Чужая игра

Глава 7. Визит Фрица День выдался на удивление тихим. Хайнц с утра уехал по делам, и в доме наконец-то можно было вздохнуть свободно. Рада сидела в саду с книгой, Лилу дремала рядом, и даже птицы пели как-то мирно, будто и не было вокруг войны. — Фрейлейн! — раздалось со стороны калитки. Рада подняла глаза и увидела Фрица. Рыжий, веснушчатый, смущённо улыбающийся, он стоял у входа с огромным букетом полевых цветов — ромашки, васильки, колокольчики, перевязанные бечёвкой. — Герр Мюллер? — она приподняла бровь, но с места не встала. — Я... простите, что беспокою, — Фриц переминался с ноги на ногу. — Я шёл мимо и подумал... может, вы примете? Здесь просто цветы, я сам собирал... Он протянул букет, и Рада невольно улыбнулась. Фриц был таким... неопасным. Простым. Добрым. Не то что Хайнц с его тёмными глазами и вечными подозрениями. — Спасибо, — она взяла букет, поднесла к лицу, вдохнула запах луговых трав. — Очень мило. Правда. Фриц просиял так, будто она подарила ему весь мир. — Я... я очень рад, что вам нравится! — залепетал он. — Вы такая красивая, я подумал... может, если вы не против, я мог бы пригласить вас на прогулку? Когда у вас будет время... Рада чуть заметно усмехнулась. Милый, глупый Фриц. Если бы он знал, что творится в этом доме, он бы не приглашал её на прогулки. — Я подумаю, герр Мюллер, — сказала она дипломатично. — Спасибо за цветы. Фриц раскланялся и ушёл, сияя, как медный самовар. Рада проводила его взглядом и вдруг почувствовала чей-то тяжёлый взгляд. Обернулась. У окна на втором этаже стоял Хайнц. Он смотрел на неё, на букет в её руках, и даже на таком расстоянии было видно, как сжалась его челюсть. Рада демонстративно поднесла цветы к лицу, вдохнула аромат и улыбнулась — уже не Фрицу, а ему. В ответ. Хайнц резко отдёрнул штору и скрылся в комнате. Рада усмехнулась и пошла в дом. Она знала, что это просто так не закончится. Она этого и хотела. --- Вечер наступил быстро, как будто кто-то выключил свет. Рада сидела в своей комнате, перебирая цветы из букета Фрица — хотела поставить их в вазу, но передумала. Пусть лежат на столе, напоминание о том, что есть ещё на свете нормальные мужчины. Дверь распахнулась без стука. Хайнц стоял на пороге. Глаза тёмные, тяжёлые, руки сжаты в кулаки. Он шагнул в комнату, и она невольно отступила к окну. — Ты ему улыбалась, — сказал он тихо, но в этой тишине чувствовалась буря. — А тебе что за дело? — она вскинула подбородок. — Я сказал — ты моя. — Ты ничего не говорил. Ты приказывал, угрожал, рвал на мне платье. Но я не слышала, чтобы ты говорил что-то, что даёт тебе право на меня. Он подошёл ближе. Она не отступала. — Ты моя, — повторил он. — И ты не будешь улыбаться никому, кроме меня. — А если буду? Он рванулся к ней, схватил за плечи, прижал к стене. — Тогда я... — Что? — перебила она, глядя в глаза. — Убьёшь меня? Что ты сделаешь, Хайнц? Он зарычал и впился в её губы поцелуем — грубым, злым, требовательным. Она не ответила, но и не оттолкнула. Просто стояла, чувствуя, как его руки сжимают её тело, как он прижимается к ней всем собой. А потом она укусила его за губу. Он отшатнулся, вытер кровь. В глазах вспыхнуло что-то дикое. — Тварь, — выдохнул он и толкнул её на кровать. Она упала на спину, но тут же вскочила, готовая драться. Он навалился сверху, прижимая её к матрасу. Она била его куда попало — в грудь, в плечи, царапала лицо. Он перехватывал её руки, заламывал, не давая вырваться. — Пусти, сволочь! — крикнула она, пытаясь лягнуть его. — Не пущу. Он рванул на ней платье — ткань затрещала, обнажая грудь. Рада задохнулась от ярости, но не закрылась. Смотрела в глаза, полные ненависти. — Нравится? — прошипела она. — Смотри, смотри. Всё равно ты для меня никто. — Зато ты для меня — всё, — выдохнул он и впился поцелуем в её шею, кусая, оставляя метки. Она извивалась под ним, пытаясь скинуть, но он был слишком тяжёлым. Тогда она вцепилась ногтями в его спину, оставляя глубокие царапины. Он зарычал от боли и рванул с неё остатки одежды. Она осталась совершенно голая, распластанная под ним, и в её глазах не было страха — только ледяная ярость. Она смотрела на него снизу вверх, стиснув зубы, готовая к боли, к унижению, к чему угодно. Он замер на секунду, глядя на неё. В его взгляде мелькнуло что-то, похожее на... благоговение? Но тут же исчезло, сменившись той же тёмной страстью. — Ты знаешь, что будет, — сказал он хрипло. — Я знаю, что ты невинна. Но мне плевать. Она не ответила. Только сжала зубы сильнее. Он раздвинул её бёдра и вошёл резко, без подготовки. Боль была дикой, режущей. Рада впилась ногтями в его плечи, зарылась лицом в его шею, чтобы не закричать. Впилась зубами в его кожу — не от страсти, от злости. Он застонал, но не остановился. Двигался жёстко, ритмично, глубоко. Она чувствовала, как по телу разливается огонь, как смешиваются боль и что-то ещё, тёмное, пульсирующее. Она ненавидела его за это. Ненавидела себя за то, что тело начинает отвечать. Он вбивался в неё снова и снова, тяжело дыша, шепча какие-то немецкие слова, которых она не понимала. Она молчала, только царапала спину, оставляя кровавые полосы. Когда он кончил, глубоко внутри, она почувствовала, как по ноге стекает что-то тёплое. Кровь. Он вышел из неё, откинулся на спину, тяжело дыша. Она лежала рядом, глядя в потолок, сжав зубы. Ни слезинки. Ни звука. Некоторое время они лежали так, в тишине, нарушаемой только их дыханием. Потом он поднялся, посмотрел на неё. На простыне расплывалось тёмное пятно. — Ты знала, — сказал он. — Знала, что так будет. Она медленно повернула голову, посмотрела на него ледяным взглядом. — Знала. И что? Он усмехнулся, оделся и направился к двери. У порога остановился. — Утром придёшь сама, — бросил он и вышел. Рада осталась лежать, глядя в потолок. Тело ныло, между ног саднило, на душе было пусто и гадко. Но сквозь это прорастало что-то другое — злое, упрямое, живучее. Она села на кровати, посмотрела на кровь, на свои исцарапанные руки, на растоптанные цветы Фрица на полу. — Обязательно приду, — прошептала она в темноту. Усмешка тронула губы. Но она не пришла.