Obscure: Выход не предусмотрен

      Охранник уже ждал у двери трейлера, и как только я вышел, он кивнул и повёл меня через двор к главному зданию. Внутри было тихо, мы поднялись на второй этаж, туда, где располагались личные комнаты Скотта, которые когда-то были наши. Охранник остановился у двери, жестом показал: заходи.       Я вошёл. Скотт сидел на краю кровати, в руке держал стакан с бренди, на столе горела одна-единственная свеча. Он не обернулся, когда половица скрипнула под моим весом и я переступил порог.       — Закрой дверь, Кэл.       Я закрыл.       — Иди сюда.       Я подошёл и остановился в метре от него. Он наконец повернулся ко мне, и в его глазах горел тот самый блеск, который я знаю слишком хорошо и который вижу за тысячи метров; расширенные, почти чёрные зрачки, улыбка, которая не предвещала ничего хорошего.       — Слушай, ты думаешь, я лох педальный? — спросил он тихо. — Думаешь, можно просто взять и привязаться к кому-то другому?       — Скотт...       — Молчи.       Он встал, подошёл вплотную, положил руку мне на шею и притянул к себе. Я ощутил его тёплое, пахнущее виски дыхание у носа.       — Ты мой, — прошептал он. — Всегда был моим. И этот рыжий щенок ничего не изменит.       Его губы грубо впились в мои, руки больно сжали исхудавшее тело, вкладывая в это всё, что было у него внутри. Я не отвечал ни на что. Я никогда не отвечал, лишь стоял и ждал, когда всё закончится.       — На колени, — сказал он, отстраняясь.       Я опустился на холодный паркет. Скотт встал надо мной, расстегнул ремень и его штаны упали на пол. Член уже был твёрдым, набухшим, с блестящей головкой. Он взял меня за волосы, притянул лицо к себе.       — Открой рот, маленькая шлюха.       Я открыл, а он глубоко вошёл, вызвав рвотный спазм. Головка упёрлась в горло, и я закашлялся, дёрнулся, пытаясь отстраниться, но пальцы только сильнее вцепились в волосы, прижимая лицо к лобку. Я задыхался, слёзы хлынули из глаз, потекли по щекам, смешиваясь со слюной. Я давился, скулил, но он держал крепко.       — Смотри на меня, — приказал он, чуть ослабляя хватку.       Я поднял глаза. В его зрачках плясало пламя свечи и ничего больше. Только голод. Только власть. Он двигался ритмично, вбиваясь в моё горло снова и снова. Член проскальзывал в глотку, я задыхался, ловил ртом воздух в те доли секунды, когда он выходил почти полностью — чтобы тут же войти снова, ещё глубже, ещё жёстче. Слюна текла по подбородку, капала на грудь, на пол, смешивалась со слезами. Я прокусил губу, сдерживая рвотные позывы, — кровь смешалась со слюной, стало солёно.       — Глубже, — сказал он и надавил на затылок, вгоняя член почти полностью. Головка протолкнулась в пищевод, я забился в его руках, но он держал. Держал, пока я не расслабился, пока не перестал сопротивляться. — Вот так. Хорошая сучка.       Минуты тянулись как часы, я уже не видел ничего, кроме его члена перед глазами, не слышал ничего, кроме его тяжёлого дыхания и своих сдавленных всхлипов.       Тёплая струя ударила в горло.       — Глотай.       Я глотал, давился, но глотал — потому что знал, что будет, если выплюну. Он кончал долго, толчками, заливая мой пищевод спермой.       Когда он вышел, я упал на четвереньки, кашляя и хватая ртом воздух. Изо рта текла белая жидкость, смешанная со слюной и кровью.       — Хороший мальчик. А теперь поднимись на кровать.       Он отошёл к столу, налил себе ещё бренди, сделал глоток, глядя на меня. Я стоял на коленях на кровати, дрожа, не зная, что будет дальше.       — Разденься, — сказал он. — Полностью. И ляг на спину.       Я разделся. Простыни пахли его потом и парфюмом. Я смотрел в потолок, стараясь ни о чём не думать. Он подошёл. Я услышал резкий звук стали и замер, всё тело напряглось.       — Не бойся, — сказал он ласково.       Он забрался на кровать, наклонился надо мной и в полутьме комнаты заблестел металл. Он провёл лезвием по моей груди, едва касаясь, от ключицы до соска. Кожа рассеклась, выступила кровь, сначала было холодно, потом жгуче. Я зашипел, вцепился пальцами в матрас кровати.       — Потерпи, — сказал он.       Второй разрез был около соска, третий ближе к животу. Четвёртый — поперёк. Я уже просто лежал и ждал. Он вырезал медленно, лезвие входило в кожу, оставляя за собой тонкую красную линию, и он тут же слизывал кровь языком. Горячий язык по горячей ране — я дёргался, но он держал меня за горло свободной рукой.       — Знаешь, что я пишу? — спросил он, вырезая букву на груди. — Твоё имя и моё имя. Связанные навсегда.       Буква за буквой. Слово за словом. Кровь текла по бокам, заливала простыни, капала на пол.       — «Кэл — собственность Скотта», — прочитал он вслух, закончив грудь. — Красиво, правда?       Он перевернул меня на живот. Я закричал — раны на груди вжались в простыни, раздираясь заново. Кровь хлынула сильнее.       — Тише, тише, — он зажал мне рот ладонью, прижимая лицо к подушке.       Лезвие коснулось спины. Я выл и орал от каждого прикосновения.       — Терпи, сука, — прошипел он. — Это тебе на память. Чтобы помнил, чей ты.       Он вырезал на спине длинное слово. Я чувствовал каждую букву, каждую линию, каждый порез. Кровь заливала простыни, стекала по бокам, смешивалась с потом.       — «Шлюха», — прочитал он, заканчивая. — Моя маленькая шлюха. Теперь это написано на тебе навсегда. Даже когда заживёт, шрамы останутся. Будешь всю жизнь смотреть на себя в зеркало и вспоминать, кто ты есть.       Он перевернул меня обратно на спину, и из меня вырвался хриплый крик, когда кожа коснулась ткани. Всё тело было в крови, дрожало, я скулил, но не мог даже пошевелиться. Он откинулся, любуясь работой.       — А теперь, — сказал он, раздвигая мои ноги и становясь между ними на колени, — я хочу, чтобы ты кончил от моего члена. Слышишь? Я хочу видеть, как мой мальчик получает удовольствие от того, что его имеют.       — Я не могу, — прошептал я хриплым, еле слышным голосом.       — Можешь.       Он взял меня за бёдра и приподнял.       — Смотри на меня, — приказал он. — Я хочу видеть твоё лицо.       Я поднял глаза и он одним толчком вошёл. Я не сдержался, не смог, и закричал. Дикий, животный, полный боли крик вырвался из горла. Раны на груди и животе горели, каждое движение раздирало их заново. Кровь текла по бёдрам, смешивалась с потом, заливала простыни. Он зажал мне рот ладонью, но я продолжал кричать — в его руку, в подушку.       — Кричи, — выдохнул он мне в ухо, начиная двигаться. — Меня возбуждает твой голос.       Он вбивался в моё тело снова и снова.       — Давай, — шептал он, — кончи для меня. Покажи, какая ты послушная сучка. Покажи, что даже истекающая кровью, ты всё равно хочешь этого. Потому что ты создан для этого.       Он кусал мою шею, оставляя следы. Рвал зубами кожу, слизывал кровь. Одной рукой сжимал моё горло, другой — вцепился в бедро, оставляя синяки.       — Я чувствую, как ты сжимаешься внутри, — выдохнул он. — Тебе нравится, сука. Тебе нравится, когда тебя имеют так, признай это.       Я не мог говорить. Я только кричал и плакал, чувствуя, как что-то внутри нарастает. И тело меня предало, сквозь боль я кончил, заливая спермой его грудь и живот. Я разревелся в этот момент от отвращения к себе. К своему телу, которое не слушалось. К своей плоти, которая отзывалась даже на это.       — Вот так, — довольно сказал Скотт, кончая следом глубоко внутрь. Я чувствовал, как горячие струи заливают меня изнутри. — Молодец.       Он вышел. Из меня хлынула кровь и сперма — на простыни, на мои ноги, на пол. Я лежал, не в силах пошевелиться. Скотт встал, поправил одежду, посмотрел сверху вниз — я лежал в луже собственной крови, дрожащий, грязный, раздавленный. Раны горели огнём, из некоторых всё ещё сочилась кровь.       — Красиво, — сказал он. — Очень красиво.       Он поцеловал меня в живот, где красовались слова, и холодным голосом сказал:       — Иди к себе. И передай привет своему рыжему.       Он плюнул мне в лицо и вышел из комнаты. Я попытался встать. Ноги не слушались, они стали ватные, как будто бы чужие. Руки скользили по окровавленным простыням и оставленным красным разводам. Я сполз с кровати и свалился на пол. В глазах потемнело, но я пополз к двери, оставляя за собой кровавый след на паркете. Вышел в коридор, к лестнице и каждая ступенька стала пыткой. Я полз. Потому что там, в трейлере, меня ждал Фрей. Даже если я не дойду — я должен был попытаться. Холодный воздух ударил в лицо, когда я выполз на улицу. Я попытался встать и пройти ещё несколько шагов, но ноги подкосились и я упал. А потом я провалился в темноту.       