ДОЖДЬ

Мария вышла из квартиры в полвосьмого. Водитель ждал у подъезда, как всегда молчаливый и невозмутимый. — В университет? — спросил он. — Нет. В городской морг. У нас практика. Водитель приподнял бровь — единственное проявление эмоций, которое она у него когда-либо видела. — Хорошее начало дня, — сказал он и тронулся с места. Мария сидела на заднем сиденье, смотрела в окно и думала о предстоящем. Третий курс, первое вскрытие. Она готовилась к этому два года, но сейчас, когда оставалось полчаса, внутри всё сжалось. Я справлюсь, — сказала она себе. — Я буду врачом. Врачи не боятся смерти. Но где-то глубоко внутри шевельнулся червячок сомнения. У входа в морг уже толпилась их группа. Лена, Катя и Илья стояли в стороне, пили кофе из пластиковых стаканчиков. — Ты как? — спросила Лена, увидев Марию. — Нормально. — А вид у тебя не нормальный. — Я просто не выспалась. — О, — Катя усмехнулась. — Это от ректорши? — Заткнись, — беззлобно ответила Мария. Илья стоял чуть поодаль и курил, глядя на серое утреннее небо. — Вы хоть знаете, кто сегодня? — спросил он. — Какой-то мужчина, — сказала Катя. — Препод говорил, бездомный, никто не забрал. — Бездомный, — повторил Илья. — Значит, никто не придёт прощаться. Повисла тишина. Дверь морга открылась, выглянул патологоанатом — пожилой мужчина с усталым лицом и руками, которые, казалось, помнили сотни тел. — Заходите, — сказал он. — Только без глупостей. Кто боится — может не заходить. Никто не ушёл. Зал для вскрытий был выложен белым кафелем, который под люминесцентными лампами казался стерильно-голубоватым. Посередине стоял металлический стол, на нём — тело, накрытое простынёй. Пахло формалином, дезинфекцией и чем-то ещё, что Мария не могла определить. Чем-то сладковатым, тяжёлым. — Итак, — патологоанатом откинул простыню. — Мужчина, около шестидесяти лет. Причина смерти — предположительно острая сердечная недостаточность, но мы проверим. Тело было серым. Не бледным — серым, как старое бетонное перекрытие. Кожа на лице натянута, скулы выступают, глаза закрыты, рот приоткрыт. Руки сложены на груди, на пальцах — грязь, ногти обломаны. Мария смотрела и пыталась понять, что чувствует. Ничего. — Начнём с наружного осмотра, — патологоанатом говорил буднично, как преподаватель на лекции. — Отмечаем трупные пятна — они уже сформировались, значит, смерть наступила не менее шести часов назад. При надавливании исчезают, затем появляются вновь. Это говорит о том, что кровь ещё жидкая. Он перевернул руку трупа, показал фиолетово-синие пятна на спине. — Запомните: трупные пятна — это не синяки. Это кровь, которая под действием гравитации опускается в нижележащие участки тела. Если бы он лежал на животе, пятна были бы спереди. Он перевернул тело обратно. Рука безвольно упала, пальцы коснулись края стола с глухим стуком. Кто-то из группы вздрогнул. — Теперь — вскрытие. Он взял скальпель. Мария смотрела, как лезвие входит в кожу на груди, от ключицы до лобка. Кровь не брызнула — её почти не было. Только тёмная, густая жидкость выступила по краям разреза. Кожа расходилась, обнажая жёлтый слой подкожного жира. У этого человека его было мало — он был худым, почти истощённым. — Видите? — патологоанатом раздвинул края разреза. — Слой подкожной клетчатки минимален. Это говорит о хроническом недоедании. Наш пациент давно не ел нормально. Он откинул лоскуты кожи в стороны, обнажая грудную клетку. Рёбра — тонкие, хрупкие, как спички. Между ними — сероватая ткань лёгких. — Теперь — рёберные ножницы. Он взял инструмент, похожий на большие кусачки, и начал перерезать рёбра. Хруст был отчётливым — сухим, громким, он разносился по всему залу. Мария смотрела, как одно за другим отделяются рёбра, как освобождается грудная полость. Сердце — тёмное, сморщенное — лежало между лёгкими, как засохший фрукт. — Сердечная недостаточность, — прокомментировал патологоанатом. — Сердце увеличено, стенки истончены. Пил, скорее всего. Хронический алкоголизм. Он вырезал сердце — быстрыми, привычными движениями. Отделил сосуды, извлёк орган, положил на весы. — Вес — триста восемьдесят граммов. В норме у мужчины — двести восемьдесят — триста. Увеличение за счёт гипертрофии. Алкогольная кардиомиопатия. Дальше — лёгкие. Он извлёк их, разрезал, показал тёмные, почти чёрные пятна. — Курильщик. Лёгкие эмфизематозные. Обратите внимание на спайки — возможно, была пневмония. Кто-то сзади издал сдавленный звук. Мария обернулась — парень с соседнего потока, бледный как простыня, зажимал рот рукой. — Выходи, — сказал патологоанатом. — Не позорься. Парень выбежал. За дверью послышались звуки рвоты. — Кто ещё? — спросил патологоанатом. — Лучше сразу. Никто не двинулся. Катя была зелёной, но держалась. Илья смотрел прямо, с профессиональным интересом. Лена закрыла глаза, но не ушла. Мария смотрела на тело. — Переходим к брюшной полости, — патологоанатом расширил разрез вниз. — Смотрим печень. Он извлёк печень — тяжёлую, бугристую, желтовато-коричневую. — Цирроз. Классический. Жёлтый цвет — жировая дистрофия, бугристая поверхность — узловая регенерация. Эта печень не работала уже лет десять. Он разрезал её пополам. Внутри — плотная ткань, пронизанная узлами. — Если бы он не умер от сердца, умер бы от печени. Или от кровотечения из варикозно расширенных вен пищевода. С таким циррозом — вопрос времени. Желудок — пустой. Только немного тёмной жидкости на дне. — Ел он в последний раз дня за два до смерти. Может, три. В желудке — ничего. Мария смотрела на пустой желудок и думала о том, что этот человек умер голодным. Один. Никто не пришёл. Патологоанатом извлёк кишечник, почки, поджелудочную. Говорил что-то про хронический панкреатит, про нефросклероз, но Мария уже не слушала. Она смотрела на лицо. Безжизненное, спокойное, почти умиротворённое. Будто он просто уснул. Кто ты был? — думала она. — Как тебя звали? Была ли у тебя семья? Любил ли ты кого-то? Боялся ли умирать? Ответа не было. Пока патологоанатом зашивал разрез — грубыми, толстыми стежками — Мария стояла и думала. Это тело. Когда-то в нём была жизнь. Кто-то любил его. Или ненавидел. Кто-то родил его, кормил, растил. А он умер на улице, один, и теперь его разрезают студенты, чтобы учиться. Что такое человек? Она вспомнила лекции по философии. Декарт: "Я мыслю, следовательно, существую". Платон: человек — это душа, заключённая в тело. Аристотель: человек — это политическое животное, наделённое разумом. А что здесь, на столе? Где его разум? Где его душа? Она ушла. А тело осталось. Просто мясо, кости, органы. Биологический материал. Но когда он был жив — он чувствовал. Боль, голод, холод. Может, радость. Может, любовь. Зачем мы живём? Чтобы родиться, вырасти, умереть? Чтобы кто-то разрезал наше тело и изучал? Есть ли Бог? Мария никогда не была религиозной. Но сейчас, глядя на это тело, она чувствовала — должно быть что-то. Какая-то причина. Какой-то смысл. Если Бога нет — мы просто мясо. Живое мясо, которое думает, что оно особенное. А если Бог есть — почему он позволяет людям умирать на улице? Почему этот человек был один? Может, дело не в Боге. Может, дело в нас. В тех, кто проходит мимо. В тех, кто не замечает. Она вспомнила Евгению. Как та вытащила её с того света. Как держала за руку в реанимации. Как искала её в другом городе. Если бы не она — я могла бы оказаться здесь. На этом столе. Потому что никто бы не заметил. Потому что всем было бы всё равно. Она посмотрела на свои руки. Чистые, живые, тёплые. Я жива. Я здесь. Я могу что-то изменить. Могу стать врачом. Могу спасать людей. Могу не проходить мимо. Это и есть смысл? Не в Боге, не в философии, а просто — не быть равнодушным? Она не знала ответа. Но что-то внутри изменилось. Что-то встало на место. — Закончили, — патологоанатом отложил инструменты. — Тело отправят в крематорий. Никто не востребовал. Он посмотрел на студентов. — Вопросы? Вопросов не было. — Тогда свободны. Они вышли на улицу. Дождь прошёл, небо было серым, но светлым. Группа молчала. — Я сейчас блевану, — сказала Катя и отошла к кустам. Лена пошла за ней. Илья закурил, протянул сигарету Марии. — Будешь? — Нет, я бросила. — Молодец. Как ты вообще? — Нормально. А ты? — Нормально, — он выпустил дым в небо. — Тяжело смотреть, когда никто не пришёл. — Да. — Ты думала о чём-то там? Я видел, ты отключилась. — О смысле, — сказала Мария. — О том, зачем мы живём. — И что решила? — Не решила ничего. Но поняла, что не хочу быть равнодушной. Илья посмотрел на неё долгим взглядом. — Хорошее решение. Они стояли и молчали. Где-то вдалеке проехала машина, закричала чайка, кто-то засмеялся. Жизнь продолжалась.