Obscure: Выход не предусмотрен

      Их лица совершенно не отпечатались в моей память. Странно, да? Прошло около двадцати лет, и я не могу вспомнить, как выглядела мама. Помню только руки её — тонкие, с длинными пальцами, которые гладили меня по голове, когда я не мог уснуть. И запах, сладкий такой, она всегда пахла едой и своими персиковыми духами. А лица нет. Как будто кто-то стёр его ластиком. Ещё помню хорошо, как она будила нас своей игрой на фортепиано почти каждое утро. На столе уже стоял завтрак, свежесрезанные цветы из нашего сада, а она садилась за инструмент и начинала музицировать.       Папу я помню лучше. У него были большие ладони, шершавые, он работал на фабрике. Он сажал меня на плечи, и я смотрел на мир сверху, чувствуя себя великаном. Глаза нам всем достались от него — светло-зелёные. Он научил меня кататься на скейте, а ещё заставлял нас с братом учить стихи и читать много книжек, потому что сам любил это делать. Мне нравилось. А брат постоянно ворчал, иногда даже рвал те, что папа покупал для него, и мне становилось жаль папу, ведь он старался. Мне едва исполнилось шесть, когда его не стало. В тот вечер, когда папа не вернулся с работы, Скотт сказал: «Несчастный случай». Я не понял тогда, что это значит, и ждал, что папа придёт, посадит меня на плечи, и мы пойдём смотреть на ночное небо. И мама вскоре умерла.       После похорон приезжали какие-то женщины в строгих костюмах, они говорили о детских домах, об опеке, о том, что семнадцатилетний парень не может воспитывать ребёнка. Скотт сидел напротив них, сжав кулаки под столом, и пытался говорить максимально вежливо.       — Я справлюсь, — сказал он и протянул какую-то бумажку. Женщины вдруг переглянулись. Та, что сидела ближе к окну, вдруг поджала губы, а у второй — с родинкой над губой — округлились глаза. Они закивали, зашуршали бумагами, и через полчаса, уже уходя, гладили меня по голове, говоря, что мне повезло с братом. И я верил им.       После похорон мамы прошло всего несколько недель, а дом уже начал пахнуть чужим. Скотт зачем-то переставил мебель в гостиной, потом убрал мамино фортепиано — сказал, что продал, нам нужны деньги. Он стоял на крыльце, пересчитывая пачку стодолларовых купюр, и в его светло-зелёных глазах — папиных глазах — не было ни капли той грусти, которую чувствовал я.       Мы жили в маленьком доме на улице Франс-стрит. Обычный одноэтажный дом, каких много по всему Новому Орлеану: две спальни, одну из которых мы делили с братом, кухня, обеденный зал, гостиная и большой двор. Там я мог часами проводить время. До того места, где сейчас находится Obscure, миль сорок. Иногда мы ездили туда, правда редко, но каждая поездка была праздником. Родители грузили в старый отцовский пикап корзины с едой, пледы и всякую подобную мелочь для пикников и мы выезжали рано утром, пока солнце только начинало показываться за горизонтом, и ехали мы на восток — мимо порта, мимо пустырей, мимо длинных мостов через каналы. Дорога занимала почти час, но я никогда не скучал. Я прижимался лицом к стеклу и смотрел, как город сменяется полями, поля — лесами, а леса — болотами с их тяжёлой, зеленоватой водой и деревьями, облепленными мхом. Мы всегда останавливались у озера Сан-Лагун. Папа говорил, что это место — единственное, где он чувствует себя свободным. Мама расстилала плед, доставала сэндвичи и фрукты, а мы со Скоттом бежали к воде — бросать камни, мерить глубину палками, спорить, кто дальше прыгнет. Но самым главным приключением был поход к заброшенному поместью. Оно стояло в стороне от озера, почти скрытое деревьями и диким виноградом. Старый особняк с колоннами, облупившейся краской и пустыми глазницами окон. Папа разрешал нам со Скоттом полазить и изучить его.       — Только не провалитесь в подвал, — говорил он. — Там, говорят, до сих пор призраки живут.       Скотт фыркал, закатывал глаза и называл папу старомодным, но я верил. Я заглядывал в тёмные проёмы, прислушивался к шорохам и представлял, как когда-то здесь ходили люди в длинных платьях и сюртуках, как гремели балы, как горели свечи в тяжёлых канделябрах. Особняк казался мне огромным, настоящим замком из сказок, которые мама читала мне на ночь. Я мечтал жить в таком доме — чтобы у каждого была своя комната, чтобы можно было заблудиться в коридорах, чтобы высокие окна выходили прямо на озеро.       И тогда я и на секунду не думал, что эта мечта осуществится.       После того лета всё изменилось. Скотт стал пропадать где-то по вечерам. Возвращался поздно, иногда под утро, пахнул чужими духами и дорогим табаком. Я просыпался от скрипа входной двери и слышал, как он ходит по кухне, наливает воду, долго стоит у окна и смотрит в одну точку. Я не спрашивал, где он был, мне казалось, что он бы всё равно мне ничего не рассказал. Он же взрослый, у него наверняка есть дела, и его бы бесило, что я лезу куда не надо.       А потом он привёл его.       Я помню тот вечер, когда сидел на полу в гостиной, собирал конструктор, а Скотт вошёл не один. С ним был мужчина — высокий, худой, с такими тёмными волосами и очень странными глазами — прозрачными, как вода в болоте, и такими же холодными.       — Это мой друг, — сказал Скотт. — Его зовут мистер Уайт. Он будет иногда заходить.       Мистер Уайт улыбнулся мне. Улыбка была тёплой, даже ласковой, но почему-то мне захотелось спрятаться за диван.       — Здравствуй, малыш, — сказал он.       Голос у него был тихий, вкрадчивый, я кивнул и уткнулся в конструктор, делая вид, что очень занят. Они ушли на кухню и долго о чём-то говорили. Я не слышал слов, только интонации — голос Скотта был взволнованным, почти радостным, а его новый приятель отвечал ровно и спокойно, как будто читал вслух скучную книгу.       После того вечера всё покатилось под откос.       Сначала Скотт продал дом.       — Мы переезжаем, — объявил он за завтраком неделю спустя. — В лучшее место. Там тебе понравится.       Я не хотел переезжать. Я любил наш маленький дом на Франс-стрит, любил свой дуб во дворе, на который забирался каждый день и глазел на соседских детей, любил комнату, которую делил с братом, даже несмотря на то, что он вечно ворчал, когда я оставлял свои игрушки на его половине. Но Скотт смотрел на меня так, как смотрел на тех женщин в костюмах — тёплой, убедительной улыбкой, за которой чувствовалось что-то твёрдое, несгибаемое. Я кивнул. Я всегда кивал. Через месяц мы уже грузили вещи в грузовик. Я стоял на тротуаре и смотрел, как чужие дядьки выносят коробки с моими игрушками, с папиными книгами, с мамиными вышивками. Скотт стоял рядом, пересчитывал деньги и улыбался той самой улыбкой.       — Не грусти, — сказал он, заметив моё лицо. — Новый дом лучше. Там будет свой сад. И бассейн. И у тебя будет своя комната. Представляешь?       Я не представлял. Я никогда не видел дома с бассейном. Грузовик тронулся, я сидел в кабине рядом со Скоттом и смотрел, как наш дом становится всё меньше и меньше, пока не превратился в точку, а потом исчез совсем.       И мы поехали в сторону озера Сан Лагун. Туда, где когда-то ели сэндвичи на траве и смеялись. Но мы не остановились у воды. Мы поехали дальше, по разбитой колее, перед нами выросли те самые ворота заброшенного поместья, но мы проехали и их. Дорога петляла между деревьями, подпрыгивала на корнях, и меня немного подташнивало. Я прижимался лицом к стеклу и пытался понять, где мы. Лес становился гуще, уже кончилась и гравийка, и мы поехали по чему-то, что даже дорогой назвать было нельзя — просто две тонкие полоски земли в высокой траве, уходящие в никуда. За окном проплывали болота, тяжёлая зелёная вода, деревья, облепленные мхом, тишина, в которой тонут даже звуки мотора. Мне становилось немного страшно, но я молчал. Скотт знает, что делает. А потом лес расступился и перед нами открылись ворота — огромные, чугунные, с острыми пиками сверху. Они были закрыты, но когда наш грузовик подъехал ближе, створки медленно поползли в стороны.       За воротами начиналась дорога, обсаженная старыми дубами. Их ветви сплетались над головой, образуя туннель — тёмный, торжественный, как вход в другой мир. Я заворожённо смотрел вперёд, пытаясь разглядеть, что там, в конце.       А потом я увидел дом. Он был огромен, настоящий замок, больше и величественнее того заброшенного поместья, где мы лазали раньше. Три этажа, высокие окна, колонны у входа, башенки по углам. Он стоял, окружённый лесом, и закатное солнце красило его стены в золото.       — Это наш дом, — сказал Скотт.       Я не мог говорить. Я просто смотрел.       — Нравится?       Я кивнул и расплылся в улыбке. ​      — Твоя мечта сбылась, малец, — усмехнулся Скотт.       Я не знал тогда, что этот замок станет моей тюрьмой. Что в его подвалах будут умирать люди, а я буду стоять с камерой и снимать. Что моя детская мечта сбудется самым страшным из возможных способов.       Я просто смотрел на закат, на золотые стены, на брата, который улыбался, и думал, что теперь всё будет хорошо.       Как же я ошибался...