Темнота...       Она была тёплой и тягучей, как патока, я плыл в ней без мыслей, без боли и без страха. Иногда сквозь неё пробивались обрывки звуков — далёкие голоса, шаги, скрип колёс. Иногда — вспышки света, которые тут же гасли. Мне было всё равно. Здесь было безопасно. Здесь не было Скотта. Не было ничего.       Но темнота отпускала, частями. Сначала ко мне вернулся слух, где-то рядом мерно пикал какой-то прибор, что-то шуршало, может быть, ткань. А потом темнота начала светлеть, проступили очертания. Потолок. Я увидел знакомый потолок. Трейлер. Я дома. Я попытался повернуть голову. Тело слушалось с трудом, как будто каждая мышца заново училась двигаться. Рядом стоит тумбочка, на ней кружка.       — Фрей, — позвал я.       Тишина.       Я повернул голову в другую сторону и увидел кровать с мятыми простынями.       — Фрей!       Я сел и голова моя закружилась так, что стены покачнулись. Я схватился за край кровати, чтобы не упасть.       — Фрей, ты где?       Никто не ответил. Я встал на ноги, они подкосились и я чуть не рухнул, но удержался за стену. Стена была странной на ощупь. Не такой, как в трейлере, гладкая и холодная.       — Что за...       Я огляделся, всё было на своих местах. Плита, стол, окно, а окном — деревья. Но что-то было не так. Я сделал шаг к плите, ещё один, ощущая тяжесть, протянул руку, чтобы коснуться чайника, но рука прошла сквозь него. Я отдёрнул её. Посмотрел на свои пальцы, посмотрел на чайник. Он стоял на месте. Я снова протянул руку. Пальцы коснулись холодного металла. Я нажал сильнее, чайник не двигался. Он был прикручен? Приварен? Я дёрнул — бесполезно.       — Что за херня...       Я отошёл. Посмотрел на дверь — она была приоткрыта. Я видел щель, а за ней темноту. Открыв дверь, я увидел не ночное небо, не двор, а стену. Белую больничную стену. Я смотрел на неё и не понимал, что там должна быть улица. Там всегда была улица. Мы выходили отсюда сотни раз, я выходил отсюда несколько часов назад, когда меня вёл охранник. Я обернулся вновь на окно и увидел за стеклом теперь уже решётки и пустой двор.       — Нет, — прошептал я. — Нет, нет, нет...       Я заметался по комнате, игнорируя боль, дотрагивался до вещей — все были на месте. Все были настоящими. Но всё было не так.       — ФРЕЙ!       Я закричал так громко, что сорвал почти голос, рухнул на колени посреди трейлера и схватился за голову.       — Фрей, пожалуйста... не оставляй меня...       Дверь отворилась и я вскинул голову. Моё сердце замерло, готовое взорваться от надежды. Но на пороге стоял мужчина в светло-голубом халате, лет пятидесяти, с усталыми глазами и блокнотом в руках. Он смотрел на меня спокойно, без толики удивления.       — Здравствуй, Кэл, — сказал он. — Как себя чувствуешь?       Я смотрел на него и не понимал. Слова не складывались в предложения.       — Где Фрей? — спросил я. — Где он? Кто вы?       Мужчина вздохнул. Он оглянулся на дверь, потом снова на меня.       — Кэл, — сказал он тихо. — Ты в психиатрической больнице Луизианы, уже как три года. Меня зовут доктор Хейз. Я слежу за твоим состоянием с того момента, как тебя сюда доставили.       — Что?       Я огляделся. Трейлер всё ещё был вокруг меня, вещи стояли на местах.       — Но это... это трейлер...       — Нет, Каэль. Это палата.       Я открыл рот, чтобы ответить, что это не так, но осёкся. И вдруг всё начало таять. Стены трейлера поблекли, стали прозрачными. Сквозь них проступили другие стены — белые, казённые. Плита исчезла, на её месте появилась раковина. Кровать... моя кровать превратилась в больничную койку с ремнями.       Я закричал, зажмурился, открыл глаза. Белая палата. Решётки на окнах. Капельница рядом. Я моргал, пытаясь всё вернуть, но картинка лишь становилась чётче.       — Так вы можете ответить на мой вопрос? — дрожащим голосом спросил я.       — Я не хотел бы тебя огорчать... но так бывает... когда человек не может принять потерю.       — Потерю?       Доктор молча вышел из комнаты и вернулся с листом бумаги.

      «И.Ф.О: Фрейзер Моррисон.

Возраст: 22 года.

Дата смерти: 18 мая 2023 год.

Место захоронения: кладбище Святого Луиса.

Родственников нет.

...»

      Я смотрел на эти строки и не мог прочитать их до конца. Буквы расплывались.       — Это не он, — прошептал я. — Это какой-то другой Фрейзер. Другой человек.       — Кэл, — тихо сказал доктор. — Ты знаешь, что это не так.       — НЕТ!       — Все найденные тела были зафиксированы в документах.       — Уйдите, — прохрипел я.       Доктор вышел, тихо прикрыв тяжёлую дверь, и я остался один. Я подошёл к зеркалу у стены, сорвал с себя больничную рубашку и увидел на теле уже зажившие шрамы. Я повернулся к зеркалу спиной, выгибая шею, чтобы увидеть отражение. На спине, вдоль позвоночника, темнело другое слово. На меня смотрел чужой человек. Бледный, худой, с запавшими зелёными глазами, в волосах я заметил седину. Седыми? Я провёл рукой по голове. Когда я успел поседеть?       — Три года, — прошептал я. — Три года...       Я опустился на кровать, голова кружилась, а воспоминания накатывали волнами, перемешиваясь, не желая складываться в одну картину. Я снова схватил лист, принесённый доктором. ​      — Где он? — мой голос сорвался на крик, хотя в палате никого не было. — Скотт, где ты, ублюдок?!       ​Я вскочил и начал бить кулаками в дверь. Металл отозвался глухим, равнодушным звуком. Я бил, пока костяшки не превратились в месиво, пока кровь не размазалась по белой краске. В голове пульсировала одна мысль: если Скотт жив, значит, это шоу всё еще продолжается. Психушка — это просто ещё одна декорация. ​      Я посмотрел прямо перед собой. Туда, где в пустом пространстве палаты не было ничего. Но я знал, что там есть Ты.       ​— Эй, — позвал я тихо, и моя рука потянулась вперёд. — Ты ведь дочитал до этого места, верно? Тебе было интересно, чем закончится история сломленного мальчика и его безумного брата. ​      Я криво усмехнулся. Кровь из разбитых губ окрасила зубы в красный. ​      — Ты думаешь, что это финал? Думаешь, что если я в дурке, то история закончена? — я подался вперёд, — нет. Пока ты читаешь эти строки, пока ты визуализируешь мою боль, ты кормишь Скотта. Ты и есть тот самый зритель, для которого он старался. Ты платишь своим вниманием за всё, что творится по эту сторону экрана.       Ты знаешь, что самое страшное? Не то, что сделал со мной Скотт. Не то, что Фрей оказался галлюцинацией. А то, что ты сейчас сидишь и читаешь это. И тебе не всё равно. Или всё равно? Ты сам знаешь?       Я закрыл глаза.       — Мне кажется, я вижу тебя. Не лицо, нет. Я вижу твои глаза. Такие же, как у всех. Жадные, голодные, холодные, сверкающие от жажды. Вы всегда одинаковые, когда смотрите на чужую боль. Может, вам просто нравится смотреть, как человек разваливается на части? Как медленно, по кусочкам, теряет себя. Это же завораживает, правда? Как авария на трассе. Не можешь оторваться, хотя знаешь, что там люди, кровь и боль. Я пытался понять, кто ты. Мужчина? Женщина? Молодой? Старый? Богатый или бедный? Может, ты сам сидишь в какой-нибудь дыре и ненавидишь свою жизнь. А может, у тебя всё хорошо, и ты просто ищешь острых ощущений. И знаешь, что я понял? Мне всё равно. Правда, мне уже давно всё равно. Ты можешь быть кем угодно. Ты можешь ненавидеть меня или жалеть, восхищаться или презирать. Это ничего не меняет. Я здесь. Ты там. Между нами — страницы, экраны, миллионы километров пустоты. Но факт остаётся неизменным. Как говорил Скотт: если есть зрители… значит, шоу продолжается.