечом в железную балку охотника на тулкунов. Ло’ак ударил прикладом ещё двоих. Завязалась потасовка, из которой Салли и Паук вышли победителями. Паук дал кому-то по лицу, стянув чужую маску, Ло’ак застрелил человека. Он замер на секунду (испугавшись или осознавая, что именно сделал), а потом его окликнули Паук и Нетейам и они спустились на уровень ниже. Паук был рад ребятам, но размениваться на благодарности особо было некогда – на одном с ними уровне оказалась группа Куоритча. Пришлось прятаться под автоматной очередью. В укрытии Нетейам забрал у Ло’ака автомат. Он стрелял, почти не прицеливаясь – лишь бы обеспечить ребятам отход. И только убедившись, что они в безопасности, Нетейам кинул пушку и нырнул сам. Однако жгучая боль пронзила его грудную клетку. Холодная вода не дала потерять сознание, въедаясь в кожу колючками. Все трое выплыли за пределы корабля, где их встретила Цирея на илу. Ло’ак, довольный успешным завершением спасения, отбил Пауку «пять». И только когда девушка призвала забираться на животное, Нетейам сказал, что его подстрелили. Радость на лице Ло’ака мгновенно сменилась беспокойством и паникой. Он подплыл к брату, выдохнув паническое «чёрт». Вокруг тонущего Нетейама засуетились все – и Ло’ак, и Цирея, и Паук, помогая парню забраться на животное. Удерживая Нетейама, они рванули на ближайший участок суши. Когда они подплыли к огромному каменному выступу, Джейк помог затащить задыхающегося сына на сушу. Уложив Нетейама на спину, мужчина повернул его на раненый бок – проверил сквозное ли это ранение. Привычки морпехов. Но несмотря на свою подготовленность – сейчас он был отцом, теряющим сына. Он быстро оглядел Нетейама и приложил руки Ло’ака к ране, приказывая прижать рану. Ло’ак не смел сопротивляться. Нетейам дышал тяжело. Сложно соображать с ранением, ещё сложнее – когда у тебя пробито легкое и ты буквально задыхаешься. Но Нетейам изо всех сил старался не отключаться. Между короткими вдохами он позвал отца: – Папа, я… Джейк его перебил, быстрым, почти лихорадочным: – Я здесь. Я с тобой. Мозг человека, закалённого в боях, сейчас быстро вспоминал что нужно сделать. Джейк прижал уши – ему явно было тяжело оттеснить отцовские чувства от солдатских навыков. Секунду спустя на островке приземлилась Нейтири и шустро подбежала к сыну. Она слишком хорошо знала, как выглядит смерть и сейчас её не хватало ни на что, кроме как повторять «нет» слишком быстро и часто. Она припала коленями рядом с задыхающимся сыном. – Х-хочу домой, – выдавил из себя Нетейам, смотря то на подошедшую мать, то на отца. Джейк придерживал голову Нетейама. На его лице отражалось огромное сожаление. Нейтири тоже была близка к истерике, но пока держалась. На очередном судорожном вздохе, Джейк вдруг дёрнул ушами. Он посмотрел на Са’ату – икрана своей жены и повернул к Нейтири свою голову, тихо прошептав: – У тебя в сумке есть что-нибудь, что не пропустит воздух? Нейтири посмотрела на мужа, сначала не понимая, а потом вспоминая. Она прижала свои уши, нахмурилась. Секунду спустя резко поднялась и подошла к банши, погладив шею животного. Ещё несколько мгновений прошло, прежде чем она вернулась. Нетейам затихал, ему было тяжело. Его некогда яркие глаза оглядели всю семью – брата, отца и подошедшую с чем-то в руках мать. Джейк разговаривал с ним, обещая, что скоро они пойдут домой, что всё будет хорошо. Ло’ак продолжал удерживать рану брата. Его руки пылали от тепла сочащейся крови, но он продолжал держать. Джейк повернул Нетейама на больной бок. Больше машинально и скорее желая убедиться, что ему не показалось. Нетейам судорожно вдохнул глубже, будто в этом положении ему было легче. Дальше мужчина приложил листья, что ему дала жена. К обеим ранам. Они были достаточно эластичными, чтобы создать барьер поступающему воздуху. Но их нужно чем-то приклеить или хоть как-то закрепить. И здесь уже помогла Цирея – распустила несколько волокон с ручки, чтобы держаться на илу. Аккуратно намотав верёвки вокруг груди Нетейама, Джейк создал своего рода повязку, предотвращающую попадание ещё большего количества воздуха в грудь сына. Ло’ак слышал хрипы брата. Он сидел и смотрел на свои руки в чужой крови пустым взглядом. Это из-за него и его глупости Нетейама ранили. Если бы он не потащил Нетейама, всё было бы иначе. – Пап, я… – снова начал Нетейам, но Джейк не дал ему ничего сказать, потребовав