Пепел и бурбон

      Ночь обнимала город влажным, тяжёлым покрывалом, и даже первые серые полосы на востоке не сулили ничего, кроме промозглого рассвета.       «Паккард» катил по пустынным улицам, минуя редкие фонари, чей жёлтый свет расплывался в мокром воздухе маслянистыми кляксами. Вольпе спокойно вёл машину от одного плавного поворота к следующему. Мёрси молчала всю дорогу. Он иногда поглядывал в зеркало заднего вида и видел её скрюченное на кожаном сиденье тельце. Она не спала. Просто смотрела в пустоту и что-то шептала: может быть, молитву, а может, и просто перебирала бессвязные слова.       Минут через сорок, когда город остался позади, а шоссе сузилось до разбитой дороги, ведущей к реке, Вольпе свернул на гравийную насыпь. Фары выхватили из темноты одноэтажное здание с облупившейся краской и неоновой вывеской, в которой перегорели три буквы из пяти.       «Мо-ель», — гласила вывеска, и это выглядело как несмешная шутка.       — Приехали, — сказал Вольпе, глуша двигатель.       Мужчина вышел первым, обошёл машину, открыл дверцу и подал Мёрси руку. Она взялась ледяными пальцами за его ладонь и, пошатнувшись, ступила на гравий. Ветер с реки трепал её спутанные волосы и гнал по земле клочья прошлогодних листьев.       Вольпе снял пиджак и накинул на плечи девушки. Мёрси утонула в нём, став похожа на ребёнка, переодетого во взрослую одежду. Но она не возражала. Она вообще больше не высказывала ни каких эмоций, а только смотрела перед собой выжженным взглядом.       — Иди за мной, — сказал Вольпе и направился к двери, над которой горела тусклая лампочка.       Внутри пахло чистящим средством, старым табаком и дешёвым освежителем. За стойкой дремал толстый мужчина в серой растянутой майке. Увидев Вольпе, он встрепенулся, но один взгляд на лицо великана заставил его промолчать и просто протянуть ключ на картонном прямоугольнике.       — Третий номер, — сказал портье хрипло. — Вас никто не побеспокоит.       Вольпе бросил на стойку пару купюр, взял ключ и повёл Мёрси по коридору, где линолеум вздувался волнами, а от стен разило сыростью.       Третий номер оказался маленькой клетушкой с одним окном, выходящим на глухую стену соседнего барака. Здесь была широкая кровать, с продавленным матрасом и пружинами, которые наверняка скрипели при каждом движении, тумбочка с лампой под пыльным абажуром и дверь в небольшую ванную с подтекающим краном умывальника, унитазом и тесной душевой кабиной за занавеской в цветочек.       Вольпе закрыл дверь и проверил защёлку. Затем подошёл к окну, отдёрнул занавеску — за ней оказалась решётка. Он дёрнул, убеждаясь в надёжности, и удовлетворённо вздохнул.       — Садись, — сказал Вольпе, указывая на кровать.       Мёрси села. Пиджак сполз с её плеч, но девушка будто не заметила этого. Она сидела и смотрела в пол, боясь пошевелиться.       Вольпе вышел, заперев девушку, и вернулся через несколько минут с бумажным пакетом, бутылкой и флягой. Поставил на тумбочку стеклянную бутылку воды и развернул пакет. Там оказались два сандвича с ветчиной и яблоко.       — Ешь, — сказал он.       Мёрси посмотрела на еду, потом на мужчину.       — Я не голодна.       — Я не спрашивал, голодна ли ты. Ешь.       Мёрси взяла сандвич. Её пальцы дрожали так сильно, что ломтик ветчины выпал на колени. Девушка нервным движением засунула его обратно и быстро откусила, с усилием прожевала и проглотила. После жадно отпила воды из бутылки, расплескав немного на грудь.       Вольпе отвернулся к окну, пока она ела, и смотрел на решётку, думая о чём-то своём.       — Там душ, — сказал он не оборачиваясь. — Вода должна быть тёплой. Смой с себя… это.       «Это» означало всё: кровь, грязь, прикосновения чужих рук, запах клуба, который въелся в кожу и волосы.       Мёрси медленно поднялась и слегка расставила руки, чтобы не упасть. Посмотрела на дверь, ведущую в ванную комнату, потом на Вольпе.       — А вы? — спросила она тихо.       — Я посижу здесь, — мужчина указал на стул у двери. — Не буду заглядывать, но держи дверь открытой, чтобы я в случае чего смог тебе помочь.       Мёрси кивнула, стянула с плеч пиджак и, пошатываясь, побрела к кабинке. За занавеской зашуршала одежда, потом скрипнул кран и нехотя зашумела вода. Вольпе сел на стул, повернувшись спиной к двери, сложил руки на груди и уставился в стену. На обоях кто-то выцарапал ногтем имя — «Бетти» — и сердечко, которое давно превратилось в бессмысленный акт вандализма.       Из-за занавески доносились всплески воды и тихие всхлипы, которые Мёрси пыталась заглушить. Вольпе слышал, как она плачет. Так плачут люди, у которых больше нет сил даже на полноценную боль.       Мёрси мылась долго. Вода текла и текла, и Вольпе уже начал беспокоиться, не сползла ли она на дно кабинки. Но вот кран скрипнул и вода стихла. Зашуршало полотенце, которое он предусмотрительно оставил на крючке у самой двери.       — Я… я закончила, — донёсся неуверенный голос.       Вольпе не обернулся.       — Одежду оставь там, — сказал он. — Завтра я куплю тебе новую. На кровати есть простыня — можешь укрыться ей.       — У меня нет… ничего, — в голосе девушки прозвучало странное, неуверенное смущение.       — Простыня, — повторил он. — Или моя рубашка. Но она в машине. Скажи, и я принесу.       — Простыня. Пожалуйста.       Мёрси вышла из душа, босые ноги осторожно ступали по линолеуму. Краем глаза, не поворачивая головы, Вольпе увидел хрупкий силуэт в полотенце, замотанном на груди. Волосы мокрыми прядями падали на плечи, с них капала вода, оставляя на полу тёмные пятна.       Мёрси прошла к кровати, села на самый край. Полотенце было слишком маленьким — оно едва прикрывало её бёдра, обнажая худые ноги в лиловых и жёлтых разводах. Вольпе не собирался пялиться, но всё же успел отметить следы регулярных побоев на теле девушки, и от этого что-то болезненно сжималось у него в груди.       — Почему вы это делаете? — спросила вдруг девушка.       Вольпе молчал.       — Почему вы не смотрите? — продолжила Мёрси. — Вы могли бы… другие бы смотрели. Другие бы не отвернулись.       — Я не другие, — ответил он, глядя в стену с выцарапанным именем.       — А кто вы?       Вопрос повис в сыром воздухе комнаты. Вольпе не отвечал так долго, и Мёрси, уже решила, что он не ответит вовсе.       — Тот, кто вытаскивает людей из дерьма, — сказал наконец здоровяк. — А потом сдаёт их другим людям. Не путай доброту с выгодой.       Мёрси обхватила себя руками, хотя в комнате было душно от пара, идущего из соседнего помещения.       — Я знаю, — сказала девушка. — Вы работаете на того, кому нужны папины бумаги. Я лишь инструмент. Я понимаю.       — Понимаешь, — согласился Вольпе. — Это хорошо. Значит, не будешь питать иллюзий.       Мёрси замолчала. За окном завыл ветер, и ставни на окнах жалобно звякнули. Вольпе, наконец, встал, подошёл к кровати и, не глядя на неё, бросил на матрас чистую простыню.       — Укройся, — сказал он. — И спать. Завтра рано вставать.       Мёрси взяла простыню, дрожащими руками развернула её и накинула на плечи. Полотенце упало на пол, но она не стала его поднимать, просто завернулась в простыню, как в саван, и легла на бок, поджав колени к животу. В такой позе она напоминала эмбриона, защищающего себя от мира, который уже столько раз её предавал.       Вольпе сел обратно на стул и, взяв флягу, сделал глоток. Бурбон на этот раз показался ему чересчур горьким. Он смотрел на девушку, которая лежала в двух шагах от него, на дешёвом матрасе, в дешёвом мотеле, с синяками, которые никогда не пройдут до конца. И ему вдруг захотелось её защитить. Не потому, что он был хорошим, а она была красивой. А потому что в её светло-карих глазах, в этой бурбонной глубине, он увидел то, что сам давно потерял.       Уязвимость.       Ту самую, которую он полчаса назад продавал Джорджу как грязный фетиш. Ту, которую мужчины вроде него сжимали в кулаке, пока она не треснет. Ту, которую он сам инсценировал, чтобы спасти жизнь этой девчонке. Жизнь, которую он, возможно, сам же и отнимет завтра, если она окажется бесполезной.       — Завтра поедем к Монклеру, — сказал Вольпе, нарушая тишину. — Он решит, что с тобой делать.       Мёрси открыла глаза. В полумраке комнаты, где лампочка гудела, как раненое насекомое, её взгляд казался двумя догорающими угольками.       — А если я не вспомню? — спросила девушка, и в голосе не было ни надежды, ни страха. — Он убьёт меня?       Вольпе промолчал. Он смотрел на девушку, и его молчание было громче любых слов. В нём читалось и то, что «да, убьёт», и то, что он, Вольпе, будет тем, кто нажмёт на курок, если приказ поступит.       — Понятно, — сказала Мёрси тихо.       Она отвернулась к стене, снова свернулась калачиком и закрыла глаза. Её плечи больше не дрожали, она вдруг показалась Вольпе спокойной.       Лучше смерть, чем та жизнь, что была уготована ей в стенах «Стеклянного сада», и этот вечный страх, который живёт в животе и грызёт изнутри.       Мёрси не знала, убьют её завтра или послезавтра. Она не знала, успеет ли рассказать то, о чём не вспоминала уже много лет. Она не знала даже имени человека, который сидел сейчас на стуле в двух шагах от неё и пил что-то из фляги, глядя в стену.       Но Мёрси точно знала одно: она использовала единственный шанс умереть на свободе, а не в подвале клуба. С этой горькой мыслью Мёрси провалилась в глубокий сон, больше похожий на обморок.       Вольпе долго сидел неподвижно, слушая её ровное, почти невесомое дыхание. Потом встал, подошёл к кровати и бережно поправил простыню, которая сползла с её плеча, открывая лиловый отпечаток на бледной коже.       — Спокойной ночи, Мёрси Маргарет Прайс, — прошептал он едва слышно.       Лампочка под абажуром мигнула в последний раз и погасла. Комнату затопила тьма.

***

      Вольпе так и не лёг. Он просидел на стуле остаток ночи, прислонившись затылком к холодной стене, и дремал урывками, готовый вскочить при первом же подозрительном звуке. Сон не шёл. Каждый раз, когда веки тяжелели, перед глазами возникало бледное лицо девушки, с заплывшим глазом и разбитой губой.       Под утро Вольпе всё же провалился в неглубокое, тревожное забытьё, полное обрывков воспоминаний, которые он предпочёл бы забыть. Ему снилась война. Снились окопы, превратившиеся в братские могилы. Снились глаза умирающего товарища. Вольпе проснулся оттого, что кто-то тронул его за плечо, однако в комнате никого не было, только серый рассвет пробивался сквозь грязное стекло, окрашивая стены в цвет старой газеты.       Мёрси спала. Она не шевелилась всю ночь, так и лежала на боку, свернувшись калачиком, укрытая простынёй. Вольпе некоторое время ещё смотрел на девушку, потом осторожно поднялся, стараясь не скрипеть стулом, и вышел из номера, бесшумно заперев за собой дверь. Портье за стойкой спал, уронив голову на сложенные руки, и храпел так громко, что дребезжали стёкла. Вольпе вышел на улицу, вдохнул сырой утренний воздух, пахнущий прелыми листьями, и огляделся.       Мотель стоял на отшибе, но в полумиле отсюда Вольпе ещё вчера заметил маленькое заведение — не то кафе, не то забегаловку, судя по облезлой вывеске с изображением чашки кофе. Он быстро прошёл туда, купил в дорогу два сандвича с яйцом, пару булочек с корицей и наполнил большой термос, который прихватил из автомобиля, горячим кофе. Всё это он сложил в бумажный пакет и поспешил обратно, чувствуя, как холодный ветер пробирается под рубашку. Свой пиджак мужчина так и оставил в комнате, накинутым на спинку стула.       Вернувшись к двери третьего номера, Вольпе сунул руку в карман за ключом, ловко отпер замок и толкнул дверь ногой. Сердце ухнуло куда-то в желудок, пакет с едой едва не выпал из рук.       Кровать была пуста. Скомканная простыня валялась на полу, будто её сбросили в спешке. Подушка лежала у стены. На матрасе осталась лишь вмятина от тела, ещё не успевшая расправиться.       — Мёрси! — крикнул Вольпе, и его голос прозвучал громоподобно в маленькой комнате, отразившись от голых стен.       Ответа не последовало.       Мужчина бросил пакет на тумбочку, метнулся к окну — решётка на месте, не тронута. Замок на двери тоже цел. Она не могла выйти. Значит, она…       Взгляд упал на дверь в ванную. Она была прикрыта неплотно, и из-за неё доносился почти неслышный плеск воды.       Вольпе рванул дверь так, что она ударилась о стену, и замер на пороге, вжимаясь плечами в косяк, потому что картина, представшая перед ним, заставила кровь в его жилах превратиться в свинец.       Душевой поддон был наполовину заполнен мутной, мыльной водой. Мёрси сидела, поджав под себя ноги, обхватив колени руками. Капли воды стекали с головы по её обнажённым плечам и коленям. Но не это заставило Вольпе замереть.       В правой руке девушка крепко сжимала тускло поблескивающее маленькое стальное лезвие. Одно из тех, что продаются в аптеках и используются для бритья. Мёрси медленно подняла глаза на влетевшего к ней мужчину. В её взгляде не было ни страха, ни удивления.       — Что ты делаешь? — спросил Вольпе, и его голос прозвучал чуждо, будто принадлежал не ему.       Девушка не ответила. Только посмотрела на лезвие в своей руке, потом снова на него.       — Отдай это, — сказал Вольпе, делая шаг вперёд. — Медленно. Аккуратно. Просто положи на край. Вот сюда.       — Я не собираюсь… — начала Мёрси, но он не дал ей закончить.       Вольпе не помнил, как оказался рядом с девушкой. Один миг и он уже нависал над ней, как скала над пропастью, его рука сжала её тонкое запястье. Мёрси дёрнулась, но куда ей было тягаться с ним? Вольпе разжал её пальцы, выдернул лезвие и швырнул его в сторону. Оно звякнуло о кафельный пол и укатилось под умывальник.       — Ты с ума сошла? — зарычал великан, и его голос эхом разнёсся по маленькой ванной, отражаясь от грязных плиток. — Думаешь, я вытащил тебя оттуда, чтобы ты тут же прикончила себя в каком-то паршивом мотеле?       Вольпе схватил девушку за плечи и рывком поднял на ноги. Вода из душевой лейки хлынула в разные стороны, заливая и пол, и одежду Вольпе. Мёрси сдавленно вскрикнула, когда мужчина прижал её к стене, зажав между холодным кафелем и своим телом, не давая пошевелиться.       — Отпустите, — прошептала она. — Вы делаете мне больно.       — Больно? — Вольпе почти смеялся, но в этом смехе отчётливо слышалась паника, которую он не мог скрыть. — Мёрси! То, что ты задумала будет намного больнее. А ещё это трусость!       — Я не…       — Это грех! — перебил он, и его светлые глаза в полумраке ванной горели бешеным огнём. — Самоубийство — это грех, поняла? Ты предстанешь перед Ним с этим пятном, и никто — никто — не заступится за тебя. Ни твой отец, ни твоя мать, ни священник, который крестил тебя. Ты этого хочешь?       Мёрси смотрела на него снизу вверх. Её лицо было мокрым, но не только от воды: по щекам текли тихие, беззвучные слёзы, которые она, казалось, сама не замечала.       — Я не хотела убивать себя, — тихо сказала девушка, и в её голосе прозвучала такая отчаянная усталость, что Вольпе на мгновение ослабил хватку.       — Что?       — Я не хотела убивать себя, — повторила она, глядя ему прямо в глаза. — Вы не так всё поняли.       Мёрси опустила взгляд на свои мокрые спутанные волосы, что сосульками свисали почти до пояса, облепляя плечи и грудь.       — Я хотела срезать их, — прошептала она. — Эти волосы. Они… они напоминают мне о том, что было. Каждый раз, когда я их вижу, я чувствую, как… как чьи-то пальцы сжимают их, тянут, наматывают на кулак. Я чувствую это снова и снова, даже когда никого нет рядом. Даже… когда я одна…       Её голос сорвался, и она закрыла лицо руками, вздрагивая всем телом. Вольпе всё ещё держал её за плечи, но теперь его хватка была почти невесомой. Он боялся причинить ей боль, хотя только что сам прижимал её к стене, как преступницу.       — Я просто хотела избавиться от них, — сказала она в ладони. — Взять лезвие и отрезать всё. Всё до корней. Чтобы не осталось ничего, что он трогал. Чтобы я могла смотреть в зеркало и не видеть… не видеть её. Ту девушку, которая позволяла это делать с собой.       Вольпе молчал. Вода с него капала на пол, смешиваясь с её слезами и его собственной кровью. Мужчина не заметил, что порез на ладони открылся снова и сочился тонкой алой струйкой, падая в мыльную лужу.       — Ты могла бы просто сказать, — произнёс он наконец, и в его голосе не осталось ни капли злости.       — Я боялась, — ответила она, не убирая рук от лица. — Боялась, что вы не поймёте. Или что вы… что вы тоже начнёте нахваливать их. Говорить, что это моё сокровище. Или… или…       — Тише, тише, — сказал Вольпе уже спокойным тоном.       Он разжал пальцы, отпустил её плечи и отступил на шаг. Мёрси осталась стоять у стены, дрожащая, мокрая, с синяками, которые проступали на бледной коже, будто карта всех её страданий.       Вольпе отвернулся, прошёл к умывальнику и нашёл в шкафчике под раковиной ржавые маленькие ножницы, видимо, оставленные прежними постояльцами. Взял их, проверил лезвия, понимая, что резать будут плохо, но и так сойдёт.       — Повернись спиной, — сказал он, не глядя на неё.       — Зачем?       — Сказал же — повернись. Буду резать.       Мёрси уставилась на него так, будто он предложил ей станцевать на крыше его автомобиля.       — Вы… вы хотите отрезать мои волосы?       — Ну ты же хотела сделать это сама крошечным лезвием для бритья, — Вольпе повернулся к ней, и в его глазах вдруг мелькнуло что-то тёплое. — Давай. Повернись. У нас не так много времени.       Мёрси медленно, словно не веря, вылезла из поддона и покрутилась на месте, откидывая волосы назад. Ноги её касались холодного пола, безнадёжно залитого водой. Вольпе встал позади неё, взял в руки прядь волос и приставил ножницы.       — Ты уверена? — спросил он.       — Да, — прошептала Мёрси, и в этом шёпоте слышалось облегчение.       Лезвия сомкнулись, и волосы, цвета старой соломы, упали на пол, извиваясь, как змеи, лишённые жизни.       Вольпе резал медленно, аккуратно, хотя ножницы были тупыми и то и дело застревали. Прядь за прядью падали на кафель, обнажая тонкую шею девушки, с выступающими позвонками и тёмными следами чужих пальцев. Мёрси стояла неподвижно, закрыв глаза, и с каждым отрезанным локоном её дыхание становилось всё ровнее, будто вместе с волосами спадала какая-то невидимая тяжесть, что душила её каждую минуту бодрствования.       Когда последняя прядь упала на пол, Вольпе отступил и оглядел свою работу. Волосы на голове Мёрси торчали неровными клочьями — одни длиннее, другие короче, кое-где виднелись проплешины там, где ножницы вырвали их с корнем. Теперь Мёрси выглядела как бродячий мальчишка с улицы, а не та испуганная девушка, которую он вытащил из клуба несколько часов назад.       — Получилось не очень, — виновато признался Вольпе.       Мёрси открыла глаза. Провела рукой по коротким, почти не касающимся плеч, волосам. Потом посмотрела на пол, усеянный грязными локонами, и улыбнулась. В этой слабой, дрожащей улыбке было что-то, что заставило Вольпе отвернуться. Он не хотел, чтобы она видела его лицо в этот момент.       — Спасибо, — сказала Мёрси тихо.       — Не за что, — ответил он, пряча ножницы в карман. — Всё равно криво получилось. Придётся везти тебя к мастеру.       — К мастеру?       — К женщине одной. Она стрижёт дам в своём салоне. Старая, злая, как чёрт, но руки у неё золотые, — Вольпе помолчал, потом добавил, глядя в сторону: — Сделает тебе аккуратное каре. Чтобы… не стыдно было на людях показаться.       — Зачем вам это?       Вольпе долго молчал. В душе всё так же мерно, однообразно капала вода из лейки. Пахло сыростью и мылом.       — Никому не нравится смотреть на пугало, — сказал наконец мужчина, однако в его голосе не было и намёка на грубость. — Даже Монклеру. А мне нужно, чтобы ты выглядела… как человек.       Вольпе повернулся и вышел из ванной, оставив дверь открытой.       — Сними эту рубашку и накинь мой пиджак пока, — бросил он через плечо, возвращаясь в комнату и поднимая с пола простыню. — И пошли есть. Потом поедем к Монклеру, а по пути к парикмахерше заедем.       — А если Монклер решит, что я бесполезна? — спросила Мёрси ему в спину.       Вольпе остановился. Секунду стоял неподвижно, глядя на серый прямоугольник окна, за которым начинался новый день.       — Тогда я подумаю, что делать, — сказал он.       Здоровяк не обернулся, но услышал, как за его спиной Мёрси тихо выдохнула — не то вздох облегчения, не то просто признание, что она приняла правила игры, в которую её втянули.       Вольпе сел на стул, взял бумажный пакет с едой и начал раскладывать всё на тумбочке. Делал он это медленно, почти ритуально, словно эти простые движения помогали удерживать мысли в узде, не давая им разбегаться в разные стороны.       Из ванной доносился шорох, Мёрси вытерлась, проскочила в комнату за спинку стула и натянула на себя мужской пиджак, застегнув на все имеющиеся пуговицы. Потом она появилась прямо перед ним. Такая худая, бледная, с мокрыми, спутанными волосами, торчащими, словно солома на ветру. И в этот момент Вольпе вдруг понял, что она больше не выглядит как жертва.       — Садись, — сказал Вольпе, пододвигая к ней сандвич. — Ешь. Нам нужны силы.       Мёрси села на край кровати, взяла сандвич и откусила маленький кусочек. Жевала медленно, сосредоточенно, будто каждое движение челюстей требовало от неё невероятного усилия. Но она ела. Мёрси впервые за много недель пила горячий, горький, обжигающий губы кофе. И в её глазах постепенно разгоралась та самая искра, которую Вольпе заметил ещё в приватной комнате.       — Доедай, — сказал Вольпе, отворачиваясь к окну, за которым серое небо начинало понемногу светлеть. — И поедем. Монклер не любит ждать.       Вольпе вышел первым, придерживая дверь мотеля, и Мёрси ступила на гравий вслед за ним, щурясь от серого утреннего света, который всё же пробивался сквозь плотную пелену облаков. Пиджак висел на ней, как палатка. Рукава пришлось закатать в несколько раз, чтобы они не путались в ногах при ходьбе. Девушка выглядела крайне нелепо — этот огромный, явно дорогой пиджак на её хрупких плечах, короткие, неровно остриженные волосы, и бледное лицо с заживающей ссадиной на скуле. Но она шла ровно, не шатаясь, и это уже было маленькой победой.       — Садись на заднее сиденье, — сказал Вольпе, открывая дверцу «Паккарда». — Откинься и постарайся не привлекать внимания. Нас никто не должен видеть вместе.       Мёрси забралась в машину и поправила полы пиджака, чтобы прикрыть ноги. Мотор зарычал, автомобиль тронулся, оставляя за собой мотель с перегоревшей вывеской, и вскоре они уже катили по разбитому шоссе обратно в город. Мёрси смотрела в окно на проплывающие мимо поля, на редкие фермерские домики с облезлой краской, на коров, которые паслись за проволочными заборами, и казалось, что она видит всё это впервые — хотя Мёрси родилась и выросла в этих краях. Просто раньше она не замечала ничего за пределами своего маленького мирка.       — Вот, — Вольпе через плечо протянул ей флягу. — Глотни. Согреешься.       — Там алкоголь? — спросила она, принимая тяжёлую серебряную флягу.       — Бурбон. Разбавлять нечем.       Мёрси отвинтила крышку, сделала маленький глоток. Жидкость обожгла горло, растеклась теплом по пищеводу. Девушка удивилась тому, что этот огонь не причиняет боли, а наоборот, в нём было что-то живительное. Она сделала ещё глоток и вернула флягу.       — Спасибо.       Вольпе кивнул не оборачиваясь.

***

      Магазин находился на окраине Чикаго. Это было небольшое двухэтажное здание с витриной, за которой красовались манекены в платьях прошлогодних фасонов. Вывеска гласила: «Модный дом Этель». Внутри пахло деревом и духами с нотками ванили.       Хозяйка, полная женщина лет пятидесяти с прокуренным голосом и цепкими глазами, окинула Мёрси оценивающим взглядом и, заметив следы побоев на её лице, не задала ни одного лишнего вопроса. Она только посмотрела на Вольпе, который стоял у двери, сложив руки на груди, и будто бы всё поняла.       — У нас есть кое-что для молодой леди, — сказала Этель, подходя к вешалке. — Какой цвет предпочитаете?       — Что-нибудь тёмное, — ответил Вольпе вместо Мёрси. — Немаркое. И тёплое.       Через пятнадцать минут Мёрси вышла из примерочной в тёмно-зелёном платье из плотной шерсти. Фасон был строгим, закрывающем шею и руки, с длинными рукавами и юбкой чуть ниже колен. К платью прилагались чулки, туфли на низком каблуке и тёплое пальто — чёрное, почти до щиколоток. Вольпе добавил к этому маленькую шляпку, из тёмного фетра, с едва заметной вуалью.       — И бельё, — коротко сказал он Этель, отворачиваясь к витрине.       Мёрси покраснела — впервые за долгое время — и скрылась за ширмой, где Этель помогла ей переодеться. Когда она вышла, Вольпе окинул её взглядом и кивнул:       — Нормально. Теперь — в салон.       Мёрси посмотрела на себя в большое напольное зеркало. Из отражения на неё глядела чужая худенькая девушка в дорогом тёмном пальто, с короткими светлыми волосами. Она была бледна, под глазами залегли тени, а на скуле темнел жёлто-лиловый синяк. Но в её глазах уже не было той жуткой пустоты, что виднелась вчера из отражения в грязном зеркале мотеля. Там теплилось что-то маленькое, слабое, но такое живое.       — Поехали, — сказал Вольпе, открывая перед ней дверь.       Салон располагался в подвальчике на одной из тихих улиц, вдали от центральной суеты. Табличка на двери гласила: «Марго. Стрижки на любой вкус». Внутри было тесно, пахло аммиаком, перекисью и табаком. Сама Марго, сухопарая женщина лет шестидесяти с жёсткими, закрученными как проволока, волосами и лицом, изрезанным морщинами, курила сигарету, прислонившись к раковине.       Вольпе вошёл первым, и Марго, увидев его, усмехнулась:       — Опять ты, здоровяк? Надеюсь, в этот раз наконец-то привёл невесту.       — Работу, Марго, — сухо ответил он. — Делай каре и покрась… в каштан. Чтобы натурально выглядело.       Марго перевела взгляд на Мёрси, которая стояла на пороге, вжав голову в плечи. Заметив синяки, старуха на секунду замерла, но потом выдохнула облако дыма и махнула рукой:       — Садись в кресло, милая. Ничего, я тебя в порядок приведу. Уж поверь старой Марго — волосы отрастут, а мордашка быстро восстановится. Молодость, чтоб её…       Мёрси послушно села, и Марго начала колдовать над её головой: сначала отрезала неровные концы, придавая форму, потом нанесла какую-то пахучую жидкость, замотала голову в полотенце и велела ждать.       — Каштан, — сказала женщина, то и дело поглядывая на Вольпе. — насыщенный возьмём. Чтобы естественно. Волосы у тебя густые. Но ничего, золотистый перебьём полностью. Тебе к глазам даже больше подойдёт.       Вольпе кивнул и вышел на улицу. Стоять в маленьком салоне ему было тесно, к тому же он не хотел смущать Мёрси своим присутствием. Здоровяк прислонился к стене здания, достал сигарету, закурил и уставился на серое небо, где редкие голуби выписывали круги над крышами.       Внутри, под руками Марго, Мёрси чувствовала, как по её голове бегут мурашки — не от страха, а от странного, почти забытого ощущения: её трогали не для того, чтобы причинить боль. Старые жёсткие пальцы Марго работали уверенно и умело.       — Ну вот, — сказала Марго через час, стягивая с Мёрси накидку. — Смотри. Мёрси открыла глаза и уставилась в зеркало.       Из отражения на неё глядела незнакомка. Аккуратное, ровное, почти строгое каре обрамляло её лицо мягкими волнами цвета тёмного ореха, с лёгким рыжеватым отливом, который переливался при свете ламп. Каштановые волосы делали её старше, серьёзнее, скрывали бледность и придавали лицу какую-то новую, прежде невидимую глубину. Она больше не была похожа на испуганную девочку, скорее на молодую вдову, которая много пережила и теперь смотрит на мир чуть пристальнее, чем другие.       Синяк на скуле никуда не делся, но теперь он совсем не привлекал внимание.       — Красиво, — сказала Мёрси дрогнувшим голосом. — Очень красиво.       — Ещё бы, — хмыкнула Марго. — Я своё дело знаю. Беги уже, здоровяк заждался.       Вольпе действительно ждал у машины, докуривая третью сигарету. Увидев Мёрси, он не сказал ни слова — только открыл перед ней дверцу и кивнул в сторону салона, дёрнув уголком губ. Это была не улыбка, но что-то очень близкое к одобрению.       — Нормально, — сказал он, когда они тронулись. — Теперь тебя ни один Малоун не узнает.       Мёрси вздрогнула от упоминания ненавистной фамилии и быстро посмотрела на своё отражение в тонированном стекле, убедившись в правоте слов Вольпе. Она сама себя не узнавала. И так было правильно.

***

      Башня ювелиров возвышалась над центром Чикаго, как чёрный гранитный палец, указывающий в небо. Сорок пять этажей стекла и стали, сверкающих на солнце так, что глазам было больно смотреть. Вольпе припарковал «Паккард» на служебной стоянке, и они с Мёрси прошли через вертящиеся двери в огромный вестибюль с мраморными полами и лифтами, отделанными латунью.       Охранник у стойки — здоровенный парень в форме — кивнул Вольпе и даже не взглянул на Мёрси. Они поднялись на тридцать восьмой этаж в лифте, который двигался плавно, безукоризненно подчиняясь чужой воле.       — Держись рядом, — сказал Вольпе, когда двери открылись. — И говори только то, что знаешь наверняка. Не придумывай. Монклер чувствует ложь.       — А он… он страшный? — спросила Мёрси, одёргивая пальто.       — Не мне судить, — честно ответил Вольпе. — Но я никогда не видел его в гневе. А с остальным… сама разберёшься.       Кабинет Монклера был угловым, с панорамными окнами, выходящими на город, который сверху казался игрушечным: машинки ползали по улицам, как жуки, люди превратились в едва заметные точки. Внутри пахло хорошим табаком и дорогой кожей. Хозяин этого кабинета явно любил раскуривать сигары, хотя в данный момент он этого не делал.       Сам Монклер сидел за огромным письменным столом из красного дерева и листал какие-то бумаги, не поднимая головы. Он был невысоким — ниже Вольпе на голову — с гладко зачёсанными чёрными волосами и внимательным, цепким взглядом, который, казалось, подмечал всё и сразу. На нём был безупречный серый костюм в тонкую полоску, белая рубашка с запонками из тёмного серебра и галстук идеального шоколадного оттенка. Он выглядел скорее как банкир или преуспевающий адвокат, чем как человек, держащий в кулаке часть криминального мира Чикаго.       — Вольпе, — сказал он, не поднимая глаз. — Ты всё-таки привёз девушку. Она выглядит ровно настолько же испуганно, насколько я ожидал.       — Монклер, — кивнул Вольпе, вытягиваясь по стойке «смирно». — Это Мёрси Маргарет Прайс. Дочь Германа Прайса.       Монклер, наконец, поднял голову и посмотрел на Мёрси. Его изучающий взгляд прошёлся по её лицу, задержался на синяке, потом на причёске, пальто и шляпке. Он оценивал её как вещь — без жестокости, но и без тепла. Просто прикидывал, стоит ли этот товар затраченных усилий.       — Мёрси, — произнёс он, и в голосе его не было ни издёвки, ни приветствия, а только констатация факта. — Можешь называть меня Монклером. Просто Монклер. Без «мистер», без «сэр». Мне не нужны церемонии. Мне от тебя нужна информация.       Он жестом указал на стул напротив своего стола:       — Садись.       Мёрси села. Стул был слишком низким, и она чувствовала себя ребёнком, которого вызвали к директору. Но она заставила себя выпрямиться и смотреть Монклеру в глаза, хотя сердце колотилось уже где-то в горле.       — Я готов предложить тебе покровительство, — сказал Монклер, откладывая бумаги и складывая руки на столе. — Взамен на папку с документами, которую твой отец когда-то собрал на семью Малоунов. Счета, схемы, всё, что он нашёл, должно быть там. Ты знаешь, о чём я.       — Я… — Мёрси сглотнула. — Я помню не всё. Меня били по голове, и не раз. Но я постараюсь вспомнить. Я сделаю всё, что от меня зависит, чтобы… быть полезной. Но…       Она замолчала, чувствуя, как слёзы подступают к горлу, но заставила себя сдержаться.       — Что? — спросил Монклер, и в его голосе прозвучало нетерпение.       — Я хочу знать, что значит «покровительство», — выпалила вдруг Мёрси. — Если вы хотите, чтобы я… чтобы я обслуживала вас так же, как посетителей в «Стеклянном саду»… то лучше убейте меня сейчас.       В комнате повисла такая густая тишина, что казалось её можно было резать ножом. Монклер медленно выпрямился в кресле, и его лицо исказила гримаса отвращения, будто девушка предложила съесть что-то протухшее.       — Ты что, — произнёс он ледяным тоном, — решила, что я похож на Малоуна и его прихвостней? Ты решила, что мне нужны твои… услуги?       Монклер поморщился, как от зубной боли, и отвёл взгляд. Казалось, что сама мысль о близости с женщиной вызывала у него омерзение.       — Я не трогаю женщин… без их явного согласия и значительной симпатии с моей стороны, — сказал он, и в этих словах прозвучала окончательная, не подлежащая обсуждению истина. — Мне не нужны ни твоё тело, ни твои слёзы, ни твоя благодарность. Мне нужны документы. Всё остальное — включая твою безопасность — лишь средство получить их. Ты поняла?       Мёрси кивнула, чувствуя, как напряжение отпускает её плечи и грудную клетку. Она не знала, почему Монклер так относится к женщинам — может быть, трагедия в прошлом, может быть, прирождённое отвращение, может быть, что-то ещё. Ей не нужно было знать.       — Я поняла, — сказала она твёрже, чем чувствовала. — Тогда… тогда у меня есть ещё одна просьба.       Монклер поднял бровь.       — Просьба? Дерзко для девушки, которая ещё ничего не отдала.       — Я хочу не только защиты, — сказала Мёрси, чувствуя, как огонь разгорается у неё в груди. — Я хочу возмездия. Я хочу, чтобы те, кто убил моего отца и делали это… со мной… ответили. Я хочу, чтобы Лука потерял всё, что у него есть. Я хочу, чтобы Джордж Малоун сгнил в тюрьме или ещё хуже. Я готова приложить к этому все свои силы.       Девушка замолчала, тяжело дыша. Слова дались с великим трудом. Она сама не ожидала от себя такой смелости. Монклер внимательно посмотрел на неё теперь с чуть большим интересом, чем прежде.       — Возмездие, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Обычно женщины просят о безопасности. Или о деньгах. Но ты просишь о крови.       — Я прошу о справедливости, — поправила его Мёрси.       — Справедливость — это роскошь, которую не каждый может себе позволить, — ответил Монклер. — Но… я подумаю. Возможно, ты ещё будешь полезна. А в будущем, когда папка окажется у меня, если информация стоит того — я сделаю всё, чтобы Малоуны заплатили. Но помни: я не филантроп. Я бизнесмен. И бизнес есть бизнес.       Он снова взял в руки бумаги, давая понять, что аудиенция окончена.       — Вольпе, — сказал мужчина, не поднимая глаз. — Оставь её пока у себя. Присмотри за ней. Если она вспомнит что-то — сразу ко мне. А ты, — он бросил короткий взгляд на Мёрси, — постарайся вспомнить быстрее. У меня не так много терпения, как кажется.       Мёрси встала, чувствуя, что сильно дрожат её ноги, но она всё же сделала шаг к двери, стараясь идти прямо. Вольпе открыл перед ней дверь, и она вышла в коридор.       Но вместо того, чтобы идти к лифту, Мёрси вдруг замерла около захлопнувшегося входа. Дверь кабинета была тяжёлой, дубовой, но всё же не настолько, чтобы сквозь неё нельзя было расслышать голоса, если прижаться ухом.       — …ты уверен в ней, Вольпе? — донёсся из-за двери глухой и недовольный голос Монклера       — Уверен, — ответил Вольпе, стоявший около самого выхода из кабинета.       — Она выглядит как нашкодившая кошка, — продолжил Монклер. — Ты сам видел её лицо. Синяки, худоба, этот взгляд… Она сломана, Вольпе. Сломленные люди часто бесполезны. Они либо лгут, либо не помнят, либо не хотят вспоминать.       — Она вспомнит, — сказал Вольпе, и в его голосе прозвучала сталь. — Дай ей время.       — Что ж, время у нас есть, — протянул Монклер. — Лука, скорее всего, знает о папке. Но раз за столько времени они не обратились к дочери своего же «мясника», то, скорее всего, рассчитывают, что компромат умер вместе с мистером Прайсом. Это нам на руку.       — Самый больной удар приходится тогда, когда жизнь вполне налажена, — поддержал Вольпе, и Мёрси почувствовала, как её сердце забилось чаще. — Но не списывай девчонку со счетов. Она выдержала такое, от чего большинство мужиков сломались бы в первые сутки. А она не сдалась и выжила.       Монклер помолчал.       — Ты ручаешься за неё? — спросил он наконец.       — Ручаюсь.       — Своей головой?       Вольпе не ответил сразу. Тишина длилась несколько секунд. Для Мёрси эти секунды растянулись в вечность.       — Своей головой, — сказал Вольпе. — Я отвечаю за неё. И если она подведёт — я сам разберусь.       — Хорошо, — голос Монклера стал более спокойным. — Тогда забирай её. И запомни: эта папка нужна для того, чтобы изменить расклад сил во всём городе. Если мы добудем документы Малоунов, то Лука потеряет всё: деньги, власть, уважение. Возможно, даже жизнь. И тогда твоя девочка получит своё возмездие. А пока — береги её. Она теперь твоя ответственность.       Мёрси отпрянула от двери, чувствуя, как в глазах защипало от странного, почти запретного чувства, которое она не испытывала уже много месяцев. Кто-то поручился за неё. Кто-то поставил на кон свою жизнь — свою голову — ради неё. Ради той, кого в «Стеклянном саду» использовали как прислугу.       Девушка отошла к лифту и пристально наблюдала за выходящим из кабинета Вольпе. Выражение его лица было невозмутимым, словно это не он только что поставил на кон свою жизнь из-за какой-то девчонки.       — Ты слышала. — Вольпе остановился в паре шагов от неё.       — Зачем вы это сделали? — Мёрси совсем не хотелось отпираться. — Зачем поручились за меня? Вы же меня почти не знаете.       Вольпе посмотрел на неё сверху вниз, и его светлые, льдистые глаза на мгновение потеплели.       — Потому что ты не сдалась, — сказал он. — Потому что ты взяла лезвие, чтобы отрезать волосы, а не вскрыть вены. Потому что ты стоишь здесь и требуешь возмездия, когда любой другой на твоём месте просто тихо лежал бы в углу и ждал смерти.       Мёрси не знала, что сказать. Все события последних суток казались для неё чем-то сравнимым с везением. Она и подумать не могла, что как-то влияла на эти самые события.       — Идём. Тебе нужно отдохнуть. А завтра подумаем, куда тебя пристроить.       Мёрси пошла за ним, чувствуя, как внутри неё разгорается чистое пламя, которое даёт силы идти вперёд, даже когда ноги подкашиваются.       Они спустились на первый этаж, прошли через мраморный вестибюль и вышли на улицу. Холодный ветер ударил в лицо. Мёрси поёжилась, подняла воротник пальто и поправила шляпку, сделав глубокий вдох.       Город шумел, вокруг то и дело сигналили автомобили, перекрикивались газетчики на углах. Высоко над их головами, на тридцать восьмом этаже башни ювелиров, Монклер смотрел на всё это сверху вниз, и его тонкие губы кривились в едва заметной усмешке.       — Садись, — сказал Вольпе, вновь открывая дверцу «Паккарда». — Поехали.       — Куда? — спросила Мёрси, забираясь внутрь.       — Ко мне домой, — ответил он, заводя двигатель. — Это безопаснее, чем мотель. И… там есть нормальная кровать. И душ без занавески в цветочек.       Мёрси улыбнулась, в первый раз за много недель. Улыбка вышла кривой, неуверенной, похожей на трещину в старой стене, сквозь которую пробивается молодой побег. Но это была улыбка.       — А ваша жена не будет против? — спросила она, чтобы хоть что-то сказать.       Вольпе какое-то время помолчал.       — Нет, — сказал он наконец. — Жены нет. И никогда не было.       Вольпе выжал сцепление, и «Паккард» плавно влился в уличный поток, увозя их прочь от башни ювелиров.