Obscure: Выход не предусмотрен

      Я не помню, когда засыпал так быстро. Редкое везение, обычно я часами смотрю в одну точку и жду, когда глаза сами начнут слипаться, но сегодня тело просто отключилось — я провалился в темноту сразу, как только моя голова коснулась подушки.       И теперь я здесь — стою посреди пустоты, где нет ни стен, ни пола, ни потолка — только бесконечная серая мгла, которая тянется во все стороны. Я знаю это место, я прихожу сюда каждую ночь. Сначала стоит гробовая тишина, что аж уши закладывает. Потом она заканчивается, и издалека слышатся звуки — хруст, влажное чавканье, шелест чего-то, что волочится по полу. Я стою и слушаю, и каждый звук приближается, становясь громче, заполняя голову. Потом появляется запах, который въелся в меня много лет назад, пропитал кожу, лёгкие, кости. Я хочу зажать нос, но руки не слушаются. Я хочу закричать — голоса нет. А потом из серой мглы начинают проступать очертания. Сначала я вижу только расплывчатые и дрожащие тени. Но с каждым мгновением они становятся всё отчётливее, всё ближе, и я понимаю, что не могу пошевелиться. У них нет лиц. У некоторых вообще нет голов, есть только культи, из которых сочится что-то тёмное. У других головы есть, но они повёрнуты не в ту сторону, заломлены под неестественным углом, и глаза смотрят на меня сбоку, снизу, из-под лопаток. Они все идут, ползут, тащатся на обрубках конечностей, оставляя за собой влажные следы.       Одна фигура ближе других. У неё разворочена грудная клетка, рёбра торчат наружу, белые, обглоданные, а внутри пустота. Только тёмная, липкая жижа, которая капает на пол с каждым шагом. Фигура тянет ко мне руку со сломанными, скрученными пальцами, некоторые смотрят в другую сторону. Кожа висит лоскутами, обнажая мышцы, сухожилия, белые кости с розоватыми прожилками. Я смотрю на эту руку и вижу, как под кожей что-то шевелится. Сзади напирают другие, я слышу их дыхание — если свист, хрип и бульканье можно назвать дыханием. Кто-то кашляет, и изо рта вылетают ошмётки чего-то чёрного, кто-то всхлипывает, тихо, по-детски, хотя у него нет половины лица. Они окружают меня. Я чувствую их близость — холод, исходящий от тел, запах разложения, который теперь повсюду. Они тянут руки, трогают; скользкие, ледяные пальцы щупают мою кожу, оставляя влажные дорожки. Кто-то гладит меня по голове, и я чувствую, как ногти срывают кожу, как по лицу течёт что-то тёплое.       Я смотрю вниз, и пол подо мной больше не серый, он стал красным, липким. Под ногами хлюпает, и когда я поднимаю взгляд, я вижу, что это не просто пол — это они. Их части. Разбросанные внутренности, на которых я стою: кишки, похожие на грязные канаты, печень и что-то, похожее на лёгкое, которое всё ещё дышит — расширяется и сжимается само по себе. Я пытаюсь закричать, но из горла вырывается только хрип.       И тогда они начинают говорить, причём все сразу. Гул, от которого закладывает уши:       — Ты был там!       — Ты меня помнишь?       — Что остаётся после человека? Память? Записи? Прах? А что останется после тебя?       — Дядя, мне было больно.       — Ты ничем не отличаешься от нас!       — Ты думал, ты не такой, как мы? Ты думал, у тебя есть выбор?       — Посмотри на себя!       Я мотаю головой, но они не останавливаются. Они подходят ближе, вплотную, и я чувствую их гнилое дыхание на своём лице.       — Теперь ты один из нас.       — Смотри.       — Смотри на себя.       Я опускаю глаза на свои руки, кожа на них серая, мёртвая. Я подношу ладонь к лицу и вижу, как с неё слезает лоскут, обнажая гниющее мясо.       Я просыпаюсь рывком, хватая ртом воздух. Сердце колотится, а рубашка прилипла к спине. Я слышу дыхание Фрея рядом. Повернув голову, я увидел, как он спит, свернувшись калачиком. Я смотрю на него и думаю: зачем ты здесь? Зачем ты со мной?       Всю свою жизнь я боялся только одного — остаться совсем один. Но это неправда. Я боялся не одиночества... Я боялся, что кто-то будет рядом, а потом его не станет. Когда мне было шесть, ушёл папа. Потом мама. Потом — тот маленький мальчик, который верил в сказки и мечтал жить в большом замке и иметь свою личную комнатку. А теперь здесь этот рыжик. С его дурацкими улыбками и верой в то, что можно выбраться.       Теперь я боюсь не Скотта. Вернее, боюсь, но не так, как раньше. Раньше страх был липким и всепроникающим, он заполнял каждую клетку тела. А сейчас это просто... знание. Я знаю, что он может сделать со мной, знаю, что он сделает с Фреем, если узнает, насколько тот стал для меня важен. И это знание хуже любого другого страха.       — О чём думаешь?       Голос Фрея вырывает меня из мыслей. Я даже не заметил, когда он проснулся. Он лежит на боку, подперев голову рукой, и смотрит на меня своими бирюзовыми глазами.       — Ни о чём, — отвечаю я.       — Врёшь. У тебя лицо такое, будто ты сейчас решаешь судьбу мира.       — Решаю, что съесть на завтрак.       — Ага, конечно.       Он садится и потягивается.       — Кэл, — говорит он наконец. — А можно спросить одну вещь?       — Спрашивай.       — Ты помнишь, когда в последний раз смеялся?       Я задумываюсь. Перебираю в голове годы, месяцы, дни. Ничего.       — Нет.       — А я помню. За день до того, как меня сюда привезли. Мы с одним парнем... ну, неважно. Он рассказал дурацкий анекдот, и я смеялся так, что лапша из носа вылетела прямо ему на тарелку, — Фрей усмехается. — Дурацкий был анекдот, ахах, сейчас даже не вспомню.       — Зачем ты это говоришь?       — Не знаю, — он пожимает плечами, — просто вспомнил время до всего этого.       Я смотрю на него, и в его глазах отражается спокойная грусть, которая делает его старше.       — А ты? — спрашивает он. — Ты помнишь себя до?       — Нет, — отвечаю я. — Расскажи... о своей прошлой жизни.       Он удивлённо поднимает бровь.       — Правда хочешь?       Я киваю. Он усмехается, откидывается на подушку и смотрит на меня.       — Ну, слушай. Мы жили в маленькой квартирке около парка Лафреньер, совсем рядом. Мы с братом каждый уик-энд ходили туда кормить гусей и некоторым, которые выделялись, даже клички дали. В квартире у нас был потолок, который вечно тек, когда шёл дождь, и Финн, мой брат, вечно ставил вёдра по углам, ругался, а я смеялся и прыгал по этим вёдрам, пока он не начинал орать, — Фрей улыбается своим воспоминаниям. — Ему тогда было лет девятнадцать, мне двенадцать. Он работал на заправке, мыл чужие машины, таскал тяжёлые ящики в порту. Возвращался всегда злой, уставший, но когда видел меня, то лицо менялось, он всегда улыбался и спрашивал: «Ты ел, мелкий? Чем занимался?»       Я слушаю его, визуализируя всё, и понимаю, что чем-то мы схожи. Что у него, что у меня, привязанность к брату.       — У него была девушка, — продолжает Фрей. — Рэйчел, красивая, с длинными тёмными волосами. Она приходила и иногда оставалась ночевать. Я тогда ревновал ужасно, думал, что она заберёт его у меня. А он просто смеялся и говорил: «Ты дурак, никто меня у тебя не заберёт».       Он замолкает, тянется к стакану с водой и прикроватной тумбы, а затем продолжает:       — А потом она ушла. Не выдержала всей этой нищеты, вечных проблем. Финн не винил её, просто сказал: «Значит, не судьба». И мы снова остались вдвоём.       — Ты был счастлив? — спрашиваю я.       Он поворачивает голову, смотрит на меня.       — Был. Знаешь, когда у тебя ничего нет, ты начинаешь ценить мелочи: и горячий ужин, и чистую одежду, и смех брата, даже когда он старался делать вид, что не устал. Мы ссорились по-настоящему, с ором, с битьём посуды. А через час уже сидели на полу и ели одну лапшу на двоих, потому что ничего другого не осталось.       Он усмехается.       — Однажды я разбил его любимую кружку, специально, потому что злился. Он тогда не разговаривал со мной два дня. А потом я нашёл такую же на барахолке, отдал последние деньги, и он посмотрел на меня, на кружку, и сказал: «Ты идиот». И обнял. Каждый раз, когда он клал свою тяжёлую ладонь мне на голову, я чувствовал себя в полной безопасности. Мне казалось, что если он рядом, то ничего плохого, по-настоящему плохого, случиться не может. Я думал, что он — это стена. А стены не рушатся.       Фрей на секунду прикрыл глаза, и я увидел, как дрогнули его ресницы.       — А они, оказывается, рушатся. И когда твоя стена превращается в груду кирпичей, ты понимаешь, что ты вообще-то всё это время стоял посреди чистого поля, просто ветра не было.       Улыбка с лица Фрейзера спала.       — Когда мне исполнилось четырнадцать, у него выявили рак. Последние три месяца я почти жил в больнице. Ночевал в коридорах, потому что домой идти не мог — там всё напоминало о нём. Он сох на глазах. Сильный, здоровый мужик, по которому и не скажешь, что с ним что-то не так, а остались от него кожа да кости. Но он улыбался. Представляешь? Лежал, еле дышал, а когда я заходил, улыбался. В последнюю ночь он позвал меня и сказал: «Ты справишься. Ты сильный. Я знаю и верю в тебя». А утром пришли санитары и сказали, что надо забирать тело. Я не хотел отдавать. Вцепился в него и орал, как резаный, я даже не сразу об этом вспомнил. Пришлось мне вкалывать успокоительное.       Я смотрю на свои руки и замечаю, что разодрал кожу на запястье. Дебильная привычка.       — Соболезную, — между нами повисла тишина. — У нас не было такого, — сказал я тихо, — у нас со Скоттом никогда не было... такого.       — Что? — он приподнимается на локте. — Кэл?       Я смотрю на свои руки. Потом на него. Потом снова на руки.       — Скотт — мой брат, — говорю я.       — Что?! — переспрашивает Фрей, уже другим голосом, напряжённым.       Он смотрит на меня. Я вижу, как до него медленно доходит. Все кусочки начинают складываться, его взгляд меняется — сначала непонимание, потом осознание, потом что-то, чего я раньше в его глазах не видел.       — Подожди... — он садится, уставившись на меня. — Тот мудак, который всё это устроил? Который заставляет тебя снимать эту херню? Который... — он запинается. — Он твой брат?       Я киваю. Фрей открывает рот. Закрывает. Снова открывает.       — Твою мать, Кэл.       Я молчу.       — Твою же мать, — он проводит рукой по лицу, будто пытается стереть эту информацию.       Я жду. Чего — не знаю сам. Крика? Того, что больше не захочет меня видеть? Я стану ему противен? Я ко всему готов. Фрей молчит долго, очень долго. Я слышу, как за окном гудит генератор и как у соседнего сооружения начинает лаять собака.       — Он с самого начала? — спрашивает он наконец, голос у него хриплый. — С детства?       Я киваю. Он откидывается на подушку и смотрит в потолок. Я вижу, как сжимается и разжимается его челюсть. Кулаки на одеяле сжаты так, что ещё чуть-чуть, и останутся следы, дыры.       Я молчу. Мне нечего сказать. Он резко садится, поворачивается ко мне. В его глазах пылает настоящая ярость, которую я ни разу в нём не видел.       — Почему ты мне не сказал сразу?       — А что бы это изменило?       — Всё! — почти кричит он. — Всё бы изменило!       — Что именно? — спрашиваю я тихо. — Ты бы стал по-другому ко мне относиться? Перестал бы улыбаться? Не захотел бы оставаться тут?       Он застывает.       — Нет, — говорит он после паузы. — Я не ушёл бы. Но я бы... я бы знал. Понимал.       — Понимать нечего. Просто факт.       Фрей смотрит на меня так, будто я сказал что-то невероятно глупое.       — Просто факт? — переспрашивает он. Голос тихий, но в нём столько всего, что я невольно сжимаюсь. — Кэл, это не просто факт. Это... это всё объясняет.       — Что именно?       — Всё! — он вскидывает руки, но сразу же опускает, будто боится меня напугать. — Почему ты не бежишь. Почему ты смотришь на него так... я не знаю... не знаю, как описать этот твой взгляд. Почему уходишь и иногда не возвращаешься.       Фрей пододвигается ближе и берёт мою руку.       — Расскажи теперь ты, — говорит он. — Всё, что хочешь. Я выслушаю. — Зачем?       — Затем, что ты двадцать лет носил это в себе.       Я смотрю на наши руки. На его пальцы, сжимающие мои. И почему-то я действительно хочу ему всё рассказать.       — Он не всегда был таким, — начинаю я, и весь сегодняшний день он будет слушать. А ночью я снова не смогу уснуть и буду лежать в ожидании нового дня. Только теперь мы знаем друг о друге чуточку больше. И от этого на душе странно — с одной стороны, будто внутри, в самой глубокой темноте, кто-то зажёг крошечный огонёк, а с другой — от этого будет больнее.       Прошло несколько часов. Боковым зрением я увидел силуэт у окна и повернул голову.       — Он здесь? — прошептал грубый мужской голос кому-то.       — Приведи его в дом, как докуришь.       — Хорошо, сэр.       Я знал, что речь обо мне. Я поднялся с кровати, накинул ветровку и вышел.