Переплетённые судьбы

Пробуждение для Нетейама выглядело как чей-то ночной кошмар. Зрение включилось раньше всего остального – яркие лучи солнца играли на нервах под веками. Осознания, что это, ещё не было, но раздражение на ситуацию в общем уже было. Попытка поднять руку и отгородиться выглядела жалко и слабо – у него не получилось буквально ничего. Тело отказывалось слушаться, рука просто не поднялась. Он предпринял попытку повернуть голову, но не вышло даже это. Открыть глаза тоже не получилось. Начинала подкатывать чистая, нефильтрованная паника – почему он не может пошевелиться? Почему его попытки не находят отклика в мышцах? Это странно, неприятно и достаточно опасно. В лесах Пандоры нельзя долго лежать – мало ли за каким деревом скрывается палулукан или кто поопаснее. Но эта мысль ускользнула также быстро, как и сформировалась, стоило включиться слуху. Не знакомые звуки – разбивающиеся обо что-то волны, чьи-то чересчур громкие писки. Он слышал, казалось, всё. Даже как вдалеке плещется рыба. Перегруз был на столько сильным, что, ещё толком не проснувшись, он отключился снова. Мозг просто отказался переваривать это всё. Позже, он едва приоткрыл веки, и жёлтые глаза, тусклые, не сфокусированные, на мгновение отразили свет растений. Из пересохшего горла вырвался хрип, больше похожий на тихий стон, чем на слово. Нетейам попытался повернуть голову, осмотреться, но даже это крошечное движение потребовало от него огромных усилий. Как и ранее – выходило прескверно. Но уже выходило – тело начало поддаваться хоть какому-то контролю. Взгляд, полный боли и полного непонимания, скользнул по едва знакомым очертаниям маруи целительницы, по силуэту женщины в углу, и, не найдя ответов, угас. Силы покинули его так же быстро, как и вернулись. Он снова провалился в сон, но на этот раз – не в беспамятную пустоту, а в обычный, глубокий и исцеляющий, без сновидений сон. Настоящее пробуждение случилось следующим утром. Его вытащили на поверхность не свет и боль, а звук. Детский, щебечущий, невероятно живой голосок, бубнивший что-то прямо над ухом. Слишком громкий для восприимчивого и даже нежного сейчас мозга. – … А потом он такой бултых! – он услышал хлопок. А голос продолжал щебетать: – И вода аж до неба! А я за плавник держалась, и не упала! И он потом мурлыкал, как большой палулукан, только под водой! Мама рассказывала, как это! Голос был так знаком. Смутно, но, напрягшись, Нетейам поймал образ маленькой сестры в своей памяти. Туктирей. Это её голос. Это её торопливая болтовня. Она чем-то взволнована. Она рассказывала кому-то о чём-то. О Ло’аке. О том, как он возил её за риф, к Паякану. И ей это очень понравилось. Сознание Нетейама, сонное и тяжёлое, зацепилось за этот звук. За эту ниточку нормальности, за этот кусочек его мира, который всё ещё был на месте. Сестра. Её голос. Её смелость. Её радость и все эти эмоции. Это было просто и понятно. Это не требовало от него буквально ничего. А он и так ничего не мог – тело в большинстве не слушалось, сердце билось слишком гулко и быстро в ушах, почти перекрывая голос младшей сестры. Но она продолжала что-то щебетать, делилась своими впечатлениями. И этого оказалось достаточно, чтобы заставить его веки снова дрогнуть. Чтобы вдохнуть в лёгкие воздух не просто как рефлекс, а с намерением. Почувствовать ещё больший контроль над своим телом. Чтобы жёлтые глаза, всё ещё мутные от слабости, но уже более осознанные, медленно открылись, устремившись в сторону того детского голоса. Они искали в полумраке маруи знакомый маленький силуэт. Маленький, щебечущий ручеёк слов тёк без остановки. Тук, устроившись на краю циновки рядом с братом, рассказывала и активно жестикулировала. Она говорила о бирюзовых рыбках, похожих на летающие камни. О том, как Ло’ак смешно дёргался, когда его ущипнула ракушка-клешня. О том, что суп из водорослей, который варила Цирея, был «ну совсем не такой вкусный, как мамин». Ей не нужен был ответ. Ей нужно было выговориться, выплеснуть накопившееся за дни тревоги и ожидания эмоции в этот безопасный, тихий уголок маруи, где лежал её большой, молчаливый брат. А потом случилось то, ради чего она, наверное, и пришла. Её маленькая, тёплая ладошка нашла его руку – большую, холодную, лежавшую неподвижно на покрывале. Она обхватила его пальцы своими, сжимая с детской, неосознанной силой. И её голос, такой же тёплый и живой, сменил тональность. Из восторженного щебета он превратился в тихий почти шёпот, полный такой наивной и оттого ещё более пронзительной грусти: – Ну, когда же ты уже проснёшься, Тейам? Без тебя так скучно. Эти слова, сказанные в пустоту, звенели в воздухе маруи, смешиваясь с запахом трав и благовоний. Это был голос не просто сестрёнки. Это был голос его мира, который скучал и ждал. А расстраивать сестёр Нетейам не любил. Ни Тук, ни Кири. Даже когда они были невыносимы, даже когда их вопросы лезли не в те степи – он никогда не мог долго злиться. Даже если хотел. Всё же он – старший брат. И младшие – его ответственность. Вопрос Туктирей стал ещё одним якорем, за который ухватилось его сознание, всё ещё барахтающееся в мутных водах тьмы, слабости и нежелания возвращаться. Он собрал силы. Не физические – тело было ватным и тяжёлым, здесь собирать всё ещё было нечего, он явно истощён. А силу воли. Ту самую дисциплину, что всегда заставляла его вставать, когда было больно, молчать, когда хотелось кричать, и делать то, что должно, а не то, что хочется. Он боролся с горлом, которое казалось набитым песком и колючками. Боролся с языком, неповоротливым и чужим. Воздух с шипением прошёл через связки, пытаясь сложиться в звук. Получилось не слово, а хриплый, сдавленный поток воздуха. Но в нём угадывались очертания смысла: – Я… уже… сестрёнка, – голос был едва слышен и обрывался. Но он был. И это уже было победой. Небольшой, но победой. Наступила тишина. Туктирей замерла, её пальцы впились в его руку крепче. Потом её лицо, такое близкое к его, исказилось от потрясения, чистой, немыслимой радостью, что, казалось, само солнце взошло в тёмном жилище. – Тейам! – Её визг был не просто громким. Он был оглушительно громким и счастливым. Это был звук, от которого, казалось, задрожало плотное полотно жилища. Она отпрянула, а потом снова бросилась вперёд, обхватывая его шею своими тонкими ручками, смеясь и плача одновременно. – Тейам, Тейам, Тейам! – ускоренно повторяла девчушка. – Я знала! Я говорила Кири, что ты скоро очнёшься! Она не верила, а я знала! Её радость была таким всепоглощающим событием, что на неё сбежались. Шум, поднятый Туктирей, ударил по его чувствительным, ещё не пришедшим в себя ушам настоящей физической волной. Голову пронзила тупая боль. Инстинктивно, не задумываясь, он прижал уши к голове. Мир на секунду погрузился в приглушённый гул, сквозь который пробивался лишь восторженный визг сестры. Первой появилась Кири, влетевшая в маруи с расширенными от страха и надежды глазами. Потом, привлечённые шумом, Ло’ак и Цирея. Нетейам лежал, ослеплённый этим внезапным натиском жизни, любви и шума. Его голова гудела, тело ныло, но сквозь эту физическую немощь пробивалось что-то иное. Что-то тёплое и простое. Это не решало его главной проблемы – он сам её ещё даже особо не понял, но это было его. Его семья. Его дом. И ради этого всего, ради этого визга радости маленькой сестры, которая так ждала его возвращения, он, кажется, был готов снова попытаться сражаться. Даже если мир, в который он вернулся, был теперь другим, куда более сложным. Он со всем справится. Он уверен. Немногим позже он медленно открыл глаза. И сразу же зажмурился. Свет, даже отфильтрованный стенками жилища, был ослепительным, режущим. По краям век выступили слёзы. Он моргнул несколько раз, заставляя зрение фокусироваться сквозь водянистую пелену. Несколько слезинок скатились по скулам и только после этого у него получилось. И он увидел их. Всех. Всю свою семью. Джейк, на чьём лице треснула ледяная маска, обнажив бездонное, немое облегчение. Нейтири – её пальцы впились в руку мужа, а в золотых глазах стояли слёзы, которые она не проливала, кажется, с самой битвы. Кири, стоявшая чуть ближе, с её тихим, всё понимающим взглядом, полным такой нежности, что от неё снова свело горло. Ло’ак, переминающийся с ноги на ногу, не в силах сдержать ликования, его лицо сияло так, будто он сам только что вернулся с того света и украл оттуда кого-то ещё. Он был рад. Искренне, до слёз ручьём, до ещё большей боли в не зажившей груди, рад их видеть. Это была его семья. В этом кругу не было места для путаницы, стыда или другого негатива. Не сейчас. Здесь всё было просто и ясно, как использование лука. Он был сыном, братом, защитником. И этого было достаточно. Особенно сейчас, когда, глядя на них всех, по щекам текут неосознанные горячие слёзы, будто до этого он уже попрощался, а сейчас буквально вернулся из мёртвых. Тук всё ещё не отпускала Нетейама. Несколькими секундами позже, видя узнавание в глазах сына, ближе подошли и Нейтири с Джейком, за ними отмерли и Кири с Ло’аком. Взгляд Нетейама, скользнув по родным лицам, на долю секунды зацепился за фигуру у самого входа. Ао’нунг. Он стоял чуть в стороне, его поза была небрежной, будто он зашёл случайно. Его бирюзовая кожа казалась бледной в утреннем свете, а голубые глаза были прикованы к полу. Когда же он поднял глаза, их взгляды встретились. Внутри Нетейама что-то глухо ёкнуло. Знакомое, неопознанное чувство – смесь раздражения, неловкости и чего-то ещё, тёплого и тревожного, что он давно научился давить и запихивать в самый дальний угол своего существа. Он не знал почему, но думать об этой двоякости он никогда не хотел. А ещё так всегда было с этим выскочкой. Сейчас, в слабости, это чувство прорвалось чуть сильнее, чем он ожидал, заставив сердце биться чаще и почти задыхаться от вдруг нахлынувших эмоций. Слёз стало больше и боль в груди усилилась. Нетейам отвёл взгляд первым, сосредоточившись на сияющем лице Циреи и радости своей семьи. Не сейчас. Не здесь. Это неважно. Это всегда было неважно и будет неважно. Но что именно – это «неважно»?.. Ао’нунг, поймав этот короткий, ничего не выражающий взгляд, почувствовал, как под ногами уходит и без того упругий пол. Внутри него всё сжалось. Он чувствовал, как та самая, тихая, глубинная пульсация, которая мешала ему все эти дни, вдруг ожила, загудела, потянулась к источнику, который был совсем рядом – протяни руку и вот он, лежит беспомощный в кругу семьи. Ему хотелось подойти ближе. Проверить пульс на его запястье, убедиться, что он действительно здесь, а не где-то между сном и явью. Но он видел, как Нетейам отвёл глаза. Видел привычную сдержанность, возвращающуюся на его лицо. Это было возвращение к норме. К той норме, где они были чужими. Хотя с чего вообще были мысли что теперь они близки? Он должен спрятать это поглубже, закопать и забыть. Нужно вести себя как обычно – это самый верный вариант. Ничего ведь не произошло. Абсолютно ничего серьёзного. Но от чего-то его охватила волна острой, ядовитой ненависти к самому себе. Это отвратительно. И подступающий ком обжигающей желчи ситуацию лучше не делал вовсе. Его взгляд в поисках спасения нашёл Цирею. Она стояла рядом с Ло’аком, её рука лежала на его предплечье, но её глаза были прикованы к брату. В них не было осуждения. Было понимание. И грусть. Она одна знала ад, в котором он сейчас находился, о чём думал и что чувствовал. Она одна могла стать тем единственным берегом, куда он мог выплыть, чтобы не утонуть в этом море стыда и гнева. Обменявшись взглядами с сестрой, Ао’нунг покинул маруи.

***

День, начавшийся с тихого переполоха из-за пробуждения Нетейама, к вечеру улёгся в спокойное, благодатное русло. Весть о том, что сын Джейка Салли не только жив, но и пришёл в сознание, облетела деревню, сняв последнее напряжение после битвы. В воздухе витало ощущение выполненного долга и милости Великой Матери. Для семьи Салли этот день стал невероятным облегчением – старший сын и брат жив, лучшей новости больше и быть не могло. Ао’нунг же провёл всё время в странном, подвешенном состоянии. Он участвовал в повседневных делах – помогал чинить сети, тренировался с другими молодыми воинами, – но делал это механически, его разум был где-то далеко. Его тело было в деревне, а душа всё ещё металась между эхом болезненного разрыва и тёплой, неистребимой пульсацией связи, которая теперь жила в нём как вторая натура и жгла его, не давая забыть. Нетейама перевели из маруи Ронал в их семейное жилище. Он был слаб и весь день просто спал. Просыпался, приглядываясь к стенам строения, будто не узнавая. Немного даже поел. На большее его силы рассчитаны не были. По словам Ронал, скоро, возможно через несколько дней, он сможет передвигаться более свободно. Полное возвращение в строй было лишь вопросом времени и терпения. Вечером Ао’нунг не пошёл к общему костру, где шли разговоры и пелись песни. Он направился к дальнему краю деревни, к небольшой платформе, с которой открывался вид на бескрайний океан, погружающийся в ночь. Он знал, что его найдут. Кому нужно всегда находят. Цирея пришла беззвучно, как и всегда. Она несла две чашки ароматного напитка из фруктов. Поставила одну рядом с ним на дерево, сама села рядом, обхватив свою чашку руками. – Он поел, – тихо начала она, не глядя на брата. Океан был явно более интересным для Ао’нунга в это время. – Похлёбку с рыбой и злаками. Мама сказала, это хороший знак – аппетит возвращается, – момент, что Нейтири заставила сына поесть она благополучно упустила. Не нужна эта информация её брату. Сейчас во всяком случае. Ао’нунг кивнул, не отрывая взгляда от тёмной воды, которая обещала вот-вот вспыхнуть люминесценцией. Он видел, как Ло’ак носился по деревне, сияющий, как после самой большой победы. Радость младшего брата была такой чистой, такой незамутнённой, что на её фоне его собственные чувства казались грязными и уродливыми. Это было противно. Противно природе, противно закону, противно всему, чему его учили. Воин должен желать женщину, создавать семью, укреплять клан. А он… Он чувствовал это тяготение к другому воину. К чужаку. К тому, кто его, скорее всего, презирает. И теперь он должен был носить маску нормальности до конца своих дней, чтобы не опозорить отца и не разбить сердце матери. Идиотский всё-таки был поступок. Не стоило соглашаться. Но в борьбе с самим собой нет выигравших или проигравших. – Цирея, – подал он голос, который звучал слишком хрипло. – Что мы… Что я наделал? – Ао’нунг наконец посмотрел на сестру. В его глазах уже не было паники утра. Была глубокая, вымотанная усталость. И ещё более глубокая потребность в понимании, которую сейчас он мог получить только от Циреи. – Мы спасли ему жизнь. Дважды, – ответила она просто, но в её глазах была готовность к более сложному разговору. Она сделала глоток из чашки, а потом посмотрела на брата. – Сначала ты – в пещере. И после тоже. Это было необходимо, Ао’нунг. Не нужно винить себя. – Мы… Я нарушил закон, – Ао’нунг говорил тихо, но каждое слово было тяжёлым. – И теперь… Теперь я это осознаю. Особенно сильно. Все эти две недели, что он был в отключке я чувствовал его, Цирея. Как шум прибоя. Только внутри. Он там. И я не могу… Я не могу отключить это, это раздражает, – он сжал кулаки, глядя на свои руки, будто впервые видя в них источник своего проклятия, нахмурился. Злился. – Когда он сегодня смотрел на меня, он отвёл глаза. Как и раньше. Как будто ничего не было. А у меня здесь…– Ао’нунг ткнул себя большим пальцем в грудь, чуть выше вырисовывающегося креста диафрагмы. – …здесь всё замирает. И тянется к нему. И это… Это отвратительно, Цирея. Неправильно. Я будущий воин. Сын вождя. Я должен создать семью, продолжить род. А я думаю о нём. О том, как он чувствует себя. О том звуке, который он издал, когда я… Он не договорил, закрыв глаза и сжимая пальцами переносицу. Цирея молча наблюдала за его борьбой. Она не перебивала, давая брату возможность выговориться. Конечно, они разговаривали об этом за прошедшие две недели, но девушка видела, что пробуждение Нетейама сыграло с её братом некоторую злую шутку. Он и так ходил сам не свой, но она всегда готова его выслушать. Это единственное, чем она может помочь ему сейчас. – И самое ужасное, – выдохнул он, открыв глаза, полные невыносимой муки, – что часть меня не хочет, чтобы это прекращалось. Это чувство… Оно реальное. Как и всё остальное вокруг. И я ненавижу себя за это. Наступила пауза. Шум ночного океана заполнил пространство между ними. Мелкие волны разбивались о берег. Ао’нунг наконец взял чашку с напитком, будто тот способен притупить его внутреннюю бурю. – Он не знает, – тихо сказала Цирея, помолчав пару секунд. Её голос был мягким, но уверенным. Она смотрела на своего брата так, будто готова была забрать все его неправильные чувства себе. – Ни о чём не знает, Ао’нунг. О том, что произошло в полной мере, знаем только мы с тобой. Для него это просто что-то… – она пощёлкала пальцами, подбирая слова. – Что-то, что он и сам в себе ещё не понимает. А всё неизвестное пугает. Ему сейчас не лучше, чем тебе. Может даже хуже. Дай ему время, Ао’нунг, – девушка отпила из чашки. И они оба уставились на океан и звёздное небо в тишине. – А что будет, когда он узнает? – тихо спросил Ао’нунг некоторое время спустя. – Когда он поймёт, что я влез к нему в душу без спроса? Что теперь мы… Что я… – он не смог подобрать слова, крепче сжимая пальцами уже пустую чашку. – Тогда, – Цирея положила свою ладонь поверх его, – тебе нужно быть рядом. Как ты и обещал ему в той тьме. Доказать это наяву, понимаешь? Если он вообще когда-нибудь узнает об этом. – Я ничего не обещал, – отмахнулся юноша. Ну в самом же деле не обещал, просто запаниковал! – В первый раз. Второй ты сделал осознанно, считай, что обещал, – спокойно сказала девушка, не спуская внимательных глаз с брата. – А если он возненавидит меня? – теперь он звучал более отчаянно. Всё-таки предстоящие последствия душат и очень сильно. Цирея вздохнула. Почему-то она была уверена, что объект их разговора не возненавидит. Может, не одобрит. Может даже вспылит, но точно не возненавидит. – Мы разберёмся с последствиями. Вместе. Но, Ао’нунг, – она заставила его посмотреть на себя. – Ты спас ему жизнь. Ценой своего спокойствия. Не для того, чтобы сбежать при первой же опасности. Ты связан. Теперь твой долг – нести эту связь. Со всем, что из этого выйдет. Он смотрел на сестру, и в его глазах читалось полное поражение. Но также – и крошечное, слабое понимание. Бегство было невозможно. Сбежать от самого себя просто нереально. Оставался только один путь – вперёд. Сквозь страх и стыд, с этим тяжёлым, но тёплым камнем чужой души в своей собственной. – Как жить с этим?.. – спросил он, и в его голосе была наивная, детская беспомощность. Казалось, он задумался об этом впервые за две недели. – Каждый день. Видеть его. И знать… Чувствовать всё это, и делать вид, что ничего нет? Цирея покачала головой, а затем тихо произнесла, усаживаясь ближе к брату: – Я не знаю. Но ты научишься. Сначала всегда больно и страшно. Потом становится естественно. И ты всегда учился чему-то быстрее всех, – девушка тихо посмеялась в конце. Последняя её фраза явно разбавила тягучую атмосферу между ними. Потому что Ао’нунг даже усмехнулся. Достижение в нынешнем состоянии на самом деле. Но мысли всё равно возвращались к прошедшим дням.

***Flashback***

Время для Ао’нунга потеряло всякий смысл. Оно то сжималось в тугой, болезненный узел, где каждая мысль была острой иглой, то растягивалось в пустую, звенящую темноту. Ему казалось, что он лишь на мгновение отвернулся к воде, отгородившись спиной от деревни, но, когда он снова поднял глаза, мир изменился. Синее, тревожное сияние затмения рассеялось. Влажный, густой мрак ночи сменился ясным, пронзительным светом дня. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь толщу воды у поверхности, рисовали на песчаном дне у его ног танцующие золотые блики. День. Новый день. А он всё сидел на том же самом месте, на краю причала, его спина затекла, а пальцы всё так же мёртвой хваткой впивались в дерево. Будто он врос в это место, стал его частью – молчаливым, бесполезным камнем на фоне возрождающейся жизни. Звуки из деревни доносились до него, но словно через толщу воды: приглушённые, далёкие. Песни. Возгласы. Ритмичный стук инструментов, чинящих и возводящих новые маруи. Кто-то с воодушевлением пересказывал подвиг погибшего товарища в битве с небесными людьми. Эти звуки не трогали его, не цеплялись за сознание. Они были частью другого мира. Его же собственный мир был вывернут наизнанку, и в нём не было места для такого простого шума. Мысли кружили бесконечной, изматывающей каруселью. Стыд. Страх. То самое тёплое эхо отклика связи, от которого до сих пор порой бежали мурашки по коже. Его выдернуло из этого замкнутого круга лишь лёгкое, едва уловимое присутствие. Он не услышал шагов – некоторые меткайина умели двигаться бесшумно, особенно на своих же мостках и террасах, но почувствовал на себе обеспокоенный взгляд. Он медленно, с огромным усилием, повернул голову. Цирея стояла в нескольких шагах, завернувшись в лёгкую накидку. В руках она держала две небольшие глиняные чаши, от которых тянулся слабый пар и пряный, успокаивающий аромат целебного чая. Но не это было главным. Главным было выражение её лица. На её обычно безмятежных, мягких чертах лежала тень тревоги, такой глубокой и личной, что Ао’нунгу на мгновение стало стыдно за свой уход. Её голубые глаза, так похожие на его собственные, смотрели на него. Она видела. Видела не просто усталость после боя, а эту внутреннюю разруху, эту полную потерю себя. Она знала его самую страшную тайну и в её взгляде не было осуждения, которое он так ждал и так боялся. Была озабоченность. И усталость – она явно не спала, помогая матери, но первым делом пришла сюда, к нему. Она не сказала ни слова. Не спросила «как ты». Не стала читать нотаций. Просто подошла, молча поставила одну чашу с чаем на дерево рядом с ним, а вторую оставила в своих руках, крепко сжимая, как бы давая понять, что останется. И продолжила смотреть. Это молчание было красноречивее любых слов. И в этом безмолвном принятии, в этой тихой, сестринской тревоге было что-то, что пробивало ледяную броню его оцепенения. Давало точку опоры не в прошлом и не в будущем, а прямо здесь и сейчас. В том, что кто-то видел его настоящего и не отвернулся. Ао’нунг опустил взгляд на дымящуюся чашу. Его пальцы разжались, отпустили дерево, и он медленно, неуверенно потянулся к тёплой глине. Простое физическое ощущение – тепло, шероховатость поверхности, запах трав – на секунду привязало его к реальности, к этому новому, странному дню, который наступил вопреки его собственному желанию. Молчание между ними было не пустым, а наоборот – оно было наполнено всем, что