отдыхать. Нетейам едва заметно кивнул и прикрыл глаза. Засыпать нельзя, все это понимали, но веки были ужасно тяжелыми. Сознание лесного на’ви покинуло судорожно дышащее тело. Джейк посидел так ещё не долго, желая удостовериться, что сердце его старшего сына продолжает биться, пусть и с натугой. Но этот момент прервал голос в его рации: – Эй, капрал, слышишь меня? Конечно, Джейк слышал. Он мечтал никогда больше не слышать этот голос. Но он слышал. – Ты слышишь, – звучало самодовольное. – Наверняка, – уверенное. – У меня твои дочери, – и тут Джейк, сощурив глаза, повернул голову на горящий корабль. – Условия прежние, – продолжал говорить ненавистный голос. – Я жду тебя. Джейк глубоко вдохнул, переводя взгляд с корабля на Ло’ака. Нейтири тихо напевала песню, будто баюкая Нетейама в своих объятиях. – Где твои сёстры? – спросил Джейк у сгорбившегося Ло’ака. Он посмотрел на отца исподлобья снизу вверх. – Где твои сёстры? – обеспокоенно и оттого зло звучал Джейк. – Отвечай! – Не знаю, – быстро проговорил Ло’ак, поджимая уши. – Где они? – Джейк явно закипал. Злость и беспокойство не лучший коктейль на пороге войны. Но тут же голос подала Цирея: – На корабле. Их обеих захватили в плен, – поделилась девушка. – Их держат на средней палубе, – встрял Паук, также привлекая внимание Джейка. – Возле трюма, – он начал вставать. – Где все подлодки, – он взял Джейка за руку и потянул к воде, продолжая говорить: – Я Вам покажу. Поплыли! Я покажу! – он звучал уверенно, явно желая помочь. Джейк последовал за парнем, когда в ухе снова раздался голос: – Не слышу ответа. Джейк, отзовись, а то перейду от слов к делу. Почти сразу Салли зажал кнопки на приборе на шее и проговорил: – Да, я слышу, – и не теряя времени переключился на Нейтири – она нужна была ему, чтобы спасти дочек. Нетейам стабилен и это уже хорошо. Женщина поднялась с колен, оставляя старшего сына и подбирая свой лук. В её глазах плясал гнев – мало этим демонам было ранить Нетейама, они ещё и девочек захватили. Нейтири им сама лично каждому головы поотрывает, заставит захлёбываться в собственной крови всех, кто имеет хоть какое-то отношение к людям. Главное – спасти дочерей. Она запрыгнула на Са’ату и взлетела. Джейк посмотрел на Ло’ака и дал указание остаться с братом. Ло’ак хотел пойти, помочь спасти сестёр, но Джейк этого не разрешил, а затем и вовсе запрыгнул на скимвинга с Пауком и умчался на корабль. А Ло’ак не может долго сидеть на месте у потерявшего сознание Нетейама. Он нежно проводит ладонью по щеке Циреи и произносит быстрое «останься с ним». Цирея же напугано просит юношу остаться. И он тормозит. Оставлять едва живого брата на камнях не безопасно. Переносить в деревню не на чем. Ситуация не самая лучшая, конечно, но должен же быть выход. И выход появляется. Не сразу, конечно, но моментом. Ао’нунг. Он подплыл к их островку. Спрыгнул в воду с илу, залез на камни. Ло’ак стоял, поджав уши. Меньше всего на свете он хотел видеть этого задиру сейчас, когда его собственный брат где-то между предками и настоящим миром. Но Ао’нунг, казалось, даже не обратил внимание на Ло’ака, сразу направляясь к Цирее. Он садится рядом с девушкой, трогает её плечо. Она обращает внимание на брата. Сквозь пелену слёз она смотрит на подошедшего. И секундой позже позволяет себе слабость – обнять его. Не разрыдаться, нет. Просто обнять, потому что сейчас смерть и безысходность как никогда близки. И она не знает, чем может помочь. И может ли вообще. Ао’нунг поглаживает сестру по спине. Он не говорит, но взгляд цепляется за лесных – Ло’ак придерживает спящего на одном боку Нетейама. Тяжелое дыхание второго заставляет напрячься, повязка на груди напрягает ещё больше. Он не знает, что произошло, но понимает, что лучшим решением будет доставить Нетейама в убежище. Куда-нибудь, где безопасно. Он дважды похлопывает Цирею по плечу и поднимается. Идёт к лесным. Слишком спокойный, будто держит эмоции под контролем. Совсем другой с момента их первой встречи. Теперь Ао’нунг присаживается уже у Ло’ака, смотрит на Нетейама, на его едва вздымающуюся грудь и слышит хриплые, порой свистящие, выдохи. – Помотало же вас, – наконец подаёт голос Ао’нунг. Да, усмехается, но больше эта усмешка не плещется ядом. Он не пытается уколоть больнее. Потому что больнее некуда. Терять близких всегда больно. – Знаю одно местечко, где мы можем его