Однажды на Петроградке...

Ярослав не любил навещать сестру, не потому что у него были с ней проблемы, нет, совсем наоборот. Большую часть неудобств доставляло само место жительства. Дом старого фонда с витражами в парадной и двором-колодцем, в паре километров от исторического центра, хоть в рекламный буклет дорогим гостям Северной столицы вписывай. Правда, о многом придется умолчать: от загазованного, шуршащего день и ночь, проспекта и невозможности припарковать машину, до слабого напора воды. Бары на первом этаже, незаконные хостелы, Нева под боком, грибок… список минусов был длинный. И коммуналка, как вишенка на торте из неудобств. Нелюбовь к коммуналкам у Ярослава была, в прямом смысле, в крови — после революции зажиточной семье, обладающей небольшой шестикомнатной квартиркой пришлось сильно потесниться. Калинины повздыхали, поворчали, но не съехали — было не куда. Так и жили, поколение за поколением, в вечной очереди на переселение. Лишь в девяностые, уже после рождения Ярослава, их семья смогла приобрести личное жильё, и то — в области. Единственной ложкой мёда в бочке с дёгтем были (и есть) адекватные и относительно спокойные соседи. Это был тот редкий случай, когда коммуналка становилась той самой идеалистичной коммуной, второй семьёй. В ней многие знали друг друга если не всю, как Ярослав, то бо́льшую часть жизни, а новых людей неохотно, но принимали с условием, что те ведут себя нормально и уважают личные границы соседей. Не лезть в душу и на чужие полки с продуктами, вот, два слона, на которых держалось спокойствие жильцов. Третий, самый неустойчивый, слон был расписанием уборки, но и тут им удавалось избегать серьёзных конфликтов. Конечно, не всегда было так хорошо, особенно для Ярослава, особенно в детстве, а для его подруги — совсем плохо. Но детство он пережил, а подругу пора забыть, ведь больше двадцати лет прошло, и вообще, произошедшее не его вина, как говорит психолог. Он, вообще, много говорит, особенно, про избегание мест, с которыми связаны травматические события… Но так получилось: внезапная командировка на месяц и некоторое количество продуктов, из-за которых держать холодильник включённым бессмысленно, и Чуня, его кот, способный в одиночестве уничтожить квартиру за два дня — и вот он на пороге родной коммуналки, считает звонки. Заявляться без приглашения Ярослав тоже не любил, как раз из-за подобного: у прибежавшей открывать двойняшки подозрительно блестели глаза. — Пьёшь? — вместо приветствия нахмурился он. — Пьём! Всё с ней ясно было. Мужчина поставил переноску в тамбур и протянул руку, чтобы передать пакет, развернуться и уйти, но был схвачен и затянут внутрь. Он только и успел крикнуть «Здрасте, Мин-Тольевна!», вышедшей на звонок соседке по прихожей, как оказался в накуренной, переполненной студентами комнате. В нос ударил сладковатый запах кальяна, смешанный с горьким запахом убежавшего кофе, тихая музыка перекрывалась болтовнёй, звоном бутылок и кружек. Дверь захлопнулась. Спасения не было. — Ребят, все, знакомьтесь, Ярослав, мой брат, — проорала сестра так, что слышно было, наверное, даже на другом конце проспекта, и ушла разбирать продукты. Вот же… и знала ведь, что чисто из принципа после такого представления он задержится. Каждая группка зазывала к себе, везде были люди, Ярослав и не догадывался, что в их комнатушку можно напихать столько. Они сидели на диванах, подушках, на голом паркете, и ему не представлялось, как можно продраться на «кухню» к сестре через лес этих, в сигаретной мути кажущихся серыми рук, тянущихся к нему, хватающих за штанины, с длинными молочно-белыми ногтями мертвецов и разбухшими запястьями утопленниц, их изъеденными рыбами лицам, а после слизанными до самых костей мягкими водами Невы, его ладони наполняются янтарной водой, и карие глаза открыва… стоп. Усилием воли Ярослав поднял голову и осмотрелся. Он оказался в двух шагах от «кухни» — стол, мини холодильник, электроплитка со следами кофейной гущи, эмалированный чайничек. На выцветших обоях, вокруг погнутого гвоздя, чёрный кружок от сожжённого кипятильника — его, тогда ещё маленького Яшеньки, рук дело. Вот и вся «кухня». Слева, от основного пространства, её огораживал шкаф, создавая иллюзию защищённости в детстве, и личного пространства в подростковом возрасте. И сейчас ему как никогда хотелось спрятаться под стол, не видеть, не слышать… С подоконника на него смотрели обеспокоенные голубые глаза. Сестра склонила голову к плечу в немом вопросе. Да, я в порядке, улыбнулся он ей в ответ. Пока, в порядке. Ярослав двинулся к окну, и сестра понятливо потянулась к форточке, чтобы впустить свежий воздух. Он вскарабкался к ней, не заботясь, что может случайно свалить растения. Вдох морозного воздуха был подобен глотку пресной воды после соленого моря. Хорошо. Тёплая ладонь провела по плечу вверх, чуть помассировала шею, накрутила на палец прядь, невесомо коснулась скулы и успокоилась на макушке. Я здесь, я рядом, будто говорила сестра, тебе станет лучше. Он поймал её руку, выпутал из длинных волос, прижал к губам. Та пахла дешёвыми сигаретами, талой водой и хозяйственным мылом, но теперь Ярослав мог отличить реальность от наваждения. «Спасибо», — поцеловал он пальцы. Избегание мест, связанных с травматическим опытом… для него большая часть Петербурга была такой. Что-то, или кто-то, там, под тоннами мутной, рыжей воды сидело на дне и не давало спокойно жить Ярославу. Оно, она, заставляла мучиться от образов, и питала всю ту бытовую хтонь старого фонда, про которую ходят глупые мемчики в интернете. Или же это было связано именно с их домом. Он не знал, и копаться в этом отказывался, своя психика дороже. Момент нарушил гогот: — У ваших предков совсем фантазии не было, а, Ярослава-а? — прямо под ними, на полу, сидела неформального вида девушка в компании таких же молодых людей. Ярослав не знал, чему больше удивился — тому, как он мог не заметить их в метре от себя, или тому, что сестра наконец начала не только спаивать студентов, но и накуривать. Будто в подтверждение его мыслей, девушка опять глупо захихикала, пока не подавилась слюной и не закашлялась, чем вызвала смех друзей. Подросток рядом, кстати, единственный прилично выглядевший, хотел постучать подругу по спине, но промазал, и та получила звонкий подзатыльник. На обиженное шипение девушки лишь невозмутимо поправил ботанские очки. Ярослав всмотрелся в его лицо и с удивлением узнал в нем Артёма из квартиры этажом выше. Тёму он знал плохо, тот остался в воспоминаниях как пятилетний малыш, каждый раз возвращаясь с прогулки стучащий палкой по прутьям перил. А вот его мать… Полина Андреевна (для тебя просто Полинка, заяц, всегда подмигивала она) была обычной девушкой. Умной, но не отличницей, иногда весёлой, иногда грустной, всё как у всех. Часто её с подругами можно было наблюдать во дворе с кульками семечек. Иногда, она отводила Ярослава и Ярославу на плавание в «Петроградец», где могла пропасть на все выходные в секциях. В их с сестрой детстве Полина Андреевна оставалась очередной соседкой, слишком взрослой, чтобы играть с ними, да и у той была компания из таких же «взрослых», и пересекались они только по просьбе матерей. А потом мальчик подрос и по уши влюбился, так, как умеют только подростки, и даже внушительную разницу в восемь лет он проблемой не считал. Чего только Ярослав не делал, чтобы привлечь её внимание. В основном — стыдное и неадекватное; о многом он и вспоминать не хотел. Например, когда пытался угрожать парню (а после и мужу) девушки. Тот был из приезжих и угроз не понимал, поэтому Ярослав был закономерно раскатан по красивейшей мозаичной плитке их парадной. С того дня нос у него так и остался чуть кривой. А Полина Андреевна, между тем, начала медленно сходить с ума. Всё кончилось тем, что она разродилась Тёмой прямо на их лестничной клетке. С тех пор Ярослав укрепился в решении не подвергать ни одну женщину пыткам под названием «счастье материнства». Раздутое тело Полинки выловят в Неве через месяц после рождения сына, официально — суицид. Что, конечно, было отчасти правдой. Но только отчасти. Ярослав тряхнул головой, отгоняя плохие воспоминания и поймал настороженный взгляд пацана. Улыбнулся ему и повернулся к сестре: — Слав, ты теперь не только своих студентов накуриваешь, но и детей? Ты знаешь, что это уголовка? — Эй, — возмутилась та и ткнула брата локтём в бок, — во-первых, в этой комнате ни грамма запрещенки, а во-вторых это вообще не мои студенты. — Тебе их подкинули? — Иронично выгнул бровь Ярослав. Нет, понятно было, что с её факультета никто на подобную вечеринку не пришел. Лично ему казалось сюром, если бы он вдруг обнаружил себя с банкой «Балтики» на квартире у, например, экономички Ксении Матвеевной. Но то Ксения Матвеевна, тогда ещё молодая (да и сейчас довольно бодрая), но будто специально старящая себя, закрытая на все пуговицы, с вечным воротником-стойкой и строгой юбкой в пол. Другое дело сестра — татушки, легкомысленные платья, разноцветные короткие волосы, а про количество непредназначенных природой отверстий в её теле он нашутил на сборник, весом в полное собрание сочинений Пушкина. И улыбка, такая ясная… Слава была объективно не красивой, далёкой от стандартов красоты, но компенсировала это яркой харизмой, подвижной мимикой и искренней, обычно ни на миг не угасающей, улыбкой. Таким образом, где Ярослав был «кривоносым хромым уродом», там двойняшка была «девушкой с изюминкой». Если прибавить ещё и неподдельное желание действительно выучить своих студентов, а не просто отработать часы, становилось понятно, почему к молодой преподавательнице так тянулись. — Честно говорю, моих здесь нет, просто предоставляю помещение читательскому клубу. — Ну-ну. И что там написано на дне бутылки? — Что тебе тоже не помешало бы выпить, — Слава поиграла бровями и сунула ему в руки розовую кружку с чёрными котятами. Ярослав не смог вспомнить, была ли это кружка сестры или же кого-то из соседей по коммуналке, и почему это было так важно. Настойка, а в кружке была именно она, приятно согрела внутренности, закружила голову, как чистый воздух в лесу по весне, и Ярослав мысленно послал всё и всех. Ничего страшного, вызовет такси. А платить заставит сестру. В конце концов, ему ведь нужно расширять круг общения, социализироваться, и разношерстная компания из студентов отлично подходила для этой цели. Он спрыгнул с подоконника и всё-таки опрокинул горшок с хлорофитумом. Сидящая прямо на траектории полёта та девушка-неформалка попыталась поймать растение, но не преуспела, и часть земли просыпалась ей на голову. «Вот и закончилась моя очередная попытка в осознанную социализацию» — отрешённо подумал Ярослав. Опомнившись, брат с сестрой кинулись к пострадавшей — одна осмотреть, а другой с извинениями. На что девушка только отмахнулась: — Моя головушка и не такое выносила, — она попыталась встать, но ноги явно не слушались, и девушка бы упала, если бы Слава не подхватила её за талию. — Оп! Этому столику больше не наливать. Я кстати Олеся из Первого меда, будем знакомы. — Будем, — улыбнулся Ярослав и пожал протянутую руку, пока сестра осматривала голову девушки. Та смешно фыркала каждый раз, когда прядки волос падали ей на лицо, что делало её поразительно похожей на маленького ёжика. — Так. Ты вся в земле, но вроде крови нет. Идём, Олеся Первомед, умоемся и приложим холодное. Ясь, — сестра подмигнула, — за главного. Развлекайся. Он пожал плечами и отпил ещё настойки. Развлекаться так развлекаться. Ярослав бесцеремонно сел на место Олеси в круг молодежи, ожидая, что после того, как он свалил горшок на голову их подруги будут против общения, но те, наоборот, были достаточно дружелюбны. Сразу завязался разговор об учёбе. Как оказалось, Тёма хотел стать реставратором. — Ты ведь в Академию собираешься поступать? — Артём кивнул. — И, наверное, ходил на разведку, день открытых дверей всё такое? — опять кивок. — А там на Ваське ты не замечал ничего необычного? — сощурился Ярослав. Подросток напрягся, быстро метнул взгляд в сторону, потом прямо посмотрел в глаза. — Нет, — и головой помотал. Врёт. Волоски на шее зашевелились, будто она стоит там, за спиной и дует ему в затылок, чтобы он, как в детстве, рассмеялся. И если закрыть глаза, уши, можно почувствовать запах её дыхания — перепревший в цветочном горшке торф, с явным душком плесени и старой тряпки. Подойдёшь ближе — и от неё разлетится рой грибных мошек, открывая серое, нежно улыбающееся лицо мёртвой девочки с карими глазами. Ярослав мысленно приказал себе расслабиться, хотя внутри все трясло от подступающей паники. Сколько же их, таких?... Видит ли пацан то же, что и он, или у его страха совсем другое лицо? Лицо его матери? — Вот и хорошо, — все силы ушли на то, чтобы придать голосу твердости, — но всё же ночью не советую там гулять. И что бы ты не увидел, услышал и не почувствовал, помни — детей она обычно не трогает. — Обычно? — нахмурился Тёма. Радовало, что он воспринял всерьёз. Ярослав кивнул. — Исключения были. В сердце заколола застарелая рана и мужчина поморщился, потёр пальцами грудь, прогоняя фантомные ощущения. — Жила тут одна девочка… На голову опустилась ладонь и взлохматила волосы, обрывая его на полуслове — это Слава с Олесей вернулись из ванной, два цветастых вихря. Атмосфера тоски и безнадёжности рассыпалась, комната загудела в приветствии, кто-то расчехлил гитару и фальшиво затянул Цоя — и каждый тут же решил высказаться, в основном, нецензурно. Момент рассказать о маленькой девочке Алёне, которая услышала голос в водостоке и, словно за гамельнским крысоловом, ушла в темноту, был упущен. Ярослав облегченно улыбнулся. Это было к лучшему, поминать мертвецов на ночь глядя, особенно в этом месте, совсем не хотелось, и хоть он не собирался оставаться здесь до утра, в доме всё ещё жили сестра и Артём. Он поймал взгляд Славы, обращённый к нему через всю комнату. В голубых глазах отражалось ничего, кроме искреннего сожаления и горечи. Мужчина в ответ покачал головой: ничего страшного, я в порядке, уже двадцать лет прошло, всё давно отболело. Сестра кивнула, и фиолетовая чёлка упала ей на глаза. Вечеринка набирала обороты, студенты стали вести себя шумнее, гитара зазвучала бойче и было лишь вопросом времени, когда соседи по коммуналке свернут их посиделку. Около двенадцати в дверь постучали. Слава подняла Ярослава с пола: — Если это Амина Анатольевна, разговаривать будешь ты. Мужчина попытался воспротивиться, но выпитый алкоголь ударил в голову и пока Ярослав пытался собраться с мыслями, его уже приволокли к входу. Сестра отперла дверь. За ней стояла пожилая женщина, крупная, в цветастом халате и с плешивой шалью на плечах. — Мин-Тольевна, здравствуйте! Как вы? Как дядя Саша? Как здоровье? Старшая по коммуналке поначалу выглядела сердито, но её лицо чуть смягчилось, когда она узнала Ярослава. — Ох, Славик, а я думала, мне показалось! Да как мне быть — всё так же, что мне, старой, будет. И Саша тоже в порядке, вон, опять пить бросил недавно, теперь мается, — она махнула рукой в сторону своей комнаты. — Но ты мне зубы не заговаривай, давайте, закругляйтесь помаленьку. — Конечно, конечно, досидим только до двенадцати, и отправим студентиков по домам. — А ты? Здесь останешься? — она внимательно посмотрела на него выцветшими глазами. — Нет, поеду, пока мосты не развели. Вы же знаете, мне тут… неуютно. Взгляд Амины Анатольевны остекленел, стал совсем похож на рыбий. — Знаю, как не знать, — прошептала она. Потом проморгалась и чуть бодрее добавила: — Ну ты если надумаешь, заходи на чай, у меня как раз внучка учится торты печь, такой медовик привезла! А то Ярослава бегает от меня, всё работой отговаривается, хоть с тобой поболтаю. Ярослав заверил её, что обязательно как-нибудь заглянет и, пожелав спокойной ночи, закрыл дверь. Сестра стояла сбоку, прислонившись к стене, и слушала их разговор. Мужчина недоуменно посмотрел на неё. — Разве у Мин-Тольевны была внучка? Слава медленно покачала головой. По спине поползли мурашки. Ярослав содрогнулся. — Пусть это будет деменция, — с мольбой посмотрел он. Сестра на это лишь пожала плечами, а потом взяла его за руку, даря немного тепла. Страх чуть отступил. — Ясь, оставайся-ка ты на ночь здесь, мне спокойней будет. Кровать большая, поместимся, ты главное не храпи, — она светло улыбнулась и Ярослав вдруг понял, в каком же напряжении был всё это время. Как с головной болью — понимаешь, насколько она была сильной, только когда примешь таблетку. — Когда это я храпел, — заворчал мужчина. Сестра приняла этот ответ за утвердительный. Слава хлопнула в ладоши и зычным голосом объявила комнате: — Народ, двенадцать часов, карета превращается в тыкву, а через полчаса закрывается метро. Если вы не хотите нарваться на мстительный дух нашей коммуналки, советую начать собираться прямо сейчас. Студенты рассмеялись, а сидевший у подоконника Артём вздрогнул и первый подскочил на ноги, потянув за собою Олесю. За ними последовали и другие. Слава периодически подгоняла перепившую молодёжь: — Подъём, через час Троицкий разведут и останетесь здесь куковать, а утром ваши кости найдут обглоданными на дне Карповки. Очередная волна смеха прокатилась по комнате. Ярославу смешно не было.

***

Ярослав проснулся от шума. Это был тот мерзкий час, когда ночь уже закончилась, а утро ещё не наступило. Лязгнул ржавый крючок, мягко зазвенела снимаемая цепочка. Повернулся ключ, щёлкнул замок — раз, второй. — Слав? — он приподнялся на локте. Свет с улицы не просачивался сквозь тяжелые портьеры, но и без него Ярослав понял, что постель пуста. Со вздохом он встал и последовал в темноту за сестрой. Та, скорее всего ушла на кухню или в постирочную курить. Мужчина не взял с собой телефон — ни к чему, он и так знал каждый уголок коммуналки и прекрасно ориентировался на ощупь. Выйти из комнаты, пересечь прихожую по диагонали, пройдя мимо третьей и четвёртой комнаты, завернуть направо в коридор, пригнуть голову, чтобы не удариться об антресоль и идти прямо до конца, туда, где над кухонной дверью горела сигнальная лампа. В детстве он боялся её, ему казалось, что это красный глаз огромного чудовища насмешливо наблюдает за ним, оставляя на коже липкое ощущение непрошеного внимания. Сейчас глаз снова горел. И будто ждал. Носок за что-то зацепился. Мир качнулся. Он не успел ухватиться за стену и растянулся посреди коридора. Лампочка злорадно мигнула. Ярослав попытался встать и зашипел от боли в колене. Ноги коснулось что-то гладкое и шерстистое, в голень ткнулся холодный мокрый нос. — Чуня? — он пошарил рукой в темноте и нащупал кошачий бок, погладил и подхватил животное на руки. То было слишком легким для его упитанного кота. — Багира? Ты ли это, засранка? — прошептал ей между ушами Ярослав и поморщился — от неё разило мусором. — Ты чего бродишь, Мин-Тольевна обыщется тебя утром. Он с кошкой на руках добрался до кухни, но и там сестры не оказалось. Рыжий свет уличных фонарей заливал кухню и ему стало чуть спокойней, несмотря на причудливую игру теней на стенах. Он решил не заострять на них внимание и, без труда обогнув плиты и урчащий холодильник, подошёл к двери в постирочную. Оттуда еле уловимо пахло сигаретным дымом. Слава сидела на подоконнике, закинув длинные ноги на ближайшую стиральную машину. Она переставила многочисленные растения на пол вокруг и поэтому Ярослав как ни хотел, не смог подойти к ней ближе. Маленькое помещение насквозь пропахло табаком и если бы не темнота, мужчина бы увидел плотную завесу, но сестра даже не открыла форточку. — Привет, — он запрыгнул на стиралку соседа из третьей, придержав Багиру одной рукой. Слава фыркнула: — Давно не виделись. — Кошмары? — Они самые, Ясь. Как только ты появляешься тут… Ярослав вскинулся. Кошка недовольно зашевелилась на руках. Какое же терпеливое животное, между делом отметил он. — Прости, Слав, ты же знаешь, я по своей воле ногой бы в этот дом не ступил бы. Сестра чиркнула колесиком зажигалки. — Да знаю я, успокойся, я не это имела в виду, — в темноте не видно было её лица, но по голосу было понятно, что она и вправду не держала зла на брата. — Ты всегда был его любимцем. Однажды оно призналось мне, что у тебя страх вкусный, представляешь. Слава хмыкнула, будто сама не поверила в сказанное. Да и Ярослав не хотел верить — чтобы это существо и общалось? Он покачал головой. — Никогда не думал, как вовремя ты переехал? Что ещё чуть-чуть — и всё, либо в дурку, либо как Алёна, не к ночи будь помянута, — сестра постучала по деревянной оконной раме три раза. Ярослав лихорадочно стиснул в объятиях кошку. — Ты считаешь, что меня просто… — Ага, отпустили. — Слава опять чиркнула зажигалкой, высекая сноп искр. — Ты не подумай, с твоим уходом мало что изменилось, ну может оно стало меньше выть в вентиляции, и только. Вещи как пропадали, так и пропадают, оно всё так же караулит в окнах по ночам, и мерещится всякое так же. Меня это уже почти не трогает, мы, можно сказать, подружились за столько лет. А вот Тёмка… —...Одинокий подросток с пьющей бабкой и отцом на вахтах, а потому уязвимей, — докончил за неё Ярослав. Силуэт на подоконнике кивнул. — Какое-то время я пыталась уговорить папашу переехать обратно в Махачкалу и сына забрать с собой, но сам понимаешь, где Питер, а где Махачкала. — Да и оно не отпустит, — сестра зажала сигарету губами и промычала согласие. Ярослав протянул свободную руку в немой просьбе и пачка перекочевала к нему. Он взял одну в зубы и, чуть подумав, заткнул за ухо вторую. Подождал, пока Слава затянется сама и нагнулся к огню зажигалки. — Ясь, а что это у тебя в руках? — Он вдохнул дым. Горло сразу же засаднило от крепости табака. — Это? — Ярослав умильно провел ладонью по спине кошки. — Багира, мусорный кусок кошатины, споткнулся об неё в коридоре, пока добирался до тебя. Что-то я о ней не подумал, надеюсь, они не будут сильно драться с Чуней. — Ммм… — Сестра затянулась. — Ясь, ты только не пугайся… Эффект от таких слов обычно бывает диаметрально противоположным, вот и сейчас Ярослав замер с сигаретой в зубах и кошкой на руках. — В общем, Багира умерла пару месяцев назад, — спокойно проговорила Слава, — от старости. Он медленно перевел взгляд вниз. То, что до этого момента казалось ему кошкой, посмотрело в ответ. Вдруг исчезло ощущение веса и гладкой шерсти, маленьких косточек позвоночника под пальцами, осталось только тепло, да и то, нездоровое, животные ведь должны быть намного теплее. Ярослав сглотнул. В руках он держал огромный комок клубящейся пыли и тьмы. А оно смотрело на него, изучало с интересом сытого хищника. Мужчину затрясло — и он просто разжал руки. Клубок шмякнулся об линолиум с хлюпающим звуком и, мрачно хихикая утёк куда-то под нестройный ряд стиралок. Ярослав часто задышал, пытался вдохнуть всё больше воздуха, но у него не получалось. В сердце закололо. Пол начал кружиться и ему подумалось, что тварь опять вернулась. Щёлкнул выключатель и над головой зажглась тёплым светом голая лампочка. Кто-то забрал сигарету из рук. Весь мир качался, как лодка в шторм. Ярослав почувствовал, что тонет, хотя бы потому, что звуки доносились до него как из под толщи воды. — Ясь, давай, руки лодочкой и дыши со мной, давай, мой хороший, раз — вдох, и держи, — Ярослав попытался сделать, что говорит голос, — молодец, а теперь медленно — выдох. Они начали вместе дышать. Перед глазами маячила фиолетовая чёлка и обеспокоенные глаза сестры. Постепенно мир перестал вращаться, только головная боль и боль в сердце иглой колола грудь. Когда кризис миновал, Слава порывисто обняла брата. — Чтоб я ещё раз тебе предложила остаться здесь на ночь. Ярослав согласно кивнул и сестра зарылась ладонью ему в мокрые волосы. — Чтоб я ещё раз согласился.