Obscure: Выход не предусмотрен

      Я захожу в зал, который встречает меня смесью сладкого, плотного аромата воска и канифоли. Помещение когда-то было старым католическим храмом, затерянным на окраине Луизианы. Высокие своды, изъеденные плесенью, уходят в темноту, а на стенах ещё можно разглядеть лики святых, чьи глаза были предусмотрительно закрашены чёрной краской по приказу Скотта. Мягкий, благоговейный свет падает на центр зала, оставляя углы в глубокой тени. Вместо алтаря в середине стоит подиум, обтянутый чёрным бархатом, по кругу хаотично расставлены свечи, а перед нашей сегодняшней «скульптурой» висят софиты, направленные в центр зала.       Я останавливаюсь на пороге, оглядываясь — красные огоньки камер, вмонтированных в стены, мигают ровно, все шесть штук, которые я проверял утром, все работают. Сегодняшний участник уже на месте. Сначала я подумал, что это девушка — светлые волосы разбросаны по плечам, длинные; мягкие, тонкие черты лица, длинные ресницы, которые в этом освещении отбрасывают тени на скулы; кожа белая, почти прозрачная — сквозь неё, кажется, можно разглядеть вены, если присмотреться; губы сухие, потрескавшиеся, но форма у них красивая, скульптурная. Затем я сталкиваюсь с ним взглядом и понимаю, что это парень, Вилен, мы встречались с ним пару недель назад. Я тогда ещё подумал, что слишком уж он красивый для этого места. Слишком светлый. Он уже проходил испытания — изоляцию и что-то с электричеством, что именно я не помню, в тот день оператором Скотт выбрал другого.       Его тело зафиксировано вертикально. Руки разведены в стороны, закреплены и прикованы тонкими цепочками к полу, которые на деле не тяжёлые, они нужны для вида, чтобы создать картинку зрителям. Я подхожу ближе. Мои шаги гулко отдаются в пустоте зала. Вилен смотрит на меня, когда я приближаюсь и ставлю штатив. Я делаю паузу и сдвигаю его чуть правее, потому что так лучше свет ложится на лицо, и глаза окажутся в центре кадра. Я подкручиваю фокус, приближаю объектив к его губам, к ресницам. Проверяю, чтобы цепочки попадали в угол кадра — зрителям это нравится.       — Привет, — шепчет он одними губами.       Я киваю. Над ним, на высоте трёх метров, висит медная чаша, сегодня она заправлена воском, Скотт заставил меня проверять систему лично. Трубки подают состав под давлением, чаша раскачивается, воск льётся равномерно. Температура плавления где-то около шестьдесяти пяти градусов, по его словам.       Я замечаю шевеление и мой взгляд падает в сторону стеклянной ширмы на балконе. За ней два силуэта. Один — Фрей, я узнаю его по напряжённой посадке, по тому, как он вцепился в подлокотники, а второй — Скотт. Он стоит за спиной Фрея, положив руки на спинку кресла.       — Я готов, — говорю я Скотту.       — Хорошо, начинай.       — Ты знаешь, что будет? — спрашиваю я тихо, почти не разжимая губ.       Вилен кивает.       — Страшно?       Он кивает снова. Конечно страшно. Я и так знаю ответ. Я нажимаю кнопку на камере и красный огонёк загорается.       — Добро пожаловать в Obscure, — говорю я в микрофон, — сегодня вы увидите вашу излюбленную тематику — «восковую литургию». Запасайтесь снэками и желаю вам получить удовольствие от просмотра! Начинаем.       Чаша над Виленом начинает медленно раскачиваться, и вначале она подобна маятнику старых часов, отсчитывающих последние минуты.       С каждым разом амплитуда растёт, и из чаши начинают выплескиваться первые капли.       — Поймай момент контакта, — голос Скотта в наушнике.       Я навожу резкость на ключицу Вилена. Несколько капель попали именно в эту область. Я снимаю крупный план ручной фокусировкой, чтобы поймать каждую деталь. Нужно дать зрителям увидеть кожу в момент ожога. Она мгновенно краснеет, вздувается маленькими волдырями, и тут же сверху ложится белый слой парафина, застывая и превращаясь на ране наподобие жемчужин. Вилен дёргается и из него выходит протяжный скулёж. Он смотрит на меня и в его глазах я вижу страх — за жизнь, из-за боли, из-за неизвестности, что будет дальше. И от этого у меня на секунду останавливается дыхание. Я видел его сотни раз. У десятков людей. Но каждый раз он бьёт под дых. Я слышу, как шипит воск, касаясь вспотевшей кожи, его дыхание — частое, испуганное, сбивчивое и со свистом. Слышу, как капли падают на бархат с глухим стуком. Следующие капли летят на лицо, Вилен пытается моргать, стряхивая воск с ресниц, но капли тяжелеют, их становится больше.       Белая масса начинает заливать левый глаз, затекает под веко, заполняет глазницу. Я снимаю это, момент, когда глаз превращается в неподвижную, мутную линзу. Правый глаз всё ещё чист, он безумно вращается, зрачок расширен до предела, белок налит кровью из-за сосудов. Он ищет помощь. Ищет того, кто остановит это. Он смотрит на меня и кричит от боли. А я продолжаю снимать.       Воск ложится слоями — на скулы, на подбородок, на шею. Вилен всё ещё дёргается, когда очередная порция горячей массы касается кожи.       Его тело около получаса покрывается слоями воска, а когда тягучая масса попадает на всё ещё открытый участок кожи, Вилен дёргается так, что цепочки гремят на весь зал. Он начинает уставать, но не сдаётся, пытается закричать, я вижу это по тому, как напрягается шея, как вздуваются жилы, как открывается рот всё шире. Но звука нет. Только тихое, булькающее шипение — воск заливает гортань, застывает в горле, блокирует дыхание.       — Идеально, — шепчет Скотт. — Боже, какой кадр!       Я держу фокус на глазах. В правом, всё еще не тронутом, видно всё: боль, ужас, мольбу, удивление. Он удивлён, что это происходит с ним и что никто не останавливает. Что я просто стою и снимаю. Прости, Вилен.       Руки его дрожат мелкой дрожью, но уже не сжимаются в кулак.       Краем глаза я вижу, как Фрей пытается отвернуться, но Скотт сжимает руку на его шее и заставляет смотреть на меня. Я отвожу взгляд от балкона. Нельзя отвлекаться. Работа есть работа. Воск покрывает лицо и смешивается с потом и кровью из лопнувших сосудов. Вилен уже не дёргается, а я думаю о том, что его взгляд я буду видеть сегодня ночью, когда закрою глаза. Когда Фрей уснёт на моей кровати, а я буду сидеть и смотреть в стену. Этот взгляд придёт ко мне, ведь они всегда приходят. Все, кого я снимал. Все, кто смотрел на меня перед тем, как уйти.       Ещё я думаю о том, что этот парень мог бы жить, а ведь ему никогда не исполнится девятнадцать. Никто не вспомнит его имени через месяц, через год, через пять лет. Он станет статистикой у Скотта, какими-то тысячами долларов, которые зрители заплатили за возможность посмотреть. Его тело сожгут в печи за территорией, пепел смешают с другим пеплом, и никто не придёт плакать на его могилу, потому что могилы не будет.       А зрителям нравится. Они все сидят в своих уютных домах и могут в любой момент нажать паузу, выключить, уйти. Но они не уходят. Они смотрят и сравнивают с прошлым шоу, пишут «мало мяса» или «красиво, хочу ещё». А Скотт читает комментарии и улыбается. Он скорее всего уже считает прибыль и планирует следующее испытание.       Когда голос Скотта командует убрать тело парня, я опускаю камеру и смотрю на свои руки. На правой руке, на запястье капля воска. Видимо попала, когда я снимал. Я и не заметил. Теперь она застыла белой точкой на коже.       Я стираю её пальцем. Под ней — красное пятно. Ожог, маленький, почти незаметный, через пару дней заживёт. Я смотрю на Вилена в последний раз. В зале наступает полная тишина, только свечи продолжают потрескивать и слышатся приближающиеся шаги уборщиков. А когда я вернусь в трейлер вместе с Фреем, он будет молчать, потому что не будет знать, что сказать. А я буду молчать, потому что слова всё равно не помогут. Мы сядем на пол, он осторожно коснётся меня плечом, и мы будем сидеть в тишине, слушая, как за окном шелестят деревья от ветра, как ветер цепляется за металлическую обшивку трейлера, и та глухо постанывает.       Утро выдалось неестественно ярким. Солнце Луизианы заливало территорию золотом, словно пыталось отмыть этот кусок земли от того, что происходило здесь ночью. Скотт, пребывая в отличном расположении духа после «удачного эфира», уехал в мир за забором, а мы вышли на прогулку. Мы медленно шли по запущенному саду, который когда-то, вероятно, был гордостью поместья, когда-то находившегося здесь. Теперь же плющ душил старые дубы, а кованые скамейки облезли и покрылись ржавчиной. ​      — Здесь спокойно, — тихо сказал Фрей, пиная носком ботинка сухую ветку.       ​Я шёл, оглядываясь по сторонам и наслаждаясь отсутствием Скотта. ​      — Кэл, — он остановился у растрескавшегося фонтана, в котором вместо воды гнили сухие листья. Он повернулся ко мне, и его глаза лихорадочно блестели. — Я видел карту в кабинете, когда Скотт меня вызывал. Если уйти через северный сектор, там, где старая прачечная... Там же нет камер, я проверял ночью, когда мы шли вчера. Если мы выберем момент, когда будет пересменка...       ​— Фрей, перестань, — я не смотрел на него. Я разглядывал свои руки, ожог на запястье чесался и потихоньку начал зудить.       ​— Мы можем спрятаться в лесу, — продолжал он, не слушая, его голос сорвался на шёпот, полный отчаянной надежды. — Мы доберёмся до шоссе. Кэл, ты же знаешь здесь всё. Ты можешь помочь нам выйти.       Я наконец поднял на него взгляд. В его глазах была надежда.       ​— Никакой «старой прачечной» нет, Фрей. Это ловушка. Скотт специально оставляет такие «слепые зоны», чтобы проверить новичков. Как только ты переступишь периметр, датчики движения дадут сигнал. Тебя не убьют сразу. Тебя вернут. И тогда... — я запнулся, вспомнив последнего из тех, кто пытался сбегать. — Тогда... лучше тебе не знать, что будет тогда. ​      — Но должен же быть способ! — он схватил меня за плечи, встряхивая. — Ты не можешь просто сидеть и ждать, пока он решит, что твоя очередь стоять на подиуме!       ​Я мягко, но решительно убрал его руки.       — Ты думаешь, я не пробовал? — мой голос звучит почти что безразлично. — Ты думаешь, я не искал каждый сантиметр этого забора, каждую дыру, каждую слепую зону?       Фрей смотрит на меня, и я вижу, как надежда в его глазах начинает меркнуть.       — В первый год тут я считал шаги охраны, записывал график смен, рисовал карты на обрывках бумаги и прятал их под половицей комнаты. Я знал, что через южный сектор можно пройти, если отключить генератор на три минуты. Знал, что в восточной стене есть старая вентиляция, которая выходит прямо к болоту.       — И что?       — И ничего, — я отворачиваюсь, смотрю на ржавую скамейку. — Скотт знал всё это ещё до того, как я начал искать. Он давал мне иллюзию выбора. Смотрел, как я планирую, как надеюсь, как верю, что смогу. А потом, когда я был готов...       Я замолкаю. Ветер шелестит листвой, птица начинает трещать в кроне дерева.       — Что? — тихо спрашивает Фрей.       — Он пришёл ко мне сам и сказал: «Ты выбрал южный сектор? Хороший маршрут. Только там теперь есть для тебя сюрприз. Я приготовил его специально для тебя», — я смотрю на Фрея. — Он читал мои записи. Все. Он знал каждый мой шаг, каждую мысль. И просто ждал, когда я наиграюсь в свободу.       Фрей молчит, садится на край фонтана и проводит рукой по лицу. Ветер стихает. Солнце печёт всё сильнее, но мне почему-то холодно.       — Значит, никакого шанса? — голос Фрея звучит глухо.       Я смотрю на него. На его рыжие волосы, которые горят на солнце. На его бирюзовые глаза, в которых ещё теплится жажда к жизни. На его бледную, фарфоровую кожу носа и скул, где россыпью проступали веснушки и на его упрямый подбородок, который не хочет принимать реальность.       — Я не говорю, что шанса нет, — отвечаю я медленно. — Я говорю, что я его не нашёл. А Скотт за всё это время стал только умнее.       Фрей встаёт. Подходит ко мне почти вплотную и снова пытается до меня донести:       — Тогда будем искать вдвоём.       — Ты совершенно меня не слушаешь, — говорю я.       — А ты не веришь.       Мы стоим так долго. Потом он отворачивается, идёт к тропинке, ведущей обратно к трейлерам.       — Идём, — бросает через плечо. — Скоро обед, а я есть хочу.       Я смотрю ему в спину. На то, как он идёт — легко, почти танцующе, несмотря на всё, что с ним произошло. И впервые за долгое время мне кажется, что если кто и может найти выход, то это он. Но такая мысль проскакивает лишь на мгновение.       Вечером в трейлере пахнет кофе и клубничной шарлоткой. На его месте кто-то другой уже бы пытался покончить с собой, чтоб не ждать следующих мук, а он же только с каждым днём ходил всё радостнее и ещё больше желал жить.       — Садись, — он бросил на меня взгляд и кивнул на стол. — Сейчас будет готово.       Я сажусь. Смотрю на его худое тело, и понимаю, что слишком привязался к нему. В мыслях начинает замешиваться каша и я скорее пытаюсь выкинуть мысли о будущем.       — Кэл, — Фрей ставит передо мной кружку и пирог на деревянной дощечке, и садится напротив. Аромат ягод сразу ударяет в нос. — Расскажи мне про тот раз. Про подвал.       Я поднимаю глаза.       — Зачем?       — Затем, что я хочу понять. Не что он сделал с тобой, а что он сделал после. Почему ты перестал верить?       Я смотрю в кружку. Кофе тёмный, почти чёрный. Как та вода в болоте.       — Ты не захочешь слушать.       — Хочу.       Я делаю глоток. Горько и обжигает.       — После подвала я неделю не мог говорить. Не потому, что голос сел, а я просто забыл, как это — произносить слова. Я смотрел на людей и не понимал, зачем они открывают рты. Скотт приходил каждый день, садился рядом и рассказывал, какое будет следующее шоу. А я просто смотрел на него и молчал.       Фрей жуёт кусок пирога и с интересом слушает.       — А потом я вышел на первую съёмку после подвала. Это была девушка. Ей отрезали пальцы, по одному, каждые полчаса. Я снимал, и когда я смотрел в объектив, я понял, что не чувствую ничего. Вообще. Как будто ту часть меня, которая отвечала за боль, за страх, за жалость — вырезали и оставили в том подвале с телами.       — И ты решил, что это навсегда?       — Я решил, что так и должно быть. Что легче, когда не чувствуешь.       Фрей накрывает своей ладонью мою руку. Тепло разливается по коже.       — А сейчас? — спрашивает он тихо. — Сейчас ты чувствуешь?       Я смотрю на его руку, на наши пальцы, и понимаю, что да. Чувствую. И это самое страшное.       — Не надо, — говорю я, убирая руку. — Не надо ко мне прикасаться.       — Почему?       — Потому что это делает меня слабым.       Фрей усмехается и расплывается в улыбке.       Я отворачиваюсь к окну.       — Фрей, — говорю я тихо. — Если ты найдёшь выход... ты должен уйти, забыв об этом месте.       — Без тебя?       — Без меня.       Он встаёт, подходит к окну и встаёт рядом.       — Тогда я не пойду.       — И будешь глупцом.       — Знаю, — он смотрит на меня, и в его бирюзовых глазах вызов. — Но я уже говорил: я не только симпатичный, но и упрямый.       Вдруг, совершенно некстати, я понимаю, что не представляю его мёртвым. Это абсурдно. Я видел смерть сотни раз. Я снимал её, я смотрел в глаза уходящим, я считал пульс на их шеях до последнего удара, я знаю, как выглядит мёртвое тело — серое, безвольное, пустое. Я знаю всё это так хорошо, что мог бы написать энциклопедию смерти. Но Фрея я в ней не вижу. Не могу представить, как его рыжие волосы тускнеют. Как бирюза в глазах выцветает, становясь мутной, как у тех рыб на прилавке. Как его тело обмякает, перестаёт дышать, перестаёт улыбаться и говорить эту ерунду про побег.       — Эй, — Фрей щёлкает пальцами перед моим лицом. — Ты где?       Я моргаю, возвращаясь обратно к диалогу.       — Просто задумался.       Он сосредоточенно смотрит на меня, но ничего не спрашивает, только улыбается опять, своей дурацкой улыбкой, от которой у меня внутри всё сжимается.       — О чём?       — О том, что ты слишком много улыбаешься для человека, который вчера смотрел на смерть.       — А что мне делать? — он пожимает плечами. — Плакать? Лечь и умереть? Не дождутся.       Я смотрю на него и думаю: да, не дождутся. Он будет бороться до конца А ночью, когда я уже лёг на кровать, не переодеваясь, и уставился в потолок, раздался голос Фрея; он включил бра около кровати:       — Кэл?       — М-м?       — Если однажды… если однажды я действительно найду способ, и ты увидишь, что я ухожу. Ты ведь не наведёшь на меня камеру?       ​Я почувствовал, как сердце болезненно толкнулось в рёбра. Вопрос был не о том, выстрелит ли в него охрана. Вопрос был в том, задокументирую ли я его конец, превращу ли его последнюю попытку быть свободным в красивый, драматичный кадр для чата.       ​— Я выключу питание всех камер в секторе, Фрей, — прошептал я. — Даже если это будет последнее, что я сделаю в этой жизни.       ​Я услышал, как он облегчённо выдохнул. Вскоре его дыхание стало ровным и глубоким — он уснул, защищенный своей безумной, непробиваемой верой в то, что завтрашний день принесёт спасение. ​      А я продолжал лежать с открытыми глазами. Я смотрел на свои руки, которые в темноте казались чужими. Я понимал: чтобы спасти Фрея, мне придётся стать ещё более идеальным инструментом для Скотта. Мне придётся играть свою роль так убедительно, чтобы никто не заподозрил, что внутри мертвого оператора снова начало что-то биться.       ​Я закрыл глаза, и на этот раз мне не приснился никто из жертв. Мне приснилось море — бескрайнее, синее, без заборов, прожекторов и съёмок. И в этом море, под самым солнцем, качалась маленькая лодка, в которой сидел рыжий мальчик и смеялся, глядя на берег, где я остался стоять, навсегда превратившись в восковой памятник самому себе.