оставить. Наши из поселения как раз туда направляются. Подальше от вашего «веселья». – Мне нужно к сёстрам, – нахмурившись проговорил Ло’ак. – Но оставить брата на одну Цирею я тоже не могу. – Давайте отвезём Нетейама туда, – вмешалась Цирея. – Там будет мама, она сможет позаботиться о нём. Ло’ак стал думать, почти также лихорадочно, как и его отец: – Нужны носилки или что-то, на что его можно переложить, держать над водой ещё и на боку. Это звучит как что-то невозможное для нас троих. – Мы справимся, – мягко проговорила девушка, положив ладонь Ло’аку на плечо. Он посмотрел ей в глаза буквально секунду, выискивая уверенность – и откуда-то у девушки она была. Цирея верит, что у них всё получится, почему тогда не должен верить он сам, верно?.. Как им троим доставить Нетейама в безопасное место заняло пару долгих, тяжёлых минут обсуждения. Но их прервал Ротто, подплывший к каменному выступу. Он заметил несколько силуэтов на каменном выступе и решил, что нужна помощь. Кликнул группе, с которой был и отплыл к камню. Как же было удивительно увидеть Ао’нунга и Цирею. Девушка выглядела ужасно измотанной собственной душой. Пока Ло’ак и Ао’нунг рычались между собой, она удерживала второго лесного на боку, периодически проверяя пульс, дыхание и повязку – переживала, отдавая тихие мольбы эйве с просьбой помочь и не забирать юношу так рано. Она осторожно нервно покачивалась. Выходило так, будто баюкала Нетейама. Ротто подкрался к ней, явно желая избежать какого-то фонового конфликта ребят. – Цирея, – тихо позвал он девушку. Та вздрогнула, прекратив шептать. Она подняла на него глаза, в которых застыли слёзы. – Ротто, – одними губами выдохнула она. – Его ранили. Нужно помочь, а я совсем не знаю как, – она звучала на грани паники. Так беспомощно. Её голос дрожал, было видно, что девушке просто страшно, но она ещё находила в себе силы держаться. – Нужно что-то серьёзное? – спросил Ротто у девушки, лишь мельком оглядывая лежащего Нетейама. – Носилки. И второй илу. Ротто кивнул. Они разошлись с Ао’нунгом после того, как Кири украли прям из воды – помочь ей они бы всё равно не смогли, так что он сам прибыл из деревни – был приказ найти всех, кто жив и кому можно помочь. И сейчас он здесь. Счастливое стечение обстоятельств, которое может спасти Нетейаму жизнь. Если кое-кто прекратит спорить. Не так, чтобы Ротто планировал отвлекать ребят и прерывать их разговор, но чужая жизнь требовала вмешательства. Он окликнул Ао’нунга, за ним чертыхнулся и Ло’ак. Конечно, оба не ожидали прибавления и были в некотором шоке. – Чего стоите? Может, поможете? – Ротто разматывал плотную ткань, видимо, собираясь использовать её как носилки. К ней клейковиной и стежками были прикреплены плотные большие листья, чтобы избежать промокания. Ао’нунг замер, прищурившись. Он прижал уши, наблюдая за Ротто и уже через пару мгновений жестом остановил друга. Его взгляд, жесткий и сосредоточенный, встретился с полным непонимания взглядом Ло’ака. – Какого хрена ты опять творишь, придурок? – злился Ло’ак. Он встал, закрывая Нетейама собой – мало ли, что у них в голове. Ао’нунг же чуть склонил голову на бок, смотря на него с тем же прищуром. Хотелось поддеть, ещё больше разозлить. И он знал, что Ло’аку много не нужно – пару слов, и он взорвётся. Но у них тут вообще-то полутруп на камне. – Мы его не поднимем, – констатировал Ао’нунг, кивая головой в сторону Нетейама. И его взгляд цеплялся не только за него, но и за сестру. Он звучал отвратительно спокойно и это с тем учётом, что буквально пару минут назад чуть снова не подрался с Ло’аком. Ло’ак же обернулся на брата. Глянул на Цирею. Уже три пары глаз упирались в эту удивительно сильную девушку. Он думал, и думал быстро. Затем вернул взгляд на Ао’нунга и сворачивающего обратно полотно Ротто. Не хочется признавать, но они и правда его не поднимут. Ранение тяжелое. – А если подстелить под него? – снова подала голос Цирея. Он дрогнул. Ло’ак замер. – Я имею в виду, не переносить его на разложенные носилки, а подложить под него. За шлёвки же мы поднимем. Ло’ак ловил слова Циреи. Он медленно кивнул, глотая ком в горле. – Его всё равно нужно будет держать на боку, – медленно проговорил он, борясь с тем неприятным ощущением внутри. – И при перевозке. – Мы справимся, – твёрже проговорила девушка. Она правда в это верила, ведь меньше десяти минут назад она вообще