Крылья, что тяжелее неба

Первое, что почувствовал Дин, открывая глаза — тепло. Густое, тяжелое, разлитое по всему телу, от макушки до кончиков пальцев ног. Оно было таким непривычным после недели ледяной пустоты внутри, что на мгновение ему показалось — проклятие отступило, все закончилось, можно встать и жить дальше. Но реальность вернулась быстро и безжалостно. Вместе с ней пришло понимание: тепло не его. Оно идет извне. От руки, по-прежнему лежащей у него на груди. От тела, прижимающегося к его боку. От тихого, ровного дыхания, касающегося его виска. Кастиэль спал. Дин никогда не видел спящего ангела. Он вообще не был уверен, что ангелам это нужно. Но Кастиэль лежал рядом, прямо поверх одеяла, в своей измятой рубашке и брюках, и его грудь мерно вздымалась во сне. Лицо во сне теряло ту настороженную, изучающую напряженность, которая всегда в нем читалась. Становилось почти человеческим. Почти уязвимым. Дин смотрел на него и чувствовал, как в груди разрастается что-то большое, горячее, совершенно неуместное. Он попытался пошевелиться, и мир сразу же ответил протестом. Голова закружилась, кожа покрылась липким потом, а тот ледяной ком, что дремал внутри, пока Кастиэль касался его, тут же ожил, напомнив о себе острой, режущей болью. Дин зашипел сквозь зубы, зажмуриваясь. — Не двигайся, — голос Кастиэля был низким, сонным, но рука на груди Дина тут же сжалась крепче, усиливая поток тепла. Ангел открыл глаза — и в них не было той синей вспышки, что обычно. Была муть, усталость, человеческая, неправильная для небожителя. — Ты нуждаешься во мне. Слова прозвучали как констатация факта. Без смущения, без неловкости. Просто правда, которую невозможно отрицать. Дин хотел пошутить, хотел сказать что-то ехидное про «нуждаешься» и совместные ночевки, но язык не повернулся. Вместо этого он просто кивнул, чувствуя, как отступает боль, заглатываемая теплом, текущим из ладони Кастиэля. За дверью послышались шаги. Тяжелые, осторожные, крадущиеся. Сэм. Дин узнал бы походку брата из тысячи. Шаги замерли прямо у двери, и Дин представил, как Сэм стоит там, прижавшись лбом к холодному металлу, и слушает. Слушает, жив ли еще брат. Слушает, не нужно ли ворваться и спасать. Слушает и боится постучать. Кастиэль тоже повернул голову к двери. В его глазах мелькнуло что-то — то ли понимание, то ли раздражение. Но он ничего не сказал, только перевел взгляд обратно на Дина. — Твой брат не спал всю ночь, — тихо произнес ангел. — Он сидел в библиотеке и листал книги. Тысячи страниц. Искал то, чего не существует. Дин закрыл глаза. Перед внутренним взором встал Сэм — сгорбленный над старыми фолиантами, с красными глазами, с трясущимися руками, вцепившимися в очередной бесполезный гримуар. Боль за брата была острее физической. — Ему нужно поесть, — прошептал Дин. — Заставь его поесть. Кастиэль посмотрел на него с легким недоумением. Ангелы не понимали этой человеческой заботы о других в момент, когда сам находишься на грани. — Я не могу его заставить. Он не слушает меня. — Тогда Бобби. Скажи Бобби. Кастиэль кивнул, но с места не двинулся. Его рука по-прежнему лежала на груди Дина, и тепло не иссякало. Дин чувствовал, как с каждой минутой к нему возвращаются силы — крошечными порциями, но все же. Он мог пошевелить пальцами, мог повернуть голову без головокружения. Цена этого была где-то там, в глубине ангельских глаз, где синева становилась чуть бледнее, чуть тусклее. — Ты отдаешь слишком много, — тихо сказал Дин. Кастиэль посмотрел на него долгим, немигающим взглядом. — Это не твоя забота. — Это моя задница, если ты рухнешь без сил, а мне снова станет хреново. — Я не рухну. — А выглядишь так, будто уже. Кастиэль ничего не ответил, но руку не убрал. И Дин понял — спорить бесполезно. Ангел будет делать то, что считает нужным, даже ценой себя самого. Прямо как некоторые Винчестеры, которых Дин знал. За дверью шаги Сэма, наконец, двинулись дальше — медленно, нехотя, будто брата отрывали от поста силой. Дин выдохнул. Хоть какое-то облегчение. Оставшаяся часть дня превратилась в тягучую, бесконечную пытку под названием «привыкание». Дин быстро понял: каждое движение, каждое изменение позы, каждая попытка встать — все требует согласования с Кастиэлем. Потому что стоит ангелу убрать руку хоть на минуту, как холод внутри начинает подниматься с удвоенной силой, вымораживая легкие, сковывая горло, заставляя сердце биться неровными, паническими толчками. Кастиэль ходил за ним тенью. В ванную — стоял под дверью, прислонившись плечом к косяку, и Дин слышал его дыхание сквозь шум воды. К столу — садился рядом так близко, что их бедра соприкасались, и одна его рука постоянно лежала на плече или запястье Дина. Даже когда Дин просто сидел в кресле, пытаясь читать старый журнал, который нашел в тумбочке, Кастиэль устраивался на подлокотнике, и его пальцы перебирали волосы на затылке Дина, посылая в тело спасительные волны тепла. Это было странно. Это было неправильно. Это было… интимно. До скрежета зубов, до желания провалиться сквозь землю, до паники в глазах Сэма, который заходил проведать брата и застывал в дверях, видя эту картину. Первый такой визит случился ближе к вечеру. Сэм принес еду — тарелку горячего супа, от которого поднимался пар, и свежий хлеб, испеченный, кажется, самим Бобби в его допотопной духовке. Дин сидел в кресле, Кастиэль — на подлокотнике, и его пальцы, как нечто само собой разумеющееся, касались шеи Дина, поглаживая кожу у линии роста волос. Сэм вошел, увидел — и замер. Тарелка в его руках дрогнула, суп плеснул через край. Лицо брата на мгновение стало совершенно белым, потом залилось краской — то ли от смущения, то ли от гнева, то ли от чего-то среднего, чему Дин не мог подобрать названия. — Я… — Сэм сглотнул, переводя взгляд с руки Кастиэля на лицо Дина. — Я принес поесть. Дин дернулся, пытаясь отодвинуться от Кастиэля, сделать вид, что ничего особенного не происходит. Но ангел не позволил — его пальцы лишь чуть сильнее сжались на затылке, удерживая Дина на месте. И тепло хлынуло мощнее, напоминая, кто здесь главный в вопросах выживания. — Спасибо, Сэм, — голос Дина прозвучал хрипло. — Поставь на стол. Сэм поставил. Но не ушел. Он стоял посреди комнаты, огромный, неловкий, сжимая и разжимая кулаки, и смотрел. Смотрел на них так, будто видел впервые. — Тебе… тебе нужно, чтобы я что-то еще принес? — спросил он наконец. В голосе звучала такая отчаянная попытка быть полезным, что у Дина защемило сердце. — Нет, Сэм. Иди отдохни. Ты выглядишь хуже меня. — Ты не выглядишь, ты реально болен, — возразил Сэм, и в его голосе прорезалась знакомая упрямая нотка. — Сэм. — Я просто… — Сэм замолчал, снова уставившись на руку Кастиэля. — Это нормально? Что он все время… трогает тебя? Вопрос повис в воздухе тяжелым грузом. Дин почувствовал, как напряглись пальцы ангела на его затылке. Кастиэль молчал, глядя на Сэма своим немигающим, нечитаемым взглядом. — Это лечение, Сэм, — наконец выдохнул Дин. — Без этого я разваливаюсь. Ты хочешь, чтобы я развалился? — Нет, конечно нет! — Сэм почти выкрикнул это. — Но… ладно. Забудь. Я пойду. Если что — я в библиотеке. Он вышел быстро, почти выбежал, и дверь за ним захлопнулась с глухим стуком. Дин закрыл глаза. В висках стучало. Рядом Кастиэль молчал, но его молчание было красноречивее слов. — Он боится, — тихо сказал ангел. — Не за тебя. Нас. — Знаю. — Это причиняет тебе боль? Дин открыл глаза и посмотрел на Кастиэля. В синей глубине читалось искреннее недоумение. Ангел пытался понять человеческие чувства, как всегда — методично, но без доступа к главному. — Нет, Кас. Это не боль. Это просто… сложно. Кастиэль кивнул, будто действительно понял. И его пальцы снова начали медленный, успокаивающий массаж затылка Дина. Суп пришлось есть одной рукой. Вторую занимал Кастиэль — он держал Дина за запястье, и это было неудобно, но Дин быстро понял: попытка освободиться закончится приступом холода и слабости. Так что он приноровился, чертыхаясь про себя, зачерпывать ложкой суп левой рукой, проливая половину мимо рта. Кастиэль наблюдал за этим процессом с неподдельным интересом. — Твоя мелкая моторика страдает от проклятия, — констатировал он. — Моя мелкая моторика страдает от того, что ты держишь мою рабочую руку, — огрызнулся Дин. — Если я отпущу, ты не сможешь держать ложку вообще. — Спасибо, Кас, ты просто кладезь оптимизма. Но в голосе не было злости. Была усталая, почти ласковая покорность. Дин привыкал. К присутствию, к прикосновениям, к этой новой реальности, где его тело больше не принадлежало только ему. Позже пришел Бобби. Он постучал — коротко, резко, по-своему — и вошел, не дожидаясь ответа. В руках у него был какой-то сверток, завернутый в старую газету. — Вот, — буркнул он, протягивая сверток Дину. — Нашел в закромах. Грелка старая, еще моего отца. Резиновая, зараза, но целая. Воды горячей нальешь — хоть какое-то тепло. Дин взял сверток, чувствуя, как ком подступает к горлу. Грелка. Старая, допотопная, пахнущая пылью и резиной. Бобби рылся в своих запасах, искал, чем помочь, потому что больше ничего не мог. — Спасибо, Бобби. — Да ладно, — старый охотник махнул рукой и только тут заметил, как именно сидит Кастиэль — вплотную к Дину, с рукой на его плече. Бобби замер на секунду, его брови полезли вверх, но он быстро справился с лицом, вернув ему привычное ворчливое выражение. — Он тебя что, пасти теперь будет круглосуточно? — Вроде того, — Дин пожал плечами, стараясь, чтобы голос звучал безразлично. Бобби перевел взгляд на Кастиэля. Долгий, тяжелый, оценивающий взгляд старого охотника, который видел столько дерьма, что его уже ничем не пронять. — Смотри за ним, пернатый, — сказал Бобби тихо, но весомо. — Если что не так — я хоть на небеса полезу, а найду способ сделать тебе больно. Понял? Кастиэль встретил его взгляд без страха, без вызова, просто с тем спокойным достоинством, которое было ему свойственно. — Я понял, Бобби. Я не дам ему умереть. Бобби кивнул, будто именно этого ответа и ждал, и вышел, прикрыв за собой дверь. Дин смотрел ему вслед и думал о том, как странно устроен мир. Бобби, который всю жизнь не доверял сверхъестественному, сейчас фактически доверил Кастиэлю самое дорогое — его, Дина. И Кастиэль, ангел, создание небес, принял это доверие как должное. Ночь пришла незаметно. За окнами бункера, глубоко под землей, не было ни звезд, ни луны, только ровный гул генераторов и тишина, которая здесь, внизу, казалась абсолютной. Дин лежал на кровати, глядя в потолок, и пытался привыкнуть к тому, что Кастиэль лежит рядом. Не просто рядом — вплотную. Его рука на груди Дина, его бедро прижато к бедру, его дыхание касается щеки. Ангел не спал — в темноте его глаза светились слабым синим, и Дин знал, что Кастиэль смотрит на него. — Ты можешь отвернуться, — прошептал Дин. — Я не сбегу. — Я знаю. Но если я уберу руку, ты начнешь замерзать во сне. Я чувствую твой ритм. Знаю, когда нужно усилить поток. — Ты следишь за мной, как за подопытным. — Я слежу за тобой, потому что ты важен. Дин замолчал. Слово «важен» эхом отдавалось в голове, обрастая новыми смыслами. Для Кастиэля «важен» могло означать многое. Слишком многое. В коридоре послышались шаги. Тихие, крадущиеся. Сэм. Дин узнал бы их из тысячи. Шаги замерли у двери, и Дин представил, как брат стоит там, прислушиваясь, пытаясь понять, все ли в порядке. Сэм боялся. Боялся этой новой близости, боялся за брата, боялся того, что не мог контролировать. Шаги двинулись дальше, стихая в глубине коридора. Дин выдохнул. — Он не перестанет бояться, — тихо сказал Кастиэль. — Я вижу это. Его страх въелся в него, как проклятие. — Он справится. Сэм справляется со всем. — А ты? Дин повернул голову, встречаясь с сияющим в темноте взглядом. — Я тоже справлюсь. У меня теперь есть ты, помнишь? Кастиэль ничего не ответил. Но его рука на груди Дина чуть сместилась, и Дин почувствовал, как пальцы ангела сжимаются в кулак, прижимаясь к его сердцу. Будто Кастиэль пытался удержать это сердце в груди силой своей воли. В темноте было тепло. Впервые за долгое время Дину было по-настоящему тепло. И это тепло исходило от существа, которое когда-то было для него просто инструментом, просто оружием, просто непонятным пришельцем из другого мира. А теперь стало чем-то большим. Чем-то, чему Дин боялся дать имя. Где-то в бункере, в своей мастерской, Бобби сидел перед столом и смотрел на фотографию. На ней были Джон, Мэри, маленький Дин на руках у отца. Бобби смотрел и думал о том, что жизнь — странная штука. Что иногда спасение приходит оттуда, откуда не ждешь. И что самое страшное — не проклятие, не монстры, не смерть. Самое страшное — смотреть, как твой ребенок борется за жизнь, и понимать, что ты бессилен. В библиотеке Сэм сидел над раскрытой книгой и не видел ни строчки. Перед глазами стояла картина: рука Кастиэля на затылке Дина, их близость, их странное, пугающее единство. Сэм пытался убедить себя, что это просто лечение. Но где-то глубоко внутри, там, где он прятал свои самые темные страхи, зарождалось понимание: это не просто лечение. Это что-то другое. И это другое пугало его сильнее любого проклятия. А в маленькой комнате с бежевыми стенами Дин Винчестер наконец-то провалился в сон. Теплый, спокойный, без кошмаров. И во сне ему казалось, что он парит в небе, окруженный черными, огромными крыльями, которые укрывают его от всего мира.