Пепел и бурбон

      Сто тридцать девять.       Мёрси остановилась на этом числе и убрала руку от стены, потому что ноготь сломался и под ним выступила маленькая капелька крови, такая же тёмная в полумраке, как и те пятна на отцовской папке, которые она видела много лет назад. Девушка облизала палец, чувствуя солоноватый привкус железа, и откинулась на спину, уставившись в потолок.       Дни тянулись своей серой чередой. Мёрси привыкла к своей новой роли настолько, что начала выполнять её почти автоматически, не думая и не чувствуя, просто двигаясь от столика к столику, от бара к кухне, от клиента к клиенту, как маятник, который качается до тех пор, пока его не остановит чья-то грубая рука. Девушка научилась улыбаться той самой пустой, ничего не выражающей улыбкой, которой мастерски владели другие местные «работницы», и эта улыбка стала её способом не привлекать лишнего внимания.       Иногда по утрам, когда зал пустел и она спускалась в подвал, девушку посещали кошмары об убийстве отца. Бах-бах!       Затем в попытке защитить и без того хрупкую психику, мысли сами возвращались к той самой папке, спрятанной в стене старой квартиры. Мёрси представляла, как возвращается домой, как отодвигает обои, как достаёт пожелтевшие бумаги с багровыми пятнами на углах. Эти мысли грели её, как маленькая, почти угасшая свеча в огромной, холодной комнате. Девушка не до конца понимала, что будет делать с этими бумагами, если когда-нибудь выберется отсюда, но само их существование давало ей крошечную, почти невесомую надежду, которая никак не могла погаснуть, сколько бы боли и унижения ни выпадало на её долю.       В тот вечер Мёрси вышла в зал, как обычно, в своём чёрном платье, с подносом в руках, и сразу почувствовала, что что-то изменилось. В воздухе висело то самое напряжение, которое бывает перед грозой, когда всё живое замирает в ожидании первого удара молнии. Посетителей было немного, но те, кто сидел за столиками, говорили приглушёнными голосами, то и дело поглядывая в сторону входа, будто ждали кого-то важного.       Охранников было больше обычного. Они стояли у стен, бара, дверей, и их плоские, ничего не выражающие лица были обращены к главному входу, как подсолнухи к солнцу. Даже Лука, который редко появлялся в зале, сидел в углу, за столиком, накрытым роскошной скатертью, и пил виски маленькими глотками, как человек, который ждёт и не любит ждать.       И тогда дверь открылась.       Вошедший был невысоким, но крепким, с широкими плечами и бледной, почти алебастровой кожей, которая казалась неестественно гладкой в преломлённом свете хрустальных люстр. Его каштановые волосы были аккуратно зачёсаны назад, открывая высокий, чистый лоб, а холодные, почти чёрные глаза с прищуром медленно обвели зал, ни на чём не задерживаясь, но всё замечая. Он был одет в безупречный чёрный костюм, с галстуком и золотой булавкой на лацкане, и в каждом его движении чувствовалась та особая, хищная грация, которая бывает у людей, привыкших побеждать. При этом он выглядел довольно молодым — может быть, лет тридцать, — и эта молодость в сочетании с властным взглядом делала его особо притягательным.       За ним, на шаг позже, вошёл другой.       Этот мужчина был намного выше — настоящий шкаф в человеческом обличье, с плечами, которые едва помещались в дверном проёме, и руками, которые, казалось, могли без особых усилий переломить стальную трубу. Его лицо золотисто-абрикосового оттенка, было не лишено грубой привлекательности. Из аккуратно уложенных волос выбивалась на лоб одна-единственная непослушная прядка. Крупный, неправильной формы нос, который явно ломали не раз и не два, придавал мужчине вид боксёра, вышедшего с ринга победителем, но заплатившего за победу своей кровью. Пронзительные голубые глаза смотрели из-под тяжёлых век с такой пристальной внимательностью, что казалось, они видят даже то, что случится через минуту. Он был примерно одного возраста с первым — может быть, чуть моложе, — но в его облике чувствовалась та особая, животная сила, которая не нуждается в дорогих костюмах и золотых булавках.       Этот второй шёл чуть сзади, как тень, и медленно обводил глазами зал, задерживаясь на каждом лице. Мёрси почувствовала, как его взгляд скользнул по ней и остановился, будто наткнулся на что-то, что не вписывалось в общую картину этого места.       — Мистер Монклер, — Лука поднялся из-за столика и сделал шаг навстречу, и в его обычно спокойном голосе слышались нотки некого подобострастия. — Добро пожаловать в «Стеклянный сад». Рады наконец-то видеть вас.       — Лука Малоун, — ответил мужчина своим хорошо поставленным голосом. — Почтён вашим приглашением. Надеюсь, вы подготовили для меня лучший столик.       — Разумеется, мистер Монклер. Прошу сюда.       Лука провёл их к центральному столику, который предназначался только для особых гостей. Мёрси смотрела, как Монклер садится на кожаный диван, как его телохранитель занимает место рядом, чуть сзади, так, чтобы видеть весь зал и при этом оставаться в тени, и чувствовала, как её сердце бьётся быстрее, потому что знала: такие люди не приходят в клубы просто так, у них всегда есть цель, и эта цель редко бывает законной.       — Виски, — сказал Монклер, не глядя на Луку. — Двойной. И чтобы без льда.       — Разумеется, — Лука щёлкнул пальцами, и бармен, который до этого застыл как вкопанный, бросился выполнять заказ.       Мёрси отошла к своей облюбленной стене на конце барной стойки, стараясь быть ещё более незаметной, чем обычно. Но это не помогало, девушка кожей ощущала на себе тяжёлый, изучающий взгляд телохранителя, который пробирался до самого нутра, что она так старательно прятала от всех. Мёрси сдалась этому чувству и подняла глаза, встретившись взглядом с тем крупным мужчиной за спиной Монклера. Он первым отвёл глаза, и Мёрси выдохнула, не заметив, что задерживала дыхание.       Вечер тянулся медленно. Монклер пил виски, разговаривал с Лукой о каких-то делах и время от времени без всякого интереса смотрел на сцену, где танцевали девушки. Его телохранитель — Вольпе, так, кажется, Монклер представил его Луке, — стоял неподвижно, словно статуя, и только его глаза двигались, следя за каждым, кто приближался к их столику.       Мёрси же старалась не подходить к этим мужчинам, потому что чувствовала, как взгляд Вольпе становится тяжелее, когда она оказывается поблизости, и это пугало, хотя он пока что не сделал ей ничего плохого. Девушка послушно разносила бокалы другим клиентам, убирала грязную посуду, улыбалась тем, кто трогал её за ягодицы, и упорно считала всё, что попадалось под руку.       В какой-то момент, когда Мёрси проходила мимо столика Монклера с подносом, полным пустых бокалов, её нога зацепилась за край соседнего стула. Девушка пошатнулась, и один из бокалов упал на пол, разлетевшись на мелкие осколки, которые засверкали словно бриллианты.       Звук был слишком громким, и на секунду весь зал замер, потому что в «Стеклянном саду» официантки не били посуду — те, кто бил, получали наказание, и все знали об этом, поэтому девушки двигались осторожно, плавно, как привидения, боясь лишний раз вздохнуть.       — Ты, тупая сука, — прошипел Джордж Малоун, который появился из ниоткуда, схватил Мёрси за локоть и дёрнул на себя, так что она чуть не упала на осколки. — Ты что творишь? Позоришь нас перед гостями? Ты могла кого-нибудь осколками поранить, ты…       Он занёс руку для удара, и Мёрси зажмурилась, готовясь к боли, которая должна была прийти следом. Девушка знала, что любое сопротивление приведёт к ещё более жестокому наказанию, поэтому просто стояла, сжавшись, и ждала, когда кулак Джорджа встретится с её лицом, и считала: один, два, три…       Но удар не последовал.       — Отпусти её, — раздался низкий, спокойный голос, в котором не было ни угрозы, ни приказа, но он, однако, заставил Джорджа замереть на месте, с занесённой рукой.       Мёрси открыла глаза и увидела Вольпе. Он стоял рядом с ними — девушка не заметила, когда он успел подойти так близко, — и лицо его было таким же непроницаемым, как и раньше, но в глазах читалось нечто, от чего Джордж вдруг напрягся и, помедлив секунду, отпустил её локоть, будто обжёгшись.       — Мистер Монклер, — сказал Джордж, и в его голосе появилась та настороженная нотка, которая бывает у людей, когда они чувствуют за спиной реальную опасность. — Отзовите своего пса. Эта девка работает на меня, и я сам разберусь с ней. Не лезьте не в своё дело. Вольпе не шелохнулся. Его светлые глаза смотрели на Джорджа спокойно, почти лениво, но в этом спокойствии чувствовалась такая уверенность, что у любого нормального человека зачесались бы пятки от желания оказаться где-нибудь подальше.       — Ты слышал, что я сказал? — перебил Вольпе, и в голосе его по-прежнему не было угрозы, но теперь отчётливо слышалась сталь. — Отпусти её и иди занимайся своими делами. Я сам разберусь.       Джордж открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент со стороны столика раздался тихий, вкрадчивый голос Монклера, который до этого сидел молча, наблюдая за сценой с почти скучающим видом:       — Малоун, я бы на твоём месте прислушался к словам моего друга. — Монклер подчеркнул слово «друг», и в этом ударении прозвучало ледяное предупреждение.       Джордж вдруг почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Мёрси своими глазами видела, как мучивший её мужчина слегка приосанился и отступил, готовый сбежать в любой момент.       — Вольпе не мой пёс. Он мой деловой партнёр. И если он сказал, что разберётся — значит, разберётся. Тебе стоит научиться различать, кто перед тобой стоит.       Джордж ещё раз внимательно посмотрел на Монклера. Этот человек не боялся ни Луки, ни его, ни всего «Стеклянного сада» вместе взятого, и это отсутствие страха пугало сильнее любых угроз. Взвесив все за и против, Джордж отрывисто сказал:       — Хорошо. Пусть будет по-вашему. Но если эта сука ещё раз что-нибудь испортит, я не посмотрю, кто за неё заступается.       Джордж развернулся и стремительно ушёл. Мёрси видела, как напряжены его плечи, как сжаты кулаки, и понимала, что он в бешенстве, но вынужден сдерживаться. Что-то в этих двоих — в Монклере и Вольпе — заставляло его быть осторожным, даже если он сам не мог объяснить, что именно.       — Ты в порядке? — спросил Вольпе, и этот вопрос прозвучал здесь так странно и неуместно, что Мёрси не знала, как ответить.       — Да, — сказала она наконец. — Спасибо.       — Не за что, — ответил великан и, помолчав секунду, добавил: — Ты не для этого места, девочка. Я вижу. Твои глаза… они не такие, как у других.       Мёрси подняла на него взгляд и снова встретилась с его голубыми глазами, в которых теперь не было ни стали, ни холода, а только что-то тёплое, как небо, залитое солнечным светом в жаркий летний день.       — Как тебя зовут? — спросил Вольпе, и в его голосе послышалось неприкрытое любопытство.       — Мёрси… Мёрси Прайс.       Имя вылетело само, без размышлений и страха, потому что в этот момент девушка вдруг перестала бояться, хотя должна была. Обычно называть своё имя незнакомцам в этом месте было очень опасно.       — Мёрси, — повторил мужчина, пробуя имя на вкус. — Красивое имя. Для красивой девушки. Жаль, что оно не подходит этому месту.       Вольпе не представился ей официально, а просто повернулся и пошёл обратно к столику, где его ждал Монклер. Мёрси осталась стоять среди осколков разбитого бокала, чувствуя, как быстро колотится её сердце, а в голове крутится одна-единственная мысль: «Он сказал, что я не для этого места. Может быть, он прав? Может быть, я ещё не стала одной из них?»       Она нагнулась и начала собирать осколки, не обращая внимания на то, что стекло впивается в пальцы, оставляя мелкие, болезненные порезы. Эта боль была ничем по сравнению с той, которую она чувствовала каждый день и каждую ночь своего существования здесь.       — Мёрси, — прошептала она сама себе, пробуя имя на вкус, как будто впервые слышала его. — Меня зовут Мёрси Прайс. И я не для этого места.       Мёрси почему-то была уверена, что Вольпе запомнил её и её имя. И почему-то это не пугало, а наоборот, придавало силы, чтобы сделать следующий вдох, чтобы дожить до утра и снова спуститься в подвал, где её ждали сто тридцать девять царапин на стене.       — Ты что, знаешь её? — спросил Монклер, когда Вольпе сел на своё место, и в его голосе слышалось лёгкое любопытство.       — Нет, — ответил Вольпе, беря свой стакан с водой и делая глоток. — Но я хочу узнать. Что-то в ней есть. Что-то… необычное. Она не похожа на других.       — Не похожа? — Монклер усмехнулся, но в этой усмешке был только интерес. — Ну что ж, узнай. Мне нужны люди. Надёжные люди. В Чикаго без них будет сложно закрепиться окончательно.       Вольпе кивнул и снова посмотрел на Мёрси, которая уже закончила собирать осколки и вставала с колен, держа в окровавленных пальцах россыпь лжебриллиантов. Она чувствовала взгляд, но не обернулась. Мёрси почему-то решила, что, если обернётся, этот странный, почти волшебный момент закончится, и она снова станет просто официанткой, которая разбила бокал и которую спас от побоев чужой человек.       «Может быть, — думала Мёрси, уходя в подсобку, чтобы выбросить осколки и промыть порезы, — может быть, это знак. Может быть, завтра будет лучше, чем сегодня. Или послезавтра. Или через неделю. Или через год. Но когда-нибудь будет».       Это была глупая, детская надежда, которой не должно быть места в этом клубе, где девушки иногда исчезали бесследно. Но она была, и Мёрси цеплялась за неё, как утопающий цепляется за соломинку, зная, что соломинка не спасёт, но не в силах отпустить, потому что отпустить — значит утонуть, а утонуть — значит признать, что все её страдания и унижения были зря.       В подсобке Мёрси долго промывала порезы под холодной водой, глядя, как струя смывает кровь с пальцев, унося её в чёрное жерло слива. Девушка не слышала, как за её спиной скрипнула дверь.       — Ты, — раздался грубый голос одного из охранников. — Иди за мной. Тебя хотят видеть. Девушка не спросила кто и зачем. Она просто вытерла руки о полотенце и пошла следом, потому что отказывать здесь нельзя.

***

      Спустя пару дней Вольпе вновь посетил «Стеклянный сад». На этот раз без своего друга. Но вёл себя мужчина всё так же сдержанно, не реагируя на заискивающие взгляды танцовщиц. Выпив пару бокалов янтарного виски, мужчина, наконец увидел того, с кем хотел бы переговорить.       Вольпе не спеша прошёл к стойке, где Джордж Малоун разговаривал с барменом, делая вид, что не замечает приближения великана. Но Вольпе видел, как напряглись плечи Джорджа, как его пальцы, лежавшие на стойке, чуть сжались в кулак.       — Малоун, — сказал Вольпе, останавливаясь напротив. — Мне нужна та девушка. Та, которую ты тогда хотел ударить.       Джордж медленно повернулся к нему. Лицо его было непроницаемо, только в уголках губ залегла холодная улыбка.       — Та, что била посуду? — переспросил он, будто не понимая. — Это официантка, мистер… Вольпе. Она не работает с клиентами наедине. У нас есть другие девочки — получше, покрасивее, посговорчивее. Выбирай любую — хоть брюнетку, хоть блондинку, хоть обеих. Я сделаю вам неплохую скидку.       — Я сказал — мне нужна она, — повторил Вольпе, и в его голосе не дрогнуло ни одной нотки. — Не другие. Она.       Джордж усмехнулся, но усмешка вышла натянутой.       — Она… не в форме, — сказал он, пожав плечами. — Парень, который тебя прислал, мог бы объяснить: мы не держим товар, который выглядит как пугало. Она… плаксивая и истеричная. Клиенты шарахаются. Даже если бы я захотел… я не могу её тебе предложить. Стыдно будет за репутацию нашего заведения. Бери других. Даром отдам.       Вольпе молча смотрел на него. В его светлых глазах была только спокойная решимость, от которой Джорджу вдруг захотелось отвести взгляд и спрятаться в самом тёмном углу клуба, но сдержался, потому что здесь он был хозяином.       — Я не прошу тебя продавать её насовсем, — сказал Вольпе, доставая из внутреннего кармана пиджака толстую пачку купюр, перетянутую резинкой. — Я прошу тебя одолжить её мне на час. Час, Малоун. Я заплачу столько, сколько ты скажешь. Готов отдать тройную цену, если потребуется.       Джордж посмотрел на пачку. Резинка была туго натянута, а купюры хрустели, как свежие газеты. Он прикинул на глаз и сглотнул. Там было больше, чем обычно платили за целую ночь с самой дорогой танцовщицей.       — Ты с ума сошёл, — сказал Джордж, но голос его уже не был таким уверенным. — За эти деньги ты можешь купить себе дом в пригороде, а не…       — Час, — перебил Вольпе. — Я не торгуюсь. Называй цену.       Джордж Малоун провёл языком по зубам. Его взгляд метался между пачкой денег и невозмутимым лицом великана. В полумраке клуба глаза Вольпе казались двумя льдинками. Странно, но в них не было ни пошлости, ни животной страсти, которую Джордж привык видеть в клиентах, готовых платить столько за странные прихоти.       — Слушай, приятель, — Джордж понизил голос, чтобы бармен не слышал. — Ты вообще видел её? Она же тощая, как вешалка. Вся в синяках. Она… как её… не в себе. Она может разреветься в самый неподходящий момент или начать отбиваться. К чему тебе такой геморрой?       Вольпе медленно положил пачку на стойку. Резинка лопнула с тихим щелчком, и купюры веером разошлись в стороны, обнажая портреты президентов.       — Ты не понял, Малоун. — Вольпе говорил тихо, но каждое слово падало как самый тяжёлый камень. — Мне не нужна красивая. Мне не нужна сговорчивая. Мне нужна она. Та, у которой глаза как у затравленного зверька.       Джордж скривился.       — У тебя вкус, как у могильщика.       — Возможно. — Вольпе чуть склонил голову набок. — Но это мои деньги. И мой час.       Он помолчал, давая Джорджу возможность рассмотреть купюры. В клубе играла медленная джазовая мелодия, завывал саксофон. Где-то в углу звенел дешёвый и натужный женский смех.       — Посмотри на это так, — продолжил Вольпе, и в его голосе вдруг проступила странная, почти доверительная интонация. — Есть мужчины, которых заводят длинные ноги и пышные бюсты. А есть такие, как я. Мне нравится… слабость. Когда девушка дрожит. Когда в её глазах страх. Когда она понимает, что не может ничего противопоставить.       Здоровяк сделал паузу и посмотрел прямо в глаза Джорджу.       — Ты же мужчина. Ты понимаешь. Иногда хочется не покорную кошечку, которая всё умеет. А… испуганную птичку. Которую можно сжать в кулаке.       Джордж сглотнул. Его лицо оставалось каменным, но в уголках губ что-то дрогнуло — то ли омерзение, то ли узнавание. Он сам был из тех, кто ломал. Правда в основном судьбы тех самых девочек.       — Странный ты тип, — сказал он наконец. — Очень странный.       — Я плачу. — Вольпе подвинул пачку к Джорджу. — Хорошо плачу.       Джордж посмотрел на деньги, потом на гостя и снова на деньги.       Его рука легла на стойку рядом с пачкой. Короткие, с тщательно вычищенными ногтями пальцы чуть подрагивали. Вольпе заметил, как Джордж оглянулся через плечо — туда, где в полумраке маячила фигура настоящего хозяина заведения. Лука сидел в своей любимой ложе, попивая коньяк и наблюдая за залом с ленивой важностью удава, переваривающего кролика.       — Тройная цена, — сказал Джордж, проверяя, не смотрит ли Лука в их сторону. — И я ничего не гарантирую. Если она начнёт истерить — сам с ней разбирайся. Свои руки я марать не буду.       — Договорились.       И тогда Джордж сделал быстрое, почти неуловимое движение: его ладонь скользнула по стойке, сгребла пачку и исчезла вместе с ней в глубоком кармане брюк. Не в кассу. В личный карман.       Вольпе заметил, как дёрнулся локоть Джорджа, как тот на секунду прижал руку к бедру — проверяя, не выпирает ли пачка. Хозяин не должен был узнать об этой сделке. Или, по крайней мере, не должен был узнать о настоящей сумме.       — Жди в приватной комнате, — сказал Джордж, поправляя пиджак. — Вторая дверь по коридору. Я приведу её минут через десять.       Вольпе кивнул и бесшумно соскользнул с барного стула. Он двигался так, будто привык занимать много места, но не желал привлекать внимание.       Приватная комната оказалась маленькой и душной. Красные бархатные стены, продавленный диван, столик с одинокой пепельницей и заляпанное зеркало в потёртой раме. Лампочка под абажуром гудела на одной ноте, словно жаловалась на жизнь.       Вольпе стоял у стены, скрестив руки на груди, и смотрел на дверь. Часы размеренно тикали, где-то за стеной глухо раздавались постанывания, из основного зала доносились приглушённые ритмы блюза. Мужчина смиренно ждал. Минуты тянулись, как патока. Наконец, за дверью послышались шаркающие шаги и чей-то шёпот, а потом дверь распахнулась.       — Заходи, сказал, — рявкнул Джордж, вталкивая внутрь чьё-то хрупкое тело. — И не ной. Час пролетит быстро.       Девушка споткнулась о порог и едва не упала, но Вольпе не двинулся с места, чтобы её поддержать. Дверь захлопнулась, и щёлкнул замок.       Мёрси стояла в двух шагах от мужчины, пошатываясь, как мачта в шторм. На ней было простое платье из дешёвого серого хлопка. Ткань обвисла на её плечах, и Вольпе видел аккуратные острые ключицы.       В полутьме лампы лицо девушки казалось неровной маской из воска с тёмными провалами вместо щёк. Губа была разбита — не сегодня, видимо, вчера, потому что кровь уже запеклась чёрной коркой. На скуле сиял свежий лиловый синяк, с зеленоватым отливом. Но не это привлекло внимание Вольпе. Он смотрел в глаза Мёрси.       Девушка смотрела на него, немного задрав голову. В этом взгляде не было ни страха, ни надежды, ни злобы. Только глубокая и выжженная пустота. Вольпе вдруг почувствовал, как его желудок сжался в тугой узел.       Он видел такие глаза раньше. У солдат после третьего дня на передовой. У женщин, которых вытаскивали из подвалов после налётов. У людей, которые перестали быть людьми и превратились в ходячие сосуды для боли. «Бурбон», — подумал Вольпе внезапно.       Не виски. Не тот янтарный напиток, который он пил за столиком. А именно бурбон — тёмный, маслянистый, с красноватым отливом, какой бывает у старого кентуккийского настоя. Бурбон в стакане без льда, когда свет падает сквозь него и окрашивает стол в цвет запёкшейся крови.       Её глаза были такими. Светло-карими, но в глубине тёмно-красное марево. Бурбон. Девушка не двигалась. Она просто стояла, сгорбившись, прижимая руки к животу так, будто боялась, что внутренности вот-вот выпадут. Сквозь ткань платья Вольпе видел, как неестественно двигаются её рёбра при вдохе. Видимо, там тоже было сломано или сильно ушиблено.       — Садись, — сказал Вольпе, кивнув на диван.       Мёрси послушно сделала шаг, но ноги подкосились. Она упала на колени, больно ударившись чашечками о дощатый пол, и замерла, не пытаясь встать.       — Извините, — прошептала она, глядя в пол. — Я сейчас.       Вольпе подождал, пока она, цепляясь за край дивана, поднимется и кое-как усядется на продавленную обивку. Она сидела на самом краю, готовая в любой момент сорваться и бежать или упасть в небытие. Мужчина достал из кармана белый, накрахмаленный платок и протянул ей.       — Вытри кровь.       Мёрси взяла платок дрожащими пальцами и прикоснулась к разбитой губе, промокая каплю крови, выступившую из чёрной корки. На белой ткани осталось бурое пятно, похожее на кляксу.       — Мёрси Маргарет Прайс, — тихо произнёс Вольпе, и её рука замерла на полпути к её лицу.       Девушка подняла на него глаза. Внутри бурбонной глубины что-то дрогнуло. Это был не страх, это была настороженность.       — Откуда вы… — начала она, но голос сорвался.       — Мы узнали, кто ты, — продолжал Вольпе, не повышая тона. — Знаем про твоего отца. Германа Прайса. Мясника, который делал грязную работу для семьи Малоунов.       Тишина в комнате стала невыносимо удушающей. Лампочка под абажуром гудела и моргала. Казалось, что время в этой комнате пошло рывками.       — У твоего отца был компромат, — сказал Вольпе, делая шаг вперёд. — Документы, счета или что-то подобное на некоторых лиц криминального мира и законников. Где они?       Мёрси несколько мгновений непонимающе смотрела на него. Её грудь вздымалась быстро, дышала девушка со свистом, будто лёгкие не слушались.       — Я… — девушка облизала разбитые губы, и алая капля вновь выступила на трещине. — Я не помню.       Вольпе наклонил голову, светлые глаза не выражали ни злости, ни разочарования, в них застыло ледяное терпение охотника, который уже знает, что зверь никуда не денется.       — Не помнишь, — повторил он.       — Он… — голос Мёрси задрожал, но она сжала зубы и продолжила. — Он спрятал всё перед тем, как его… перед тем, как они пришли. Он только сказал: «Если со мной что-то случится, ты знаешь, где искать. Ты знаешь место». А я… я не знаю! Я пыталась вспомнить, но у меня в голове… только выстрелы и кровь отца на полу, — она коснулась виска дрожащей рукой. — Они… они били меня… Я ничего не могу вспомнить.       Вольпе молчал. Секунды тянулись, как ржавые гвозди из засохшей доски.       — Но я постараюсь вспомнить! — выпалила Мёрси, и в её голосе вдруг прорезалось то, чего Вольпе уже не ожидал — жизнь. Словно в ней проснулся инстинкт тонущего, который хватается за соломинку. — Я постараюсь. Только… только забери…те меня отсюда. Пожалуйста.       Мёрси подалась вперёд и чуть не сползла с дивана, но в последний момент удержалась.       — Заберите меня, — повторила она уже шёпотом. — Я ничего не помню, мне страшно… Вы не представляете, что они со мной делали. Я… я обязательно отдам документы, если вспомню, где отец их спрятал. Я готова на всё. На всё, что скажете. Только не оставляйте меня здесь. Пожалуйста.       В её взгляде зажглась маленькая, слабая, словно спичка в сыром подвале, искра надежды.       Вольпе сразу заметил эту искру и чувствовал, как что-то скребётся у него под рёбрами. Это точно была не жалость. Жалость умерла в нём много лет назад, где-то в окопах, а может, и после, за решёткой. Вольпе вспомнил, что однажды и сам был сломанным, но упорно цепляющимся за жизнь и единственный шанс.       — Ты лжёшь, — сказал он тихо.       Мёрси вздрогнула, и искра в её глазах затрепетала, готовая погаснуть.       — Ты не готова на всё, — продолжал Вольпе. — Ты готова отдать всё, кроме одного. Ты помнишь, где документы. Или, по крайней мере, знаешь, где искать. Но ты не отдашь их, пока не окажешься в безопасности. Это твой единственный козырь. Твоя… страховка. Мёрси опустила голову. Её плечи затряслись в попытках зарыдать, но слёзы так и не появились.       — Пожалуйста, — прошептала она в пол. — Пожалуйста.       Вольпе выдохнул сквозь зубы и посмотрел на дверь, за которой незримо маячила тень Джорджа. Тот вполне мог подслушивать. Вольпе перевёл взгляд на девушку, затем проскользнул по каждому синяку на открытых местах её тела.       — Ладно.       Мёрси подняла голову, и зрачки расширились от неверия.       — Я вытащу тебя отсюда, — сказал Вольпе. — Но ты сделаешь то, что я скажу. И когда мы окажемся в безопасном месте, ты расскажешь мне всё, что знаешь и помнишь. Всё до последней буквы. Поняла?       — Да, — выдохнула она. — Да. Клянусь. Я сделаю всё.       — Клятвы мне не нужны. — Вольпе повернулся к двери и повысил голос так, чтобы Джордж слышал. — Раздевайся.       Мёрси замерла, перестав дышать.       — Что?       — Ты оглохла? — Голос Вольпе стал громче, грубее. — Я сказал — раздевайся. Живо.       Он быстро, почти незаметно подмигнул, и Мёрси поняла. Руки задрожали, но девушка потянула ткань через голову. Серое платье упало на пол, оставляя её в одной грязной, рваной на плече, нижней рубашке. Сквозь дыры виднелись синяки — фиолетовые, жёлтые, зелёные, словно гнилые фрукты.       — Громче, — прошептал Вольпе, подходя ближе. — Стоны. Всхлипы. Чтобы тот, кто решится пройти мимо — поверил.       Мёрси закрыла глаза и издала тихий, сдавленный звук, больше похожий на всхлип. Потом ещё один, чуть громче. Вольпе начал ритмично топать ногами, имитируя стук дивана. Вдруг мужчина развернулся и резко ударил кулаком по стене.       — Да! — крикнул он громко. — Да, вот так!       Мёрси заскулила по-настоящему, потому что вздрогнула и резкое движение отдалось болью в рёбрах, но эта боль только помогала. Девушка плакала и стонала, а Вольпе продолжал топать и бить по стене.       — Хорошая девочка, — рычал он. — Терпи.       Концерт продолжался минуты три. Потом Вольпе резко замолчал, топот прекратился. Тишина стала тяжёлой, как свинцовое одеяло.       — Быстро, — прошептал он. — Ложись на диван. Закрой глаза.       Мёрси рухнула на продавленную обивку, запрокинув голову. Вольпе склонился над ней, поправил её волосы, открывая лицо и шею. Потом достал из кармана маленький карандаш и быстро провёл несколько линий вокруг её горла, растирая крошки грифеля, тем самым усиливая вид синяков. Из другого кармана Вольпе вынул маленькое зеркальце, разбил его о край стола, схватил острый осколок и полоснул себя по ладони. Кровь хлынула ручьём.       — Твоя рука, — Мёрси испуганно пискнула.       Но мужчина знаком попросил молчать и ближе подошёл к распластанной девушке. Мёрси не сопротивлялась. Вольпе вытер окровавленную ладонь о край её нижней рубашки, а потом провёл пальцем под её носом, оставляя багровую дорожку, похожую на естественный выход крови из организма.       — Лежи смирно. И старайся не дышать.       Вольпе отошёл на два шага, оглядел девушку критическим взглядом художника, оценивающего собственную работу. Голое тело с синяками, неестественно сильно запрокинутая голова, шея в тёмных разводах, кровь на лице и белье. Она выглядела мертвее некуда.       Мужчина распахнул дверь, вышел в коридор и даже не удивился. Джордж Малоун курил сигарету, привалившись к стене неподалёку. Вольпе предал своему лицу крайне растерянный и виноватый вид, затем притворился, что вытирает вспотевший лоб, и с трудом перевёл дыхание.       — Ну что? — спросил Джордж, бросая окурок на пол и придавливая носком ботинка. — Доволен? Час ещё не вышел, если хочешь…       — Она мертва, — перебил Вольпе.       Секунда тишины. Где-то за стеной саксофон продолжал выводить долгую, тягучую ноту, похожую на стон.       — Что? — Джордж не расслышал. Или расслышал, но не поверил своим ушам.       — Я сказал: она мертва, Малоун. — Вольпе отступил в сторону, открывая дверь шире. — Смотри сам.       Джордж шагнул внутрь. Свет лампы упал на неподвижное тело в сером нижнем платье рядом с диваном, на запрокинутую голову с закрытыми глазами, кровью на лице и синяками на шее.       — Господи Иисусе… — Джордж попятился, наткнулся спиной на косяк. — Ты… ты что, придурок, наделал? Ты задушил её?       — Она сама, — сквозь зубы процедил Вольпе. — Похоже, тело не выдержало. Твои побои внесли свой вклад. Я ничего не делал. Просто… просто она вдруг обмякла, и всё.       — Врёшь! — Джордж схватил Вольпе за лацкан пиджака. Его лицо пошло красными пятнами. — Ты её угрохал! В моём заведении! Ты понимаешь, что это значит? Лука мне голову оторвёт! Полиция! Газетчики! Да я…       Вольпе здоровой рукой спокойно отцепил пальцы Джорджа от своего пиджака.       — Успокойся. Никто ничего не узнает.       — Это ты так думаешь! — почти закричал Джордж, но тут же спохватился, оглянулся на дверь — не услышал ли кто. — За такие вещи сажают на электрический стул, понял?       Вольпе выдержал паузу. Достал из внутреннего кармана бумажник — кожаную книжку, набитую купюрами. Вытащил не глядя очередную пачку и резким движением вручил её Джорджу.       — Сколько? — спросил Вольпе.       Джордж уставился на деньги в своих руках. Его злость начала остывать, уступая место расчётливой жадности человека, который привык извлекать выгоду даже из дерьма.       — Там было больше сотни баксов, — сказал он, кивая куда-то себе за спину. — За час. А теперь ты мне труп оставляешь. Мне с ним что делать?       — Я сам всё сделаю, — ответил Вольпе. — Вынесу через чёрный ход. Погружу в машину. И избавлюсь так, что никто никогда не найдёт — ни полиция, ни Лука. Твоё имя даже не прозвучит. Считай это моим извинением за неудобство.       Джордж потёр подбородок. Глаза его бегали от денег в своей руке к телу девушки, а затем от тела к Вольпе.       — Мало, — сказал он наконец. — Девчонка молодая была, могла принести неплохую прибыль.       — Сколько?       — Ещё две сотни. И чтобы духу твоего здесь не было.       Вольпе не стал спорить. Он достал из бумажника ещё одну пачку и протянул вперёд. Джордж быстро, почти по-воровски, сунул все деньги в карман брюк. Тот самый карман, куда он спрятал плату за час.       — Живо убирайся, — сказал Джордж, отступая в темноту коридора. — Я не видел ни тебя, ни девку эту. Ты меня понял?       — Понял.       — И чтоб ни следа…       — Не будет.       Джордж бросил последний взгляд на безжизненное тело на диване, брезгливо скривился и скрылся за поворотом коридора. Хлопнула дальняя дверь, и шаги окончательно затихли. Вольпе подождал ещё минуту прислушиваясь. Тишина.       — Мёрси, — тихо позвал он. — Вставай. Живо.       Девушка открыла глаза. Её трясло крупной, неконтролируемой дрожью, но она заставила себя сесть. Руки дрожали так сильно, что девушка не могла застегнуть пуговицы на платье.       — Помоги, — прошептала она в отчаяние.       Вольпе натянул ткань на её плечи и аккуратно застегнул ворот. Мёрси протянула ему платок и указала на руку, которую до этого мужчина прятал в кармане. Вольпе нервным движением намотал платок на ладонь, перетянув порез, потом подхватил девушку под локоть и поставил на ноги.       — Идти сможешь?       — Придётся, — ответила Мёрси, и в этом ответе было столько горечи, что Вольпе не стал больше задавать лишних вопросов.       Он подхватил её на руки — девушка почти ничего не весила, просто пучок костей и тряпок — и быстро пошёл к чёрному ходу. Мёрси обхватила его за шею и спрятала лицо у него на плече, не издавая ни звука.       Ночной холодный сырой воздух ударил в лицо. В переулке стоял стильный чёрный «Паккард», начищенный до блеска. Вольпе открыл заднюю дверцу и осторожно уложил девушку на кожаное сиденье, подоткнув ей под голову свёрнутое пальто.       — Лежи тихо, — сказал он. — Мы уезжаем.       Сам он сел за руль, завёл двигатель. Фары выхватили из темноты мокрую брусчатку, и машина тронулась, оставляя «Стеклянный сад» позади.       Вольпе вёл машину одной рукой, другой достал из бардачка флягу и сделал глоток. Бурбон обжёг горло. На заднем сиденье Мёрси открыла глаза. В них, сквозь пустоту и боль, уже теплилась маленькая, хрупкая искра надежды, которую она так сильно боялась потревожить.       — Мы уехали? — прошептала она.       — Уехали.       — Спасибо.       Вольпе ничего не ответил. Он смотрел на чёрную ленту дороги, убегающую в никуда, и думал о том, что только что спас девушку, которую, возможно, придётся убить, если она обманет. Но это будет завтра. А сегодня фары «Паккарда» резали ночную тьму, и где-то впереди, на востоке, небо начинало сереть первыми признаками рассвета над городом, который никогда не спит.