рисковала остаться на открытой местности с Нетейамом одна. А теперь их четверо. Они точно справятся. Ло'ак смотрел на неё. Кажется, пока что Цирея единственная, кто реально верил в то, что говорил. Но попытаться в любом случае стоит. Он обернулся к Ао’нунгу и Ротто, который уже свернул носилки. Времени становится всё меньше. Ротто окликнул тех, кто был с ним. Теперь их аж шестеро. У них есть все шансы. Погрузка проходила для Ло’ака в каком-то тумане. Приподнять колени, создать хоть какой-то упор, поднять бёдра, корпус, голову, положить руки, закрепить, проверить повязки, закрыть вовсе, спустить в воду, прикрепить вязками к илу. Устали буквально все. Выдохнуть вышло, только когда конструкция держалась на воде. Но тоже не на долго – корабль кренился. Ло’ак дёрнулся туда – к сёстрам, отцу, матери. Обернулся обратно, поджав уши. Нетейаму он нужнее. Цирея поймала его взгляд, полный замешательства. Пока Ао’нунг, Ротто и ещё двое соплеменников обсуждали по какому маршруту доставить Нетейама, она подошла к Ло’аку. Взяв его руку своей, внимательно посмотрела парню в глаза. Она видела, что ему не спокойно и даже могла понять почему. Ло’ак тоже смотрел на неё. Кажется, они разговаривали без слов. В конце концов, девушка кивнула, сказав: – Иди. Им ты нужнее. Ло’ак хотел было что-то возразить, но девушка перебила его: – Мы справимся. А ему ты уже ничем не поможешь. Ло’ак поджал уши, сжал губы. Страшно вверять брата Ао’нунгу. Но он верит Цирее. Всё должно быть нормально, если она рядом. Он кивнул, обняв девушку. Короткое, тихое «спасибо», и вот он уже кликает илу, ныряет в воду и мчится к кораблю. Цирея провожает юношу взглядом, тяжело выдыхает – беспокоится, а затем возвращается к брату и ребятам. Они всё ещё обсуждали путь. Влезать в разговор девушка не планировала, вместо этого спустившись в воду. Она лишь немного ослабила перевязь, чтобы убедиться, что Нетейам дышит и лежит на боку, считая, что его положение очень важно. – Он ещё здесь, – голос Циреи был тих. – Спасибо, – шептала девушка. Её радовало, как Нетейам цепляется за этот мир, как всё складывается, хоть и в столь пренеприятных обстоятельствах. У них есть все шансы, чтобы он жил. Она уловила плеск воды – ребята садились на своих илу. Те, что помогли загрузить Нетейама на носилки уплыли. С ней остались Ао’нунг, который подавал сестре руку и Ротто. – Так куда мы? – спросила она, усаживаясь за Ао’нунгом. Она бросила тревожный взгляд в сторону дыма на горизонте, где пожираемый огнём корабль медленно уходил под воду. Гул взрывов доносился и сюда, глухой, но зловещий. Война – это всегда страшно. Ещё страшнее, когда она затрагивает твой дом. – Пещера Тэкрэ. Вход ниже уровня отлива, узкий. Их машины не пройдут. И они его не знают. Зато знают наши. Цирея взглянула на брата, и в её глазах вспыхнула надежда. Пещера Тэкрэ была тайным убежищем, известным лишь детям вождя и самым доверенным охотникам. Там были воздушные карманы и мягкие заросли люминесцентных водорослей. А ещё она примыкала к другой, как раз, где можно скрыться большому племени. Сейчас было больно вспоминать, как они её обнаружили в детстве, но это хорошее место без лишних глаз и ушей. Движение было быстрым и слаженным. При этом достаточно аккуратным. Как бы грустно это ни было – Нетейам является слишком хрупким грузом, чтобы допускать даже небольшую раскачку. Девушка иногда просила плыть медленнее, практически не сводя взгляда с кокона, в котором лежал лесной. Они вплыли в грот. Воздух здесь был влажным, солёным, но дышащим. Люминесцентные синие и фиолетовые узоры на стенах давали мягкий, призрачный свет. На небольшом выступе, покрытом гладким мхом, они осторожно разместили носилки. Нетейам лежал, как изваяние, лишь слабый подъём груди выдавал в нём живое существо. Ао’нунг обернулся к сестре. Он видел бурю в её глазах – не ту, что бушует на поверхности, а внутреннюю, тихую и оттого более разрушительную. – Цирея, – тихо позвал он девушку. – Они там, – она перебила его. Её взгляд упёрся в тёмный проход, ведущий обратно в открытый океан, в сторону корабля. – Ло’ак, Кири и Тук. Они одни против всех этих… демонов, – она была права. Но звучала жёстко. Откуда в ней ещё оставались силы на подобное было загадкой. Удивительная девушка. – Твоё место здесь. Ты будущая цахик, – его голос звучал не как приказ оставаться, а как напоминание. Как якорь. – Мама – цахик, и она не думая взяла копьё! – парировала Цирея, и в её голосе впервые за этот долгий день прозвучала сталь, унаследованная от Ронал. – Сейчас они могут прийти сюда, но Ао’нунг, она пойдёт в бой! А я не могу просто ждать. Он уже не истекает кровью. Теперь нужно время и покой. То, что ты можешь дать ему лучше меня, – она посмотрела на брата, а мгновение спустя выражение её лица смягчилось. – Ао’нунг, брат мой, защити его. Как защищал бы меня. Я должна убедиться, что другие тоже будут в безопасности. И нужно привести маму сюда, я смогу на неё повлиять. Они понимали друг друга. Конечно понимали. Ао’нунг видел в её глазах не только долг перед племенем, принявшим чужаков. Он видел огонь, который горел там с тех пор, как она впервые, застенчиво и озорно, стала учить Ло’ака языку воды. Он видел привязанность к одарённой Кири и к бесстрашной Тук. И он видел безрассудную, всё затмевающую необходимость действовать. Молча, он снял с пояса свой личный нож. Ручка была обмотана кожей, знакомой её пальцам с детства. – Возьми. И возвращайся. Обещай. Цирея сжала рукоять, кивнула. Её взгляд последний раз скользнул по бледному лицу Нетейама, по его едва вздымающейся груди. Она положила руку ему на лоб – короткий, проверяющий жест, шепнула что-то, чего Ао’нунг не расслышал. Ей нужно было убедиться, что он стабилен. Потом развернулась и нырнула в тёмный проход, исчезнув в синей мгле, устремившись навстречу хаосу. Ротто за ней, лишь кивнув Ао’нунгу. Они увидятся позже. Ао’нунг остался один с молчаливым воином и глухими отголосками взрывов, пугающими звуками стонущего железа. Он опустился на корточки рядом с носилками, положив руку на холодную кожу плеча Нетейама. – Слышишь, лесной? – его шёпот растворился в тихом плеске воды в гроте. – Теперь ты под моей охраной. И я не уйду. Ни один демон с небес, ни одно чудовище из глубин не пройдёт. Ты хорошо сражался. Теперь я буду сражаться за тебя. Держись. Его глаза, приспособленные видеть в полумраке глубин, неотрывно следили за входом в пещеру, а ухо ловило каждый звук как снаружи, так и внутри грота. Он был скалой, о которую должны были разбиться все волны и беды. И пока его сестра мчалась в пекло, он стал тихим, непоколебимым стражем у тончайшей нити жизни, протянутой над бездной.

***

Тишина. Сперва она прокралась незаметно, подменяя собой отдалённый гул битвы. Ао'нунг, чьё внимание было приковано к тёмному проходу, вдруг осознал, что слушает не шум сражения, а ничего. Молчание пещеры, нарушаемое лишь мягким плеском воды у его ног. И эта тишина была неполной. Он резко обернулся. Нетейам лежал на носилках, прикрытый покрывалом. Его кожа в призрачном свете водорослей казалась почти прозрачной, мраморной. Грудь, которая до этого едва заметно, прерывисто поднималась, замерла. Не было слышно ни хриплого, затруднённого вдоха, ни выдоха – того самого, на котором Ао'нунг невольно сосредоточился за последние бесконечные минуты. – Лесной? Тишина. Сердце Ао'нунга, обычно ровное и сильное, судорожно сжалось, а затем забилось с такой силой, что кровь загудела в ушах. Он бросился на колени рядом с носилками, прикоснувшись к плечу Нетейама. – Нетейам! Эй! Слышишь? Его пальцы, привыкшие чувствовать малейшую вибрацию в воде, опустились на запястье Нетейама. Кожа была прохладной, слишком прохладной. Нет пульса – лишь гладкая, неподвижная поверхность. Ао'нунг сдавленно выдохнул, переместил дрожащие пальцы на шею, под челюсть, туда, где должен был стучать хоть какой-то ритм. Тишина под кожей. Глухая, мертвенная тишина. Паника, острая и солёная, как вода во время шторма, нахлынула на него. Глаза, ярко-голубые, широко раскрылись от ужаса. – Нет, нет, нет… О, Великая Мать, прошу, нет… Ему доверили. Сестра, глядя ему в глаза, вложила в его руки эту хрупкую, угасающую жизнь. А он что сделал? Сидел, как истукан, и слушал отдалённые звуки боя, пока здесь, в этой проклятой пещере, жизнь утекала сквозь пальцы. Он – воин. Он должен был действовать! Хоть как-то. А здесь он был беспомощен, как детёныш. Искусственное дыхание? Мысль мелькнула, но он тут же отбросил её с внутренним стоном. Рана. Грубое давление на грудную клетку могло навредить, разорвать что-то внутри окончательно, превратив паралич в верную смерть. Что делать? Что делать?! И тогда, из самых глубин памяти, из уроков матери, из табуированных разговоров у костра, всплыло знание. Последнее, отчаянное средство познания. Цахейлу. Связь. Слияние душ. Он сможет ощутить его. Узнать, держится ли душа Нетейама за этот мир тончайшими нитями или уже улетела к Великой Матери. Может быть, через связь он сможет передать ему свою силу, свою волю к жизни, свой яростный приказ остаться. Но это… это запрещено. Правила, высеченные в сознании с детства, восстали перед ним незыблемой стеной. Цахейлу – для избранных связей. Для супругов, соединяющих жизни в одну. Для цахик, входящих в контакт с духами и умирающими, чтобы вести их. Ао'нунг не был ни тем, ни другим. Он был воином. Сыном вождя, да. Но не хранителем священных уз. И уж, конечно, точно не супругом этому упрямому, серьёзному, вечно недовольному им лесному воину. Нетейам, он был уверен, презирал его. Терпел ради отца, ради сестёр, из-за утуру. Каждый взгляд тех жёлтых глаз, чуждых и пронзительных, словно говорил, что тот просто терпит чужое присутствие, не смотря на попытки подружиться. Мысль о том, чтобы навязать такому глубочайшую, интимнейшую из связей… Это было святотатством вдвойне. Ао'нунг сжал кулаки, вонзив ногти в ладони. Боль была острой, ясной. Она прояснила ум. Перед ним лежал не «лесной», не «сын Джейка Салли», не тот, кто его, возможно, ненавидит. Перед ним лежал воин. Причём сформировавшийся – оматикайя взрослеют раньше. Соплеменник, принятый под защиту его народа. Жизнь, доверенная ему. И эта жизнь затихала. – К чёрту, – прошипел он сквозь стиснутые зубы. Голос звучал хрипло, полный решимости и страха. – К чёрту запреты. Если Великая Мать заберёт тебя сейчас… если я позволю тебе уйти, даже не попытавшись… я никогда себе этого не прощу. Он склонился над неподвижным телом. Его дыхание стало частым, прерывистым. Дрожащей рукой он осторожно прикоснулся к виску Нетейама, видимо, надеясь почувствовать жизнь хотя бы здесь. Он провёл пальцами от виска к затылку, в волосы. На секунду замер, даже не осознавая, что делает. Но всё же продолжил вплетаться пальцами в косы, чтобы найти основание куру. – Прости, – шептал он, не зная, кому адресует эти слова: Нетейаму, Великой Матери, своим предкам. – Прости за эту наглость. Но я должен знать. Я должен попробовать. Сердце бешено колотилось, словно пытаясь вырваться из груди, пока он осторожно вытягивал косу, чтобы добраться до кончика. Ао'нунг глубоко вдохнул, собрал всю свою волю, всю свою отчаянную надежду. У него было пару секунд подумать, пока он перекидывал собственную косу на плечо, освобождая жгуты связи, живые и чувствительные. Пару секунд, когда он закрыл глаза, решаясь. Он медленно, с благоговейным ужасом, приблизил их к бледным жгутам Нетейама, ощущая нутром дрожь пространства. Или свою собственную? В последний миг перед касанием его пронзила мысль: «А что, если потом он возненавидит меня за это? Что если его душа, даже уходя, оттолкнёт?» Но было уже поздно отступать. Концы куру соприкоснулись, сцепились вместе, формируя связь. Мир распахнулся, раскрашивая сознание Ао’нунга новыми красками, ощущениями и эмоциями. Чужими эмоциями. Это всё было не его. Но ощущалось как своё собственное. Это был не просто поток информации, это было погружение в целую вселенную, живую, дышащую, пронизанную светом и тенями. Да, он слышал шепотки в мужском кругу, смутные намёки на блаженство связи. Но это… Это было за гранью любых описаний. Его зрачки расширились, поглощая слабый свет грота, кожа покрылась мурашками. Это была не просто близость. Это растворение. Он был Нетейамом. И в то же время оставался собой, наблюдая, ощущая и проживая. Первое слияние с Древом Душ. Принятие. Благоговейный трепет пятилетнего ребенка, ладони на корнях Древа, и тихий, мудрый голос предков в крови. Суровые, но полные скрытой нежности взгляды охотников Оматикайя, первый собственный лук. Джейк. Не просто воин, не просто вождь. Опора. Учитель. Отец. Голос, который учил слушать лес, чувствовать ветер, не бояться высоты. И горечь, когда этот голос звучал строго из-за проступков. Полет. Этот момент пробил Ао’нунга, словно гарпун. Морской на’ви не должен был знать этого чувства. Но вот оно – свист ветра в ушах, напряжение мощных мышц икрана под бедрами, головокружительная свобода падения в пропасть, и затем – ликующий, оглушительный взлет в небо, к облакам. Я – охотник небес! – и это чувство, дикое и чистое, отзывалось в самой душе Ао’нунга, чья стихия была бездной, а не