Ещё днём – в порыве какой-то неестественной для себя отчаянной смелости – я сообщил Персивалю, что хочу серьёзно с ним поговорить, и настойчиво попросил остаться после работы. Стоило мальчишке услышать от меня фразу, какую я обычно говорил лишь нашкодившим сотрудникам, как его глаза испуганно округлились, а брови подскочили до линии волос, от чего он ещё больше стал походить на растерянного щенка. «Д-да, сэр…» – ответил он мне, нервно теребя душку собственных очков...

"В последнее время мистер Крауч ведёт себя странно. Я не имею права так говорить и не смею обвинять его в неадекватности, но с каждым днём сомнения терзают меня всё яростнее, и я не в силах им противостоять..." ИЛИ Перси замечает, что мистер Крауч начал вести себя неестественно для самого себя, и подозревает, что в кресле начальника восседает вовсе не начальник...

Затаив дыхание, братья вывели последние руны и прошептали последние заклятья, взмахнув палочками. Их сердца радостно подскочили, когда болотно-зелёное жалкого вида перо поднялось в воздух и, обмакнувшись острым кончиком в чернильницу, стало мучительно медленно выцарапывать слова… но бьющийся мешочек мышц тут же ухнул в брюшину, когда перо безжизненно легло на стол, а на полотне пергамента проявилась размашистая надпись: «Дом Бартемиуса Крауча».

«Галлюцинации – говорил Крауч, – лишь ошибка восприятия воспалённым мозгом информации извне, они не кусаются». Перси искренне хочет ему верить, но с каждым повторением кошмарных ночей ему всё труднее отличить собственные фантазии от реальности – в частности, щупальцеподобные отростки той тени, что живёт на люстре, кажутся особенно реальными…