Переплетённые судьбы

Восстановление Нетейама шло с той же тихой, упорной решимостью, что была свойственна ему во всём. Уже через пару дней он, опираясь на стену, а потом и вовсе без опоры, медленно, но уверенно начал передвигаться по их семейному маруи и выходить за его пределы, чтобы посидеть на мостках. Шаги были неуверенными, походка слегка покачивалась – тело, скованное долгим параличом и раной, вспоминало свою силу. Но он шёл сам. И это было хорошо. Он сидел на солнышке, позволяя Туктирей вплетать ему в косы яркие ракушки и перья водных птиц. Потом, присев на корточки у очага, помогал Нейтири – чистил коренья, подавал утварь. Движения были медленными, обдуманными, но в них была та самая привычная, хозяйская основательность. Семья Салли – не была обычной семьёй на'ви. Они выросли на стыке двух миров: древних традиций леса и странного, гибкого прагматизма их отца-бывшего человека. Их «норма» была значительно шире, эластичнее. Они видели людей не только как демонов в железных машинах (исключая Нейтири, конечно), но и как учёных, вроде тех, что остались в лесах Пандоры. Их моральный компас был сложнее простых «можно-нельзя». Поэтому, когда к вечеру Кири вернулась с долгой прогулки по рифам, и за ней, как тень, вынырнул из воды Паук, в маруи не возникло напряжения. Нетейам, сидевший у входа, поднял голову. Его жёлтые глаза встретились сначала с понимающим взглядом Кири, затем перешли на фигуру мальчика в прозрачной маске. Паук стоял чуть в стороне, его поза выдавала некоторую осторожность – они не говорили о случившемся после того, как Нетейам пришёл в себя. Очевидно, Паук испытывал некоторые угрызения совести и сейчас ощущал себя гостем, всегда на грани быть лишним, чужим. Он ждал неодобрения, упрёка или молчаливого осуждения. Ведь именно из-за него всё и случилось. Из-за него Нетейам получил пулю и две недели провёл без сознания, а сейчас предпринимал попытки к восстановлению. Но Нетейам лишь слегка кивнул. И затем, к удивлению Паука, поднял руку, сжатую в кулак. Это был не жест на'ви. Это была странная, угловатая комбинация, перенятая у отца и людей-учёных когда-то давно, в другой жизни. Ритуальное приветствие, знак признания равного, несмотря на все различия. Предложение дружбы, старой жизни без тяжёлых мыслей. Того, чего им всем сейчас очень сильно не хватало. Паук замешкался на долю секунды, потом, почти рефлекторно, ударил своим маленьким, бледным кулаком о кулак Нетейама. Лёгкий, сухой стук костяшек о костяшки прозвучал в вечернем воздухе. И сам воздух после этого действия, казалось, стал легче, выветривая чужие тяжёлые мысли. – Держись, пятипалый, – хрипловато сказал Нетейам. – Ещё не один раз наши шкуры придётся спасать, – и он улыбнулся. Вполне как обычно, до всей этой заварушки. В этих словах не было ни злобы, ни иронии. Для Нетейама ничего не изменилось – Майлз оставался частью его семьи. А Салли своих не бросают. Паук был частью этого хаоса. Частью их жизни. И Нетейам, как старший, как тот, кто всегда брал ответственность, просто констатировал это. Он не вычеркнут из жизни и семьи. Теперь с этим грузом нужно жить. Но если сам Нетейам и мог как-то облегчить чужую совесть, то возможность он эту сейчас явно не упустил. Паук что-то пробормотал в ответ, заметно выдохнув – даже его плечи опустились. Он кивнул и поспешил скрыться в глубине жилища, к Ло’аку, чьё гостеприимство было более простым и шумным, более понятным и лёгким. Но тот простой жест дал человеку надежду – всё хорошо, никто не злится, осталось только вбить это самому себе в голову. А Нетейам вернулся к своим делам. Но на несколько секунд его взгляд задумчиво упёрся вдаль, где, вне поля его зрения, жил тот, из-за кого внутри всё по-прежнему сжималось в странный, тёплый и тревожный комок. Жест Пауку был прост и понятен. А новые и оттого непонятные чувства к Ао’нунгу – нет и это тяготило. Он снова, почти автоматически, отодвинул эту путаницу в своей голове в сторону, сосредоточившись на дыхании, восстанавливая ритм. Он старался вернуть контроль над телом как можно скорее – на столько не привык разлёживаться и быть бесполезным. Одна проблема решена простым жестом. Другая… другая не имела простого решения. И пока он не был готов даже смотреть в её сторону, не то, что думать и забивать себе этим голову. Прошёл ещё не один день, прежде чем Нетейам наконец вылез из маруи полностью, а не только на мостки. Но когда это произошло, его подгонял настойчивый щебет Туктирей и тихое, но твёрдое мнение Кири, что он «зацветёт, как старый мох, если ещё хоть день просидит внутри». И выполз здесь вовсе не ироничное сравнение – с его скоростью перемещения он действительно полз. Даже позволяя себе иногда опираться на плечо Кири. Воздух, не затхлый от запахов лечебных трав, а свежий, солёный, полный жизни, ударил в лицо. Он глубоко вдохнул, и лёгкие, казалось, расправились полностью впервые за долгие дни. Маршрут был недолгим – всего лишь до ближайшего песчаного участка побережья, где вода ласково лизала берег, а не билась о скалы. Компания была подобрана идеально: Кири – как тихая, но неуступчивая опора, Паук – как молчаливый свидетель и помощник на крайний случай, и Туктирей – как неиссякаемый источник энергии и поводов улыбнуться. – Смотри, не переусердствуй, домосед, – не удержался Паук, ухмыляясь, когда Нетейам, спускаясь по пологому склону, чуть не поскользнулся на мокрых водорослях. – А то мышцы отвалятся от такой сидячей жизни. С их почти немого взаимодействия прошло дня три, где Паук свыкался с тем осознанием, что Нетейам не злиться на него из-за своего состояния. Не злится из-за подстрела и даже вполне готов взаимодействовать, как и раньше. Эта прогулка отчасти исцеление для них всех – внутреннее примирение с собственными мыслями и привыкание к новой жизни. Тихая радость от того, что Нетейама вытащили и благодарность Великой Матери, что не забрала его. Кири, поддерживая брата под локоть, кивнула, и в её глазах мелькнула редкая для неё игривость: – Да уж. Скоро вместо лука начнёшь веретено в руки брать. Забудешь, как икран от земли отрывается. Станешь домохозяюшкой, Тейам, – это была их старая, внутрисемейная шутка. Потому что он и правда умел. И готовить похлёбку, чтобы она была не просто съедобной, а вкусной. И заштопать порванную перевязь или детскую одежду Туктирей так, что шва почти не видно. И поддерживать порядок в маруи, когда мать и отец отлучались по делам, оставляя детей в поселении. Кири умела тоже, и даже лучше. И Туктирей училась, с серьёзным видом перематывая нитки. Это был их тихий, мелкий бунт и вызов – научиться всему что могут дать родители и даже больше. В культуре на’ви не существует различий мужского и женского дела, но чаще всё же мужчина – охотник и воин, а женщина – хранительница очага, ткачиха и целительница. И порой эти роли кажутся мятежным подростковым головам излишне тесными и глупыми. Джейк, выросший в иной культуре, никогда не навязывал этих рамок. А Нейтири, сама являясь воительницей, ценила умение и в мужчинах, и в женщинах. Так сложилось, что в их семье делали то, что получалось, и что было нужно. Но вовне, среди меткайина, а раньше – среди оматикайя, приходилось и приходится соответствовать некоторым социальным ожиданиям. Нетейам фыркнул, но не обиделся. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки – Атанви вряд ли позволила бы ему забыть про полёты. Он был образцовым старшим сыном: сильным, молчаливым, смертоносным в охоте. И его бытовые навыки были их маленьким секретом, поводом для тёплых, понимающих подколок. – Ну умею я пару кореньев сварить, – отозвался он наконец, опускаясь на предварительно расстеленную ткань. Песок был тёплым и уступчивым под ним. – Ло’ак тоже умеет. Зато как Цирее повезёт. Сидит, а ужин сам себя готовит. Слова сорвались с языка привычно, под смешки Кири и Паука, отточенные годами таких же разговоров с Ло’аком. Правда раньше он использовал абстрактную жену. Но он же не дурак, видит, что происходит между девушкой и его братом. Но едва слова покинули его губы, внутри что-то ёкнуло. Небольшой, но отчётливый укол где-то под диафрагмой. Не боль. Скорее неприятное осознание некоторой фальши. Как будто он произнёс заученную фразу на чужом языке, не понимая её смысла. Будущая жена. Какой бы она могла быть для самого Нетейама? Абстрактная, не имеющая лица «красавица», которой «повезёт». Образ, навязанный теми самыми ожиданиями, которым они вроде как не собирались слепо следовать. Мысль о ней, о какой-то возможной женщине, делящей с ним очаг, ложе, жизнь не вызывала ничего. Ни тепла, ни интереса, ни даже простого любопытства. Лишь пустоту и лёгкое, но устойчивое отторжение. Это было неправильно. Неправильный настрой. «Хреновый настрой», как сказал бы его отец на своём грубом человеческом языке. Воин должен хотеть семью. Должен искать спутницу. Он знал это. Почему же тогда сама идея казалась такой чужеродной? Почему вместо неё в голове, стоило закрыть глаза, всплывало совсем другое лицо? С насмешливыми голубыми глазами и дерзкой ухмылкой, которая теперь в его воспоминаниях почему-то не казалась такой уж противной. Он резко покашлял, словно подавился морским воздухом, и отвернулся, делая вид, что рассматривает стайку ярких рыбок на мелководье. Кири, сидевшая рядом, бросила на него быстрый, оценивающий взгляд. Она ничего не сказала. Но, кажется, заметила его это секундное замешательство. Паук что-то бормотал Туктирей, показывая ей, как пускать плоские камушки по воде. Нетейам снова глубоко вдохнул, пытаясь прогнать навязчивые мысли и образы. Он был здесь, на солнце, с сёстрами и братом. Он выздоравливал. Всё было хорошо. А это странное, смутное беспокойство где-то внутри, наверное, просто последствия ранения. Или усталость. Да, точно. Просто нужно ещё немного времени, чтобы всё встало на свои места. И эти глупые мысли о том, что ему якобы неправильно желать того, что положено каждому – они тоже уйдут. Должны уйти. Прошло ещё несколько дней, отмеченных возвращением сил и постепенным расправлением плеч, повышением аппетита и общего настроения. Нетейам уже не просто ходил – его походка обрела прежнюю, почти бесшумную для лесного жителя плавность, хоть и с осторожностью в поворотах корпуса, где заживала рана. Он решил тренироваться с лёгкими луками, отрабатывая движения, прислушиваясь к своему телу, стараясь не переусердствовать – мать и Кири ему явно не простят если что-то случится. Именно в такое утро, яркое и прохладное, Ло’ак влетел в их маруи с искрами в глазах. – Брат! Идём! Вода сегодня отличная, илу скучают по скорости! Нам бы покататься наперегонки до рифовой скалы и обратно, – в его голосе звучала не только авантюрность. Это был зов к нормальности, к тому, что было до боли, страха и вины. Его ритуал возвращения. Нетейам, протиравший нож, поднял на него взгляд. И согласился. Не раздумывая. Ему и правда нужно было возвращаться. Не только к силе, но и к жизни – с её простыми радостями, вроде бешеной гонки на спинах стремительных существ, с солёными брызгами в лицо и ветром, вырывающим смех из груди. Они вышли на берег, где уже суетились, готовя своих илу, другие молодые меткайина. И тут же Нетейам заметил ещё двоих. Цирея с деловитым видом проверяла упряжь своего животного, а рядом – Ао’нунг. Он стоял, скрестив руки на груди, с выражением лёгкого скептицизма на лице. Цирея что-то настойчиво ему говорила, жестикулируя в сторону воды и скал. Ао’нунг в ответ лишь кивал, будто спорит с маленьким ребёнком, но не уходил, будто его притягивало не столько предложение сестры, сколько что-то или кто-то ещё. Девушка на секунду замерла, вглядываясь в брата. Она что-то заметила. Пожав плечами, она продолжила свою болтовню с ним. – Отлично! – воскликнул Ло’ак, не видя подтекста. – Компания собирается. Нас восемь. Илу, на старт! – Ло’ак дёрнул Нетейама за собой – на столько ему не терпелось. Братья подошли достаточно быстро, буквально за пару секунд. Ао’нунг отвлёкся от Циреи, обернувшись на звук шагов. Девушка снова умолкла, заметив движение брата и подняла голову на подошедших. Она приветливо улыбнулась обоим Салли. Ао’нунг, встретившись взглядом с Нетейамом, на мгновение замер. В его голубых глазах, обычно таких уверенных, промелькнуло что-то неуловимое – тревога, вызов, смущение? – и тут же скрылось за привычной волной надменности. Он кивнул в сторону воды, коротко и без улыбки: – Не думай, что слабость даст тебе фору, лесной, – говорил уже отворачиваясь, словно и видеть Нетейама не хотел. Он спустился в воду, кликая животное. Нетейам почувствовал знакомый укол раздражения, но на сей раз к нему примешивалось что-то ещё. Что-то живое, заставляющее сердце биться чуть чаще. Гнев? Возможно. Потому что он явно чувствовал, что пропустил один вдох, сбиваясь с выученного ритма. – Осторожнее со словами, лягушка, – парировал он, подходя к своему илу. Нетейам специально использовал слово, не знакомое меткайина, назвав Ао’нунга лягушкой на английском, человеческом, языке. Ло’ак не сдержал смешка, уж он-то брата понял. Цирея хоть и не поняла, но улыбнулась вслед за Ло’аком. – Это может аукнуться, когда я выиграю. Хорошенько подумай, как будешь извиняться. Цирея, поймав эту перепалку, уже хихикая, вмешалась, чтобы сбить нарастающее напряжение: – Потом поругаетесь. Так мы решили, где старт? Я предлагала от этого выступа, – она указала на ближайший выступающий камень, – до трёх скал на окраине рифа. Коснуться рукой самой левой и обратно. Кто последний – будет ответственен за илу всю неделю. Начался весёлый, шумный спор. Ло’ак, горячась, утверждал, что старт должен быть от плавучего бона. Цирея настаивала на своём варианте. Ао’нунг, втянувшись, язвительно заметил, что если стартовать от бона, то это даст нечестное преимущество тем, чьи илу ленивее разгоняются, как бы вставая на сторону сестры. Нетейам, наблюдая за ними, вдруг осознал странность момента. Они стояли вчетвером на краю причала, споря о ерунде, как обычные друзья. Никаких тайн, никаких смертельных ран, никакого гнёта невысказанного. Просто игра. Просто жизнь. Такая знакомая, но почему-то чужая. Будто он видел нечто подобное со стороны. Или слышал когда-то давно. И в этом простом моменте, под крики птиц и плеск воды, что-то внутри него, та самая пружина, что сжималась с тех пор, как он очнулся, чуть-чуть ослабла. Он поймал себя на том, что смотрит не на Ло’ака, спорящего с Циреей, а на Ао’нунга. Тот, доказывая свою точку зрения, жестикулировал, и солнечный свет играл его коже, на влажных от брызг косах. И это зрелище почему-то не раздражало. Оно было живым. Ярким. Красивым. Он был красивым. Нетейам тут же отвёл взгляд, дёрнув головой. Он даже не заметил, что склонил её, разглядывая Ао’нунга. Но почувствовал тот самый предательский укол под рёбрами. «Не сейчас», – приказал он себе, отмахиваясь от собственных мыслей. Это начинает входить в привычку. – Решено! – объявила Цирея, перекрикивая всех и звонко хлопая в ладоши. – Старт от скалы, как я и сказала! Можно было и не спорить, – девушка посмотрела на Ло’ака, явно имею в виду его. – По местам. Ребята запрыгнули на спины своим животным. Существа почуяли азарт и забили плавниками, нетерпеливо взбивая воду. Напряжение, смешанное с предвкушением, витало в воздухе. – Готовы? – крикнул Ло’ак, сжимая в руках поводья. Нетейам кивнул, его пальцы крепче обхватили ручку. Он был воплощением концентрации, оценивая обстановку, но всё равно оглянулся на всех участников. Ао’нунг поймал его взгляд и бросил короткое: – Не отставай, лесной. И в следующее мгновение, по негласному сигналу, все восемь илу рванули вперёд, оставляя за собой пенные борозды и взрыв радостных криков, унося с собой сложности, страхи и запреты – хотя бы на время этой бешеной и свободной гонки под бескрайним небом Пандоры и в её же водах. Эта шуточная гонка вспыхнула громким вихрем. Илу, будто стрелы, рассекали водную гладь, оставляя за собой кипящие дорожки морской пены. Ветер свистел в ушах, вырывая из груди смех, выкрики и оклики. Первым вперёд вырвался Ло’ак. Его илу, словно чувствуя безрассудный азарт наездника, работало плавниками с бешеной энергией. Следом, почти бок о бок, неслись Цирея и Ао’нунг. Их животные, выдрессированные для слаженной охоты, двигались в чётком, мощном ритме. Нетейам, держась чуть сзади, не давил на своего илу. Он чувствовал приятное напряжение в мышцах, радость скорости, но сквозь неё – тихую, предостерегающую боль в районе ключицы, напоминание о том, что тело ещё не скреплено до конца. Он сбавил ход, превратив гонку не в борьбу за первенство, а в игру хотя бы лично для себя. Он не такой шаловливый как Ло’ак, но тоже ведь умеет веселиться. И игра началась. Видя, что Ао’нунг пытается обойти сестру, резко закладывая вираж, Нетейам ухмыльнулся. Он слегка наклонился, шёпотом отдав команду своему илу. Существо, поняв намерение, мощно взмахнуло хвостом вперёд и вбок. Стена ледяной морской воды обрушилась на Ао’нунга и его илу со стороны, на мгновение полностью скрыв их из виду. Раздалось гневное, но больше удивлённое восклицание. Ао’нунг вынырнул из водяного облака, отфыркиваясь и отряхивая с лица солёные струйки. Его голубые глаза метнули в сторону Нетейама искру настоящего, неигрового возмущения, которая, однако, быстро сменилась азартом. – Лесной чертёнок! – прокричал он сквозь шум ветра и воды. – Тебе это даром не пройдёт! – Боишься освежиться, лягушечка? – парировал Нетейам, разворачивая своего илу. – Или твой илу разучился дышать под водой? – он звучал насмешливо, но не грубо. Просто выводил другого на эмоции. Однако Ао’нунг решил ничего не отвечать. Кликнув илу, он вернулся к гонке, а Нетейам продолжил плыть особо никуда не торопясь. Раз не может составить конкуренцию, то хоть присмотрит за другими. Когда в поле зрения показались чёрные, заострённые скалы, торчащие из воды, Нетейам снова сбавил ход. Боль в плече давала о себе знать более настойчивым нытьём. Он видел, как Ло’ак, вырвавшись вперёд, лихо развернулся у самого камня, едва коснувшись его ладонью. Видел, как Ао’нунг и Цирея, почти синхронно, завершили поворот и рванули обратно, обгоняя друг друга, даже не смотря на задержу Ао’нунга. Нетейам же готовился сделать новый заход, на этот раз – на Ло’ака. Кто сказал, что Нетейам обойдёт родного брата? Никто. Но он решил веселиться. А Ло’ак, увлечённый погоней за первым местом, получил свою порцию с носа. Он вскрикнул от неожиданности, его илу дёрнулось в сторону, сбивая темп. – Эй! Нечестно! – завопил он, но в его голосе уже звенел смех. Даже Цирея не избежала участи быть облитой. Нетейам, действуя с той же хитрой точностью, направил струю так, чтобы вода хлестнула ей не в лицо, а по спине, освежая. Он как бы дал ей выйти вперёд, обогнать парней. Она взвизгнула от неожиданного холода и обернулась, и в её глазах вместо досады вспыхнул озорной огонёк. – Держись, братец! – крикнула она, смеясь. Не сговариваясь, Ло’ак и Цирея развернули своих илу, чтобы взять нарушителя спокойствия в «клещи». Началась настоящая водная баталия. О гонке, конечно, позабыли. Струи воды летели со всех сторон, смешиваясь с криками, смехом и пронзительными свистками разыгравшихся илу. Нетейам, лавируя между атаками, отстреливался. Его собственный смех, хрипловатый и непривычно лёгкий, рвался из груди. В этот момент не было ни ран, ни тяжёлых взглядов. Были лишь солёные брызги, жгущие кожу, холодная вода и несколько других существ, таких же мокрых и сияющих от азарта. В итоге, вырвавшись, он подплыл к скале последним, аккуратно коснулся её, давая своему илу передохнуть. И только тогда, погладив животное по длинной шее, развернулся для обратного пути. Гонка для него была окончена ещё в самом начале. Так что это была просто формальность. Он плыл обратно в своём темпе, наблюдая, как несколько силуэтов вдали борются, слышал, как Ло’ак что-то яростно кричит, обгоняемый на последнем рывке Ао’нунгом. Улыбка не сходила с его лица. К тому времени, как он подплыл к причалу, победитель был уже определён. Ао’нунг, выигравший у Ло’ака на последних метрах, стоял по пояс в воде, с торжествующим блеском в глазах. Цирея, пришедшая третьей, смеялась, выжимая воду из своих длинных кос. Ло’ак бубнил что-то про «несправедливый вихрь» и «подлянку с водой», Цирея, посмеиваясь, призывала его не злиться на брата. – Ну что, домосед, – обратился к нему Ао’нунг. Его голос звучал чуть хрипло от быстрого дыхания, но без привычной колкости. Скорее с вызовом, смешанным с невольным уважением. – Решил, что забота об илу – это твоя новая судьба? Добровольно сдался? – причём Ао’нунгу даже не нужно было оборачиваться, чтобы знать, что слова достигают именно Нетейама, ведь он слышал, как тот подплыл. Нетейам, слезая со своего животного и похлопывая его по боку за хорошую службу, пожал плечами, стараясь, чтобы движение выглядело естественным и безболезненным. Но всё же он немного нахмурился. Ао’нунг сощурился, будто заметил гримасу, а потом дёрнулся к нему, всё же разворачиваясь, но вовремя затормозил – никто не увидел этот порыв, а если и увидел, то не обратил внимания. – Кто-то же должен был обеспечить вам хоть немного веселья в этой гонке, – отозвался он, и в его тоне снова зазвучала та самая, почти забытая лёгкая насмешка. – А заботиться об илу я научусь. Если ты, победитель, покажешь мне, как это делается правильно. А то вдруг у вас свои, водные, хитрости. Он не стал оправдываться травмой. Не стал говорить о боли и дискомфорте, которые ощущал. Он просто принял поражение с достоинством, обернув его в очередную шутку и колкость. Вряд ли они научаться говорить нормально хоть когда-нибудь. Но в глубине жёлтых глаз, когда он на мгновение встретился взглядом с Ао’нунгом, промелькнуло что-то помимо игры. Нечто неопределённое. Ао’нунг замер, словно поймав это нечто. И кивнул, коротко и почти неуловимо. – Договорились, – сказал он, и в его голосе впервые зазвучало что-то, отдалённо напоминающее не насмешку, а начало договора. – Увидим, чьи хитрости окажутся действеннее. Когда ты, наконец, перестанешь беречься. И в этом простом обмене колкостями, под тихий смех Циреи и недовольное ворчание Ло’ака, родилось нечто новое. Не мир, нет. Но что-то похожее на перемирие, окрашенное закрадывающимся взаимным уважением и той самой незримой, тянущейся нитью, что теперь связывала их гораздо прочнее, чем казалось. Вечер наступил, принеся с собой прохладу и звёздное небо, раскинувшееся над океаном. В маруи Салли царили тишина и покой. Туктирей, уставшая от игр, давно сопела в своём гамаке. Кири, сидя у входа, тихо напевала. Мелодия лилась, как ручеёк, убаюкивая. Джейк и Нейтири о чём-то негромко беседовали у очага. Нетейам лежал на своей циновке, уставший телом до приятной, тягучей слабости. Мышцы, забывшие за дни болезни такое напряжение, приятно ныли. Он должен был провалиться в сон от усталости мгновенно, как камень в воду. Но сон не шёл. И в этом не было ничего нового. Да и азарт гонки, на удивление, всё ещё играл в его жилах. Даже не смотря на умиротворяющую заботу об илу днём – самыми прихотливыми оказались те особи, что чем-то болели или были ранены, но они были отделены от основной стаи загонами меткайина. «Для удобства отслеживания состояния», – как ему объяснили. Но он и не спорил. Последние ночи были похожи одна на другую: усталость, граничащая с изнеможением, но стоило закрыть глаза, как разум, освобождённый от дневных забот, начинал свою разрушительную работу. Мысли кружились, как листья в вихре, но все дороги неизбежно вели к одному и тому же месту – к маруи вождя Тоновари. И к его сыну. Иногда сны оборачивались кошмаром и тогда Нетейам просыпался. Он не кричал, нет, но вздрагивал и открывал глаза. Его ужас был тихим. После такого он никогда не засыпал – всегда прислушивался к тому, что происходило снаружи и встречал рассвет. Но иногда эти сны дарили странное спокойствие. И они не обходились без него. Странно что он их не помнил, но явно ощущал отголоски эмоций и чувств – ужас, боль страх, шок, даже некоторое волнение и ощущения прикосновений. Это и не давало ему покоя до самого рассвета. Ао’нунг. Образ его, в последние дни, преследовал Нетейама наяву и во сне. Но сегодня этот образ был иным. Не заносчивым и насмешливым, каким он запомнился с первых дней и каким был несколько месяцев их жизни. Не тем, чей взгляд заставлял внутренне сжиматься от неприязни и чего-то ещё, смутного и тревожного. Нет. Сегодняшний Ао’нунг был другим. С мокрыми от брызг волосами, прилипшими к скулам. С голубыми глазами, сиявшими не высокомерием, а чистым азартом. С тем смехом, который вырвался у него, когда стена воды накрыла его с головой, – не злым, а удивлённым. С тем вызовом в голосе, который звучал не как угроза, а как приглашение к игре. Нетейам ворочался, пытаясь найти удобное положение, чтобы рана не ныла. Но ворочались и мысли. Ему нравилось. Нравилось видеть его таким. Весёлым. Дружелюбным. Почти своим. И это было странно. Очень странно. Ведь он, Нетейам, никогда бы не подумал, что сможет подружиться с Ао’нунгом. Он ведь пытался. Несколько месяцев до этого. И успехов особо не было. Так что они просто терпели друг друга – из уважения к гостеприимству и из долга. Но чтобы испытывать эту теплоту? Он снова перевернулся на спину, уставившись в тёмный потолок из переплетённых ветвей. Перед внутренним взором всплыла картина: он сам, обливая Ао’нунга водой, и та мгновенная вспышка ярости в его глазах, быстро сменившаяся азартом. И его собственная реакция – не желание уклониться от ответной атаки, а предвкушение её. Азарт. Вызов. Проверка нервов Ао’нунга – на сколько он вдруг стал терпеливее, за время отключки Нетейама? Хотелось узнать, найти этот лимит. А потом – тот момент, уже на берегу. Взгляд. Короткий, но какой-то насыщенный. Не пустой, не отстранённый. В нём было что-то, от чего по спине пробежали мурашки, но не от холода. От чего-то другого. Незнакомого. И это тёплое, смутное ощущение, что поселилось у него в груди днём и не уходило до сих пор. Оно было похоже на ту лёгкость, что он чувствовал в детстве, когда всё было просто, и когда было достаточно радоваться солнцу, ветру и скорости. Но приправлено оно было чем-то острым, новым, взрослым. Отчего-то при мысли об этом его ладони стали чуть влажными, а сердце застучало быстрее, будто он снова нёсся на илу навстречу ветру. «Это неправильно», – шепнул ему внутренний голос, голос долга и правил. – «Он сын вождя другого племени. Ты должен держать дистанцию.» Но другой голос, тихий и настойчивый, напоминал о смехе, об общих шутках, о том молчаливом понимании, что промелькнуло между ними сегодня. О том, что Ао’нунг, оказывается, может быть таким. Не врагом. Не соперником в неприязни. А кем-то ещё. Другом? Возможно. Нетейам с силой выдохнул, зажмуриваясь. Он был слишком уставшим, чтобы разбираться в этом клубке. Слишком измученным болью. Сегодня был хороший день. Простой и весёлый. И это тепло внутри пусть оно пока просто будет. Без названия. Без анализа. Просто факт, как солёный привкус на губах или усталость в мышцах. Он не хочет анализировать. Да и просто не хочет. Не хочет ничего портить. Ему нравится эта возможность подружиться. Он натянул одеяло повыше и, наконец, позволил усталости взять верх. Последней мыслью перед тем, как сознание погрузилось в тёплые, тёмные воды сна, был образ воина с мокрыми волосами и глазами, сияющими, как море под утренним солнцем. И с этим образом пришло не беспокойство, а странное, тихое спокойствие. Как будто какая-то часть его мира, до этого шаткая и неопределённая, наконец встала на своё место. Хоть он и не мог объяснить, какое именно. Ао’нунгу тоже не спалось. Несколько предыдущих дней были для него сознательной, мучительной стратегией отступления. Он держался подальше от семейного кластера Салли. Уходил на дальние рифы с отцом и охотниками, намеренно изматывал себя физически до состояния, когда в голове не оставалось сил ни на что, кроме как рухнуть без чувств. Он избегал встреч взглядом, разговоров, любого напоминания. Бегство. Примитивное, но единственное возможное. Потому что видеть Нетейама – значило чувствовать. И не просто как того, кто выздоравливает. А как точку притяжения, как живой магнит, на который были настроены все его внутренние компасы после той проклятой связи. Каждый взгляд, каждый жест лесного на’ви отзывался в нём тихим эхом, настойчивым гулом под кожей. Быть рядом – означало снова и снова проигрывать в голове ту сцену, ощущать призрачное тепло той близости и леденящий холод отвержения, которое последовало. Оно было слишком. Он не мог вынести этого и сохранять маску равнодушия. Сегодняшняя гонка стала провалом всех его оборонительных линий. Цирея позвала, он не смог отказать – отчасти из-за сестры, отчасти из-за тайного, невыносимого любопытства. А каков он сейчас, наяву? Не в беспамятстве, не в бреду, а просто живой, в сознании? И он увидел. Увидел не бледную тень на носилках, а живого, настоящего Нетейама. Немного медлительного, осторожного, но живого. С огнём в жёлтых глазах, с насмешкой на устах, с тем самым, знакомым по слиянию душ, упрямством и силой. И что-то в Ао’нунге дрогнуло, а потом рухнуло. Снова. Потому что это было весело. По-настоящему. Не из вежливости и не из долга. Когда стена воды накрыла его с головой, первым его чувством была не злость, а дикое, детское удивление и азарт. Азарт, который он давно не испытывал в простых играх – только на охоте, на грани жизни и смерти. А здесь – просто так. Ради смеха. И инициатором был Нетейам. Ао’нунг лежал на спине в своём маруи, уставившись в темноту. Всё тело сладко ныло от напряжения, кожа пахла морем и солнцем, но внутри бушевала буря, куда более сильная, чем любая усталость. Он чувствовал его смех. Буквально. Не только слышал ушами, а ощущал где-то на уровне солнечного сплетения – тёплой, вибрирующей волной, которая расходилась по его собственным нервам. Когда Нетейам обливал его, этот контакт – даже опосредованный, через толщу воды – был как удар током, но не болезненным, а оживляющим. Каждая их перебранка, каждая насмешка сегодня не ранила, а, наоборот, будто заземляла. Возвращала в реальность, где они были просто двумя мальчишками. И этот взгляд на берегу. «Договорились». В нём не было прежней холодной стены. Было признание. Почти вызов к будущему. К их будущему. И вот теперь Ао’нунг не мог заснуть. Потому что все барьеры, которые он так тщательно выстраивал, сегодня рухнули под напором простой, шумной, мокрой радости. И под ними обнажилось то, что он так отчаянно пытался похоронить: не просто влечение, не просто стыдливую тягу. А нечто большее. Что-то вроде признания родственной души. Той самой, которую он однажды, в панике и страхе, узнал изнутри. И которую сегодня увидел снаружи – сильной, живой, настоящей. Теперь он не просто хотел бежать от этого чувства. Часть его, предательская и сильная, хотела подойти ближе. Услышать этот хрипловатый смех снова. Увидеть, как тот хмурится, пытаясь скрыть улыбку или боль – не важно. Обменяться ещё одной колкостью. Просто быть рядом. И это желание было страшнее любого страха перед разоблачением. Потому что оно было искренним. Потому что оно шло из самой глубины той самой связи, которую он проклинал. И оно означало, что бегство должно закончиться. Больше прятаться нет смысла. Связь жива, и она диктует свои правила. Правила, по которым игнорировать Нетейама теперь не просто больно, а почти невозможно. Он повернулся на бок. Звёздный свет, пробивавшийся сквозь щели в стене, рисовал на полу дрожащие дорожки. В тишине ночи его собственное сердцебиение казалось оглушительно громким. Он зажмурился, но вместо тьмы увидел мокрое от воды лицо с жёлтыми, смеющимися глазами. И почувствовал в ответ не леденящий ужас, а то самое, предательское, согревающее душу тепло. Он проиграл. Не гонку. Гонку он выиграл. Он проиграл битву с самим собой. И незнание того, что делать дальше, было почти таким же мучительным, как и прежний страх. Но в этой муке была странная, горькая и глупая надежда. Надежда на принятие, понимание. Может, всё же его не отвергнут. Время покажет. А ему остаётся только ждать.