высью. Ло’ак. Младший брат. Беспокойный, дерзкий, вечно втягивающий в неприятности комок энергии. Воспоминания Нетейама о нем были окрашены в сложные тона: раздражение, бесконечная ответственность, страх за него и глубокая, тихая, незыблемая любовь. Смех у ночного костра после очередной проделки, за которую оба получили нагоняй. «Стоило того», – думал Нетейам тогда, и Ао’нунг чувствовал эту тёплую усталость и удовлетворение старшего брата. Такие знакомые чувства. Он же сам старший брат. Кири. Оазис спокойствия. Прогулки в тишине леса, где не нужно говорить. Её странная, древняя связь с природой, которая внушала не страх, а уважение. Чувство защиты по отношению к ней, к её инаковости. Она особенная. И мы её семья. Потом – боль расставания. Тяжёлый разговор, сборы. Долгий, утомительный перелёт на икранах. Тоска по дому, по знакомым запахам и звукам. И затем… вода. Новый мир. Чужой, пугающий, подавляющий. И в центре этого нового мира – он. Ао’нунг. Воспоминание ворвалось острым, колючим потоком. Ао’нунг увидел себя глазами Нетейама. Уверенного, насмешливого, сильного. Услышал свой же голос, дразнящий их с Ло’аком за «смешные» хвосты. И он ощутил то, что чувствовал тогда Нетейам. Не ярость. Не презрение. А сжавшуюся, как раковина, внутреннюю напряжённость. Боль от насмешек, да. Укол стыда за свою «неприспособленность». Но сквозь это – холодная, стальная решимость. Не показывать слабость. Держаться. Научиться. Ради отца. Ради семьи. Это была не ненависть. Это была дисциплина выжившего, загнанного в угол, но не сломленного. Ао’нунга понесло дальше, сквозь череду дней. Споры о методах охоты. Столкновения в тренировочных поединках. Резкие слова. И он, Ао’нунг, чувствовал, как в душе Нетейама клокотала буря противоречивых чувств к нему. Раздражение от заносчивости. Неприязнь к методам. Уважение к силе и ловкости. И что-то ещё, смутное, глубоко запрятанное, чего сам Нетейам, казалось, не осознавал до конца, не позволял себе осознать. Это было похоже на электрический разряд под водой – тревожный, притягательный, запретный. Любопытство? Очень вряд ли. Вечер у костра в маруи. Ло’ак, с горящими глазами, шепчет о Цирее: «Она же просто… сияет, брат!». И Нетейам слушает. И внутри него – тихая, светлая радость за брата. Никакого осуждения. Только надежда, что младший будет счастлив. И в этой же сцене, мельком, скользнула мысль о самом Ао’нунге, о его нарочитой грубости, и это «нечто» в груди Нетейама снова ёкнуло – неясно и тревожно. И главное, что пронзило Ао’нунга это осознание приоритетов. Чувства, какими бы запутанными они ни были, отступали. Всегда. На первый план выходила семья. Отец. Мать. Брат. Сестры. Этот долг был стержнем, вокруг которого вращалась вся жизнь Нетейама. И короткая жизнь среди Меткайина не стала исключением. Его внутренняя борьба, его смутное влечение, его личные симпатии и антипатии – всё это было загнано в глубокую тень долга и защиты своих. И теперь, в этой бездонной тишине цахейлу, Ао’нунг чувствовал не ненависть, не презрение. Он чувствовал усталого, преданного, невероятно сильного духом воина. Воина, который, возможно, в ином мире, при иных обстоятельствах… И эта мысль оборвалась, растворившись в ослепительном потоке чужого бытия, где уже давно не было «своего» и «чужого», а было лишь хрупкое, трепещущее на грани существование самой этой прекрасной, сложной, чужой-родной души. И где-то там, в самой глубине этого потока, Ао’нунг нашёл то, что искал: слабую, но упрямую искру, тихий, упорный отказ сдаться. Желание вернуться к утреннему костру в лесу. К смеху Ло’ака. К серьёзному взгляду Кири. К отцу, который похлопает его по плечу. К матери, которая обнимет. Это была не ярость жизни, а её тихая, неугасимая печаль. И Ао’нунг, забыв о всех запретах, уставший и потрясённый, всей силой своей воли, своим собственным желанием, обернул эту искру, как мягкими водорослями, и прошептал в слияние душ, в эту беззвучную пустоту: «Держись. Они ждут. Я здесь. Вернись.» Его зов, вырвавшийся из самой глубины, не утонул в бездне. В ответ пришло не слово, не образ, а чистое, немыслимое ощущение. Будто в ледяную воду пещеры пролилось тёплое течение. Как будто его собственное «я», растерзанное и потрясённое вторжением в чужую вселенную, вдруг было укутано в мягчайшие слои светящегося мха. Это было принятие, похожее на благодарность. Без сознания, не контролируя себя, душа Нетейама потянулась к нему. Не к образу, не к имени, а к тому самому яростному, жгучему намерению «останься», которое излучал Ао’нунг. И этот отклик был настолько сильным, настолько интимным и прямым, что Ао’нунг физически вздрогнул, как от удара током. Волна чистого, яркого чувства прошла сквозь созданную связь – смутная, детская радость от того, что тебя держат, что ты не один, смешанная с глубинным, животным желанием жить, к которому теперь добавился новый якорь. Ао’нунг задохнулся. Это было слишком. Запретность его поступка обожгла его. Он нарушил древний закон, вторгся в святая святых чужой души, и вместо проклятия, вместо отторжения он получил это. Этот тёплый, доверчивый, невероятно приятный отклик. Его разум, воспитанный в строгих рамках долга и иерархии, метался в панике. Он чувствовал себя вором, насладившимся вкусом украденного самого сладкого плода, и от этого наслаждения кружилась голова. Физически он все ещё стоял на коленях, его куру всё ещё была связана с Нетейамом, но внутренне его разрывало на части. Голос долга кричал: «Прерви связь! Это грех! Ты опозоришь себя и его!». А всё его существо, каждый нерв, каждая клетка, познавшая это ослепительное слияние, вопило: «Держись! Не отпускай! Это единственное, что его ещё держит!» Этот внутренний разлад был мучителен. Он чувствовал прилив жара к лицу, к кончикам ушей, ощущал, как он спускается на шею и плечи. Его собственное дыхание, которое он на секунду забыл, вернулось к нему. Руки дрожали. Он попытался оттянуть свою косу, разорвать эту невероятную, порочную, спасительную связь, но мышечная память, уже успевшая привыкнуть к этому симбиозу, сопротивлялась. Это было похоже на попытку оторвать собственную кожу. – Нет… стой… – он прошептал уже вслух, голос срывался на хрип. – Ты должен… я должен… Но «должен» что? Отпустить его к Великой Матери, после того как он почувствовал его желание вернуться? После того как сам стал частью этого желания? Отчаяние и блаженство сплелись в тугой, неразрешимый узел где-то под рёбрами. Он был одновременно и спасителем, и осквернителем. И самым жутким было осознание, что часть его – та самая, что только что наслаждалась теплотой отклика, – не хотела быть ни тем, ни другим. Она хотела просто остаться в этом моменте. В этой тихой пещере, где не было войн, насмешек, долга предков, каких-то правил. Где был только он, и угасающая, но цепкая жизнь этого сложного, сильного, невероятно чужого и в то же время вдруг ставшего бесконечно близким существа. Слезы, жгучие и солёные, выступили на его голубых глазах и скатились по бирюзовой коже, смешиваясь с влагой пещеры. Он плакал от перегрузки ощущений, от страха, от стыда и от непереносимой, запретной нежности, прорвавшейся сквозь все барьеры. Не заметил, как упёрся лбом в висок Нетейама в поисках хоть какого-то утешительного касания. И сквозь этот хаос чувств, по тончайшим нитям связи, он ощущал, как теряет что-то. Что-то важное. Родное. Яркость, сбившая Ао’нунга сначала, стала исчезать. Она растворялась в наступающей тьме. Краски тускнели. А потом в голове стало болезненно пусто, а телу – холодно. Потерял. У него не получилось. Это всё было так глупо. Изначально понятно и до противного ужасно глупо. Горло Ао’нунга сжалось. Ему показалось, что его душат, хотя до сегодняшнего дня он никогда не ощущал такую острую нехватку воздуха. Вдохнуть не получалось. Слёзы жгли щёки, застилали глаза. И он всё это не контролировал. Ощущал, но не мог помочь ничем и ровно никак. Он уже попытался, совершив ужасную глупость. Но он не мог это отпустить. Не теперь. Не после того, что сделал. Стиснув зубы, закрыв глаза, Ао’нунг сделал единственное, что мог в этой невозможной ситуации. Он просто остался. Стал тихим, неподвижным изваянием собственной неудачи. С мыслью о том, что потерял кого-то важного, пусть и совсем незнакомого. Прошло ещё несколько бесконечных минут. Внезапно, сквозь кромешную тьму, пришёл новый сигнал – не эмоция, а чисто физическое ощущение. Слабое, но стабильное. Спазм. Лёгкое, едва уловимое сокращение мышц в запястье Нетейама, которое все ещё лежало в его руке. А затем – слабый, едва слышный, хриплый вдох. Грудь Нетейама снова поднялась. Ао’нунг прикрыл глаза. Сжал чужую руку в своей. Единственное, на что сейчас его хватило, это выдохнуть: «Напугал меня, лесной» и дёрнуться в спазме, похожем на смешок. Идиот.