они не решались высказать вслух: её знанием, его стыдом и злостью на себя в первую очередь, их общей, тяжёлой тайной. В этом молчании не было осуждения, только усталое сопереживание. Потом Цирея сдвинулась, присела на краю причала так близко, что их плечи соприкоснулись. Она не смотрела на него, её взгляд был устремлён на танцующие солнечные дорожки в воде. Медленно, почти невесомо, она склонила голову и положила её ему на плечо. Простой, детский жест. Жест абсолютного доверия и принятия. Каким бы ты ни был. В этом прикосновении не было ничего от той огненной, всепоглощающей интимности цахейлу. Это была прохлада родного источника в пустыне его души. Это было почти самое важное. Потому что, если она, знающая всё, не оттолкнула его, значит, в мире ещё оставалась хоть какая-то точка опоры. Ао’нунг не шелохнулся, лишь его дыхание, наконец, выровнялось, стало глубже. Напряжение в челюсти чуть ослабло. Он пригубил тёплую чашку, наблюдая рассвет. – Он стабильный, – её голос прозвучал тихо, почти шёпотом, нарушая тишину так бережно, будто боясь разбить этот хрустальный покой. – Пульс ровный. Температура почти нормальная. Мама говорит, что Джейк вовремя сделал своё дело – остановил кровотечение, наложил повязку, дал телу собрать силы. Теперь его организм борется сам, – она сделала маленькую паузу, отпивая из чашки и давая словам просочиться сквозь оцепенение Ао’нунга. – Это благодаря тебе. Ао’нунг замер. Не так, чтобы он и до этого охотно двигался, но сейчас даже дыхание замерло. Его пальцы снова непроизвольно сжались на чаше ещё сильнее. Он не понял. Благодаря ему? Благодаря его святотатству? Его панике и испугу? Его неспособности найти любой другой выход из той ситуации? – Если бы не ты его бы не довезли, – её слова были осторожными, обходя самую суть, но указывая на факты. Она давала ему версию событий, которую он мог принять, не сгорая заживо от стыда. Версию, где он выполнял долг. А не ту, где он – преступник, нарушивший табу. – Ты был сильным. Именно тогда, когда это нужно было больше всего. Он хотел зашипеть, сказать, что это ложь, что он был слабым, испуганным, запаниковавшим и сломленным. Но слова застряли в горле. Её вера в эту версию была так чиста и нужна ей самой, что он не смог её разрушить. – И такими темпами, – голос Циреи стал чуть мягче, в нём пробилась крошечная, хрупкая надежда. – Мама говорит, что если до заката не будет ухудшения, то он может очнуться скоро. Несколько дней, может быть. Очнуться. Слово ударило в него болезненным спазмом. Оно несло в себе не только надежду, но и новый, слепящий ужас. Нетейам откроет глаза. Эти свои жёлтые, невозможные глаза. Узнает ли он? Почувствует ли эхо той связи в своей душе? Надежда и страх сплелись в нём в тугой, болезненный узел. Он хотел, чтобы Нетейам жил. Этого желала каждая клетка его тела, отравленная интимностью установленной связи. И он ужасно боялся того дня, когда это произойдёт. Потому что тогда начнётся настоящее испытание. Испытание его способности скрывать правду, жить с этой тайной внутри, смотреть в эти глаза и не выдавать себя ни единой эмоцией. Вообще. Он не ответил. Просто сидел, чувствуя вес головы Циреи на своём плече, тепло чаши в руках и ледяную дрожь нового страха где-то глубоко в груди. День вступил в свои права, но для Ао’нунга тьма не рассеялась. Она лишь сменила оттенок – с отчаяния на тревожное, мучительное ожидание. Ожидание собственного конца как друга, брата и сына.