Кошмары не кусаются.

– Дамблдора никогда не заботил никто из его сторонников: ни Поттер, ни ты, ни кто-либо, кроме него самого! – Не смей так говорить! Ты ничего не понимаешь! – Я понимаю больше, чем вы все вместе взятые! Плески взаимной ненависти долетают до собственных ушей лишь частично – Персиваль и сам уже не понимает, что говорит. Что кричит, просто чтобы просто не молчать, чтобы сдержать слёзы и не позволить липкому кому обиды и боли перекрыть гортань. Ещё со времён учёбы в Хогвартсе он уяснил, что крик – очень действенное оружие против собственной слабости. Когда Фред и Джордж взорвали саламандру у него на глазах (1), и её обугленные внутренности вместе с блестящей кровью окропили гостиную Гриффиндора и его волосы, ему было гадко, страшно и жалко – и он не хотел испытывать этих чувств… тогда он кричал до задыхающегося хрипа, что даже сам испугался собственного голоса. После он не мог кричать всю следующую неделю – надорвал связки – и сейчас был опасно близок к повторению той недели… – ТЫ БОЛЬШЕ НЕ ЧАСТЬ ЭТОЙ СЕМЬИ! «Что случилось? Что я пропустил? Что я сказал?» Чашка, в сердцах задетая локтем, слетает со стола, подобно гранате, и летит на встречу с полом – Перси видит это ясно, будто смотрит именно на неё, а не на искажённое злобой лицо собственного отца, и сжимает кулаки, готовясь к оглушительному треску битого фарфора… Тело словно прошибает молния – под веками вспыхивают разноцветные искры, так и не позволив Перси увидеть, разлетелась чашка или нет. Он зажмуривается от резкой боли, а затем, распахнув глаза, видит перед собой лишь глухую стену и едва различимые в кромешной тьме узоры – тёмно-синие листья неизвестного растения на болезненно-бледных обоях, точно узловатые трещины на древней вазе… Сердце колотится, как у загнанного зверя, ударяясь о рёбра в отчаянной попытке вырваться из костяной клетки. Пот крупными каплями стекает по лбу, вискам, груди и спине, как после сауны – одежда прилипает, вызывая противный изнуряющий зуд. Персивалю жарко до удушья, испарина на коже выжигает дорожки, словно раскалённое докрасна клеймо, но внутри всё холодеет. Органы – желудок, лёгкие, кишечник – связались в тугой узел, отчего к горлу поднялся противный ком тошноты. Взгляд голубых глаз бешено мечется по утонувшей в ночной тьме комнате – ему кажется, что тени шевелятся, протягивая к нему скрюченные испещрённые трупными пятнами лапы, желая вцепиться в тонкое горло и переломить кольца гортани. Перси не отводит глаз, смотрит, не моргая, как чёрные силуэты, напоминающие гадкую помесь людей и животных, скользят по полу, поднимаются, взбираясь на стены, как огромные ящерицы, и мокрой кожей ощущает злые взгляды. Сколопендра выползает из-под кровати – там нет места для такого тучного пятиметрового тела, Перси осознаёт это – но кошмары очень гибкие. Шарнирные лапки ударяют по полу беззвучно – на полу мягкий ковёр с пушистым ворсом. Она обползает деревянные резные ножки, направляясь к другой половине постели – туда, где лежит возлюбленный. Он спит, он не видит, как тени Смерти подступают к их общему ложе, искривляя в садистской улыбке покрытые струпьями губы или их идущее рваными лоскутами подобие. Одна – особенно мерзкая и неестественно извивающаяся, как распоротый осьминог – ползает по потолку над люстрой, голодно облизывая старые канделябры торчащими из брюха потрохами. Персивалю мерещится, что остатки воска – вязкие гнойные слюни, капающие из распахнутой пасти с гнилыми чёрными клыками, стройными в сотни скалистых рядов… – Перси?... Ночные кошмары, так и не дотянувшись до желанного юного тела, тут же в испуге отступают, ныряя в укрытия под шкафчиками и заползая за шторы, как дети по команде «прячься». Перси моргает, замечая, что в комнате стало чуть светлее – луна выглянула из-за туч, уставившись на юношу своим слепым глазом через оконное стекло. Надо открыть его, впустить свежий воздух, ощутить, что лёгкие ещё на месте, что их не вырезали своими грязными когтями-скальпелями теневые визитёры… Невольно в голове возникает образ: два куска мяса с идущими по ним картами синих вен, кровоточащие и мягкие, сдутые, и лапы с окоченевшими, как у мертвеца, пальцами, разрывающие их на лоскуты и заталкивающие в широкую хищную глотку, как кусочки ветчины… и сам Перси на кровати рядышком, но уже не живой… – Почему ты проснулся?... Надо ответить, но язык онемел. Противная дрожь ползёт по каждому миллиметру кожи, словно кто-то, укутанный в мантию-невидимку, ведёт кинжалом вдоль мышечных волокон и сухожилий, заставляя клетки сжиматься в отчаянной попытке сбежать от лезвия… – Перси… Тяжёлая ладонь ложится на дрожащее плечо – кожа под тканью вспыхивает жаром от контраста с собственной температурой. Только сейчас Персиваль понимает, как сильно трясёт его спрятанное в пижаме тело – словно его вышвырнули на мороз в середине февраля, пусть и на дворе царило жаркое лето. Он с трудом отрывается от сотканного из тьмы крысиного хвоста, что елозит под шифоньером, и поднимает взгляд на лежащего рядом мужчину. Тот смотрит на Перси, чуть щурясь – силится разглядеть бледное, обливающееся потом и слезами лицо партнёра. Вторая ладонь – такая же горячая и тяжёлая, как та, что лежит на тонком плече – поднялась и осторожно стёрла липкие дорожки со щёк. – Снова кошмар?... Персиваль не может ответить, горло будто сдавило удавкой. Слабо кивает – жест почти незаметный в ночной мгле, но Бартемиусу и не обязательно видеть его, чтобы понять причину полуночного пробуждения. Крауч тяжело вздыхает, садясь и протирая лицо ладонями, отчаянно желая стереть дремоту. Кошмары преследовали Перси последние три недели – именно столько прошло с того злополучного вечера в Норе, когда семейные узы, и без того держащиеся на паре ниток, добром слове и молитве – как сама Нора – окончательно разорвались. Всё это время Крауч терпеливо помогает Персивалю исправлять последствия стычек с ночными ужасами, за что тот ему бесконечно благодарен. Крауч медленно спускает ноги на пол, Персиваля передёргивает – сколопендра!... Но нет, ничего не происходит – мужчина спокойно поднимается, потягиваясь и потирая ноющую поясницу. Нет сколопендры. Судорожно Персиваль переводит взгляд на темноту между ножек шифоньера – крысиный хвост испарился, будто его там никогда и не было… его там и правда не было. «Галлюцинации – говорил Крауч, – лишь ошибка восприятия воспалённым мозгом информации извне, они не кусаются». Перси искренне хочет ему верить, но с каждым повторением кошмарных ночей ему всё труднее отличить собственные фантазии от реальности – в частности, щупальцеподобные отростки той тени, что живёт на люстре, кажутся особенно реальными… К тому времени, как мысли Персиваля снова метнулись к образам распахнутых гнилых зёвов, что сейчас отражались лишь в его воспоминаниях, Бартемиус уже дошёл до тумбочки у окна и стал копаться там вслепую, ища нужный флакон. Ему так часто приходилось просыпаться посреди ночи и подносить возлюбленному зелье «сна без сновидений» (2), что он вполне мог бы сделать это с завязанными глазами и связанными за спиной руками. Персиваль же, собрав остатки воли в кулаки, умудрился сесть. Одеяло сползло с плеч, и юноша рефлекторно придержал его пальцами. – Я… умоюсь… – через силу выдавливает он, ощущая, как горло больно дерёт от сухости. Крауч тут же напрягся, вскинув голову в его сторону и продолжая рыться в ящике. – Ты уверен, что дойдёшь сам? Может, я тебя провожу? – Н-нет-нет, – замахал головой Перси, стискивая ткань пододеяльника до побеления костяшек, – я смогу, я… я сам… Крауч недоверчиво хмурится, но не спорит. С третьей попытки онемевшие ноги, наконец, изволили подчиниться. Колени до сих пор дрожали, это было трудно не заметить даже в темноте… но Перси отмахнулся от повторного предложения Бартемиуса о сопровождении и юркнул в коридор. Поместье Крауча отличалось тем, что было возведено посреди дремучего елового леса, где даже животные ходили нечасто. Сам дом крепкий, из древесины тёмного дуба и в некоторых местах кирпичной кладки. Внутренне убранство – мрачное, в строгих чёрно-белых тонах, но Перси уже привык и даже стал ощущать некое подобие уюта. Пусть Бартемиус обитал здесь один на протяжении долгих лет, и пусть многие комнаты выглядели нежилыми и успели покрыться толстыми слоями пыли, этот дом излучал чувство странной безопасности. Хотя… не совсем «безопасности», а скорее «недоступности». Звери здесь не бродят, даже птицы поют крайне редко, добраться до поместья можно лишь с помощью метлы, трансгрессии или камина – непролазный бурелом не пустит простых людей. Не то чтобы Крауч не любил маглов… он не любит незваных гостей, а маглы, увы, часто становятся таковыми в виду своего нездорового любопытства. Ванная комната – Перси способен найти её на ощупь – совсем рядом со спальней, буквально чуть дальше по коридору, большая дверь с резьбой в виде лотоса. Освещение можно включить без палочки, стоит только щёлкнуть пальцами, что Перси и делает. Он жмурится, когда неживой белый свет заливает комнату и жжёт глазные яблоки, но вслепую шарит по раковине, силясь ухватиться за кран. Есть! Шум воды рассекает гробовую тишину поместья, и страх на секунду отступает. Будто если Перси не услышит скрежет шарнирных ножек гадкого насекомого под своими ногами и не ощутит голыми лодыжками колючие грубые волоски на лоснящемся хитине, то это будет значить, что их и не существует… их не существует! Кошмары не кусаются! Приоткрыл глаза, когда боль стала ослабевать, и взглянул на самого себя в зеркало. Очки он забыл в спальне, потому пришлось чутка наклониться ближе и сощуриться. Бледный, отчего рыжие веснушки показались ещё ярче, с испариной на лбу и щеках, с расширенными от остаточного адреналина зрачками и взлохмаченными рыжими кудрями, что делали его похожим на выбравшегося из помойки котёнка. Ледяная вода обжигает кожу, приводя в чувства. Капли опадают на ночную рубашку, на шею, под ворот, на волосы, но это неважно. Перси вздрагивает, несколько раз улавливая краем глаза движение опасно близко с собой, но то – лишь его собственные закрученные локоны. Почему страх выбирает себе настолько мерзкие облики: кривые пасти с гнилыми зубами, культи мертвецов, пустые глазницы?… Может, потому, что чёрным, зачастую, бывает только что-то гадкое и мёртвое – потому Перси видит именно это «что-то» в извилистых тенях? Трудно сказать наверняка… он не изучал психологию – никогда не доходили руки до магловских наук, когда одних магических было четырнадцать (3), но в последнее время он всерьёз задумался над тем, чтобы прикупить себе пару книжек про… как же это называется… «ПТСР». «Посттравматическое стрессовое расстройство». Хоть он не сильно уверен в том, что это именно его случай – посттравматическое стрессовое расстройство возникает, в большинстве случаев, у солдат, переживших войну (4). Персиваль, конечно, какое-то время жил в период Первой Магической Войны… но тогда он был совсем ребёнком и сейчас почти не помнит, как это было. Помнит лишь, что сидел тихо и почти не выходил из дома. Тогда он и пристрастился к книгам – они тоже тихие, тоже сидят дома, не имея возможности выйти, и рассказывают много интересного, чего он не слышал от своих родных… Когда журчание стихло, а вместо ледяной воды к мокрому лицу прильнуло пушистое полотенце, Перси смог выдохнуть. Дрожь в коленях тоже затихла – теперь он стоял увереннее, без нужды опираться на края скользкой раковины. Повесив мягкую ткань обратно на полотенцесушитель, Перси снова склонился к раковине. Обычно он брезгует пить воду из-под крана… но сейчас, когда горло словно трещинами пошло от сухости, выбирать не приходится. Напившись такой же ледяной воды, какой умывался, он осмелился посмотреть себе под ноги – с тишиной вернулся и страх увидеть оборачивающееся вокруг лодыжек закоченевшие, покрытые трупными пятнами пальцы… но вместо лапищ хищной твари он обнаружил лишь то, что забыл надеть тапочки. Вернувшись в спальню, он смог разглядеть сидящего на собственной половине кровати Бартемиуса – тот крутил в пальцах флакон с зельем, сонно глядя в окно на сад, стелящийся у подножия поместья, и шуршащие там кусты голубики. Крауч как-то рассказывал, что его ныне покойная жена любила голубику, потому они и посадили десяток породистых кустов по всей придомовой территории, и даже после того, как жена погибла, и Крауч перестал за ними ухаживать, они умудрились выжить и исправно плодоносить каждый год… но все ягоды, в конце концов, опадали в землю – Крауч голубику не жаловал. Однако Перси смог таки урезонить возлюбленного, чтобы тот хотя бы время от времени приглашал садовника – жалко было бы потерять столько стойких и удивительно живучих растений… к тому же, ягоды вырастали крупными, приятно сладкими и сочными – непонятно, почему Краучу они не симпатизируют… – Сэр?... – подаёт голос Перси, но тут же прикусывает язык. Несмотря на то, что они уже три недели делят одну кровать, Персиваль по привычке продолжает обращаться к Бартемиусу «сэр», «мистер Крауч» или просто «Крауч». В контексте ситуации это звучит… странно. Мало того, что Крауч теперь даже не его начальник – его начальником с недавних пор стал Корнелиус Фадж, а Перси, занявший место его личного помощника, по статусу стал чуть ли не выше Крауча, – так они ещё и любовники, опять же, с недавних пор. И, если Бартемиус легко и непринуждённо перешёл с официального «мистера Уизли» на любовное «Перси», то вот для самого Перси задача перейти с «мистера Крауча» на «Барти» казалась просто невыполнимой… Однако Крауч позволяет и это – не поправляет, не заставляет называть себя по имени, а терпеливо ждёт, пока Персиваль привыкнет сам. И он старается привыкнуть, правда, но это сложнее, чем может показаться… – Да?... – Крауч оторвался от пейзажа за окном и взглянул на возлюбленного, что уже успел дойти до кровати и сесть на край, – Тебе стало лучше? – Немного… – неуверенно повёл плечами Перси. Дрожь в ногах прошла, но вот образы кошмаров всё ещё ютились на задворках сознания… – Уже хоть что-то. – Кивнул Бартемиус, мельком окинув Персиваля оценивающим взглядом, – Возьми. И тут же он услужливо протянул юноше гранёный флакон с укупоркой в виде спящей птичьей головы – у него много подобных ёмкостей «богатого» вида, в них удобно хранить зелья порционно. – Спасибо… – тихонько ответил Персиваль, аккуратно принимая флакон в руки. Зелье по цвету напоминало чернила – тёмно-пурпурное, блестящее на свету и отдающее синеватым градиентом у самой поверхности. Продолжительность сна зависит от количества принятого снадобья – это было выяснено Персивалем практическим методом, когда он выпил весь флакон и спокойный, как мертвец, проспал встречу с болгарским коллегой, а потом распевался перед Фаджем с придуманной на ходу историей, что камин по какой-то совершенно неизвестной причине отказывался отправлять его туда, куда надо. Бросив взгляд на настенные часы, Перси с трудом различил положение стрелок – полчетвёртого ночи. Завтра выходной, но вставать позже двенадцати ему бы не хотелось… значит, хватит две трети флакона, чтобы проснуться к обеду. На глаз отмерил нужное количество – пятая зазубринка на одной из граней, ставшая следствием пользования, – и прильнул губами к горлышку. Вкус – лаванда, набор горьковатых трав, как для алкогольной настойки, и едва ощутимая сладость. Отнял от губ, проверил – выпил почти столько, сколько надо. Будучи в боевом расположении духа, он бы точно вымерял по капельке, чтобы доза сошлась идеально… но сейчас даже прожжённый перфекционист внутри его души ощущал, что сил на такие фокусы ему попросту не хватит. Парой минут больше или парой минут меньше – разница невелика. Эффект накрыл почти мгновенно – тревога, копошащаяся за грудиной, отошла на второй план, сдав пост наседающей, как тяжёлое облако, сонливости. Крауч сам забрал флакон с остатками зелья из руки Перси, когда последний, внезапно обессилев, едва не пролил снадобье на простыню. – Ложись. – Приказал Крауч совершенно не приказным тоном, поднимаясь с кровати. Перси лениво проводил его затуманенным дремотой взглядом. Дома «мистер Каменное Сердце» вёл себя сильно иначе, чем в Министерстве: мягче, заботливее, непривычно ласковее, и даже заставить Перси подчиняться своим привычно строгим голосом был просто не в силах… Но Персиваль всё равно повиновался – забрался на свою половину постели, поджав ноги под себя, и улёгся набок, чтобы наблюдать, как Бартемиус укладывает флакон обратно в тумбочку у окна. Когда ящичек с глухим шкрябаньем старой древесины закрылся, а Крауч вернулся к спальному месту, Перси позволил себе прикрыть глаза. Буквально на минутку. Как он и ожидал, матрас прогнулся под весом возлюбленного и даже коротко взвыл, но тут же притих, стоило Бартемиусу устроиться удобнее среди взбитых подушек и пышного пухового одеяла. По прошествии пары мгновений теплые руки нежно обхватили Перси вокруг талии, и тот, с радостью приняв приглашение, прижался к широкой груди, скрытой за ночной рубашкой. Крауч прильнул к нему ответно, уткнувшись носом во взлохмаченные рыжие кудри и тяжело вздохнув. Выждав с полминуты и с трудом разлепив ставшими невыносимо тяжёлыми веки, Перси глянул на лицо партнёра – судя по разгладившимся морщинкам между бровей, тот уже возвратился в царство Морфея, куда и самому Персивалю стоило бы уже отправиться, боле не страшась лапищ теневых гадких тварей… Но перед этим он рефлекторно бросил взгляд на люстру. Остатки сгоревших свечей теперь напоминали подтаявший ванильный пудинг – довольно необычное сравнение для того, что Перси изначально воспринял как жирные капли гноя из пасти зубастого осьминога… кстати, того, что Перси принял за вспоротый морепродукт, больше не было. Вместо него по потолку струилась лишь тень самой люстры, что в свете луны формилась в замысловатый узор, походящий на японский жёлтый ликорис – такой цветок с тонкими закрученными внутрь лепестками и торчащими снизу вверх закруглёнными тычинками… – Кого-то ищешь?... Юноша аж вздрогнул, снова услышав над собой знакомый хриплый голос. Осознав вопрос, тут же отрицательно замахал головой, оторвав голову от подушки: – Нет-нет, просто смотрю, чтобы… чтобы… Он так и не успел придумать оправдание – мысли понеслись врассыпную, когда Перси ощутил губы, сомкнувшиеся на шее в области нервно бьющейся жилки. Следом последовали и клыки, легонько впившиеся в кожу. Персиваль не рискнул сопротивляться… да и не то чтобы имел такое желание. Когда напоминанием о страстном жесте остался лишь жаркий мокрый след, близкий хриплый голос вновь развеял тишину: – Кошмары не кусаются, Перси. А я – кусаюсь. Это единственное, что должно беспокоить тебя по ночам. Слышишь? Дыхание перехватило на незаметное мгновенье, но и этого было достаточно, чтобы сердце зашлось в галопе – уже не от страха, а от прилива нежданной радости. – Да… – пауза на выдох и пауза на вдох, и одно-единственное слово после, – Бартемиус… Имя, сорвавшееся с губ, далось Персивалю очень тяжело – едва ли не как репейник, царапающий гортань. Не от отвращения – вовсе нет – а от жгучего стыда… но прогресс, стоит признать, неплохой. Крауч одобрительно хмыкнул, и даже в темноте Персиваль смог разглядеть, как уголок его рта самопроизвольно дёрнулся вверх. Ощущая кровь, предательски приливающую к щекам, Перси уткнулся лбом в грудь перед собой, невольно сжав тонкую ткань чужой ночнушки в пальцах. Веки слипались, а тьма – уже не хищная и голодная, а мягкая и ласковая – обступала кругом. Больше не было тех тварей, что скалили в ярости свои гнилые зубы. Вместо них – образы, отплясывающие театр теней на радость немноголюдной публики. Кажется, абрис утёнка мелькнул между ножек стоящего в углу кресла. Кошачий хвост игриво юркнул под кровать, почти задев юношескую лодыжку, а на люстре расселись, беззвучно чирикая, синицы, рождённые в тенях канделябров… И последнее, что Перси разглядел в теряющем чёткость мире – заскочившую на постель маленькую ласку (5), и одинокий луч летнего солнца, тихо ступивший в тёмную спальню…