Крылья, что тяжелее неба

Время в бункере текло иначе, чем наверху. Дин понял это на третий или четвертый день — он уже сбился со счета. Здесь, глубоко под землей, не было ни солнечного света, ни смены дня и ночи, только ровный, никогда не прекращающийся гул генераторов и тусклый желтоватый свет ламп, горевших круглосуточно. Это создавало странное ощущение вневременности, будто они застряли в липкой, тягучей бесконечности, где нет ни прошлого, ни будущего, только бесконечное, длящееся настоящее. Дин лежал на кровати в комнате с бежевыми стенами и смотрел в потолок. Он делал это уже много часов подряд — просто лежал и смотрел, потому что сил не было даже на то, чтобы повернуться на бок. Холод внутри никуда не делся, он стал постоянным фоном, привычным спутником, но теперь, когда Кастиэль был рядом, он не разрастался, не пожирал его заживо, а просто существовал, застыв на одной отметке, как термометр в морозный день. Кастиэль сидел в кресле, которое притащил откуда-то из глубин бункера — старое, кожаное, продавленное, но удивительно удобное. Он сидел в нем часами, не двигаясь, не меняя позы, только иногда его рука протягивалась к Дину, ложилась на его грудь, на плечо, на лоб, и тогда тепло разливалось по телу, прогоняя ледяную оцепенелость. Ангел не спал. Ангел вообще не нуждался в отдыхе, и это пугало Дина больше всего — осознание того, что Кастиэль тратит на него каждую секунду своего бесконечного существования, не отвлекаясь ни на что другое. На третий день — или это был четвертый? — Дин впервые попытался встать сам. Ему отчаянно захотелось в душ, смыть с себя липкую, противную слабость, ощущение собственной никчемности. Он сел на кровати, свесив ноги, и комната тут же поплыла перед глазами, стены накренились, пол ушел куда-то в сторону. Кастиэль оказался рядом раньше, чем Дин успел упасть. Его руки обхватили Дина за плечи, прижимая к себе, удерживая в вертикальном положении. — Куда ты собрался? — голос ангела звучал ровно, но в синеве его глаз мелькнуло что-то похожее на испуг. — В душ, — выдохнул Дин, цепляясь за его тренч побелевшими пальцами. — Я воняю, Кас. Я сам себе противен. Кастиэль посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. А потом, не говоря ни слова, подхватил Дина на руки — легко, будто тот ничего не весил, и понес в ванную, которая была через стенку. Дин хотел возмутиться. Хотел сказать, что он не инвалид, что сам справится, что это унизительно. Но язык не повернулся. Потому что в объятиях Кастиэля было тепло. Потому что так близко он чувствовал запах озона и дождя, которым всегда пахло от ангела. Потому что руки, держащие его, были сильными и надежными, и Дин вдруг поймал себя на мысли, что не помнит, когда в последний раз кто-то нес его вот так — бережно, осторожно, будто величайшую драгоценность. В ванной Кастиэль опустил его на край ванны, включил воду, регулируя температуру, и вопросительно посмотрел на Дина. — Дальше я сам, — твердо сказал Дин. — Я не настолько беспомощный. Кастиэль кивнул и вышел, закрыв за собой дверь. Но Дин знал — он стоит там, за дверью, ждет. Готовый ворваться в любую секунду, если что-то пойдет не так. Дина трясло, пока он раздевался. Пальцы не слушались, пуговицы не поддавались, и в какой-то момент он со злостью дернул рубашку, едва не порвав ткань. Но он справился. Он залез в горячую воду и стоял под тугими струями, чувствуя, как тепло проникает в кожу, смывает не только грязь, но и часть той ледяной тяжести, что поселилась внутри. Вода стекала по лицу, смешиваясь с чем-то влажным на щеках. Дин не плакал. Он просто не заметил, как это случилось. Когда он вышел, закутанный в огромное махровое полотенце, которое Кастиэль предусмотрительно оставил на сушилке, ангел ждал его в коридоре. Он молча подхватил Дина под руку и повел обратно в комнату. Дин не сопротивлялся. Он чувствовал себя выжатым, пустым, но при этом странно очистившимся. В комнате на тумбочке его ждал поднос с едой. Дин замер на пороге, глядя на тарелку с дымящимся супом, на стакан с водой, на аккуратно нарезанный хлеб. Сверху лежала записка, вырванная из блокнота, с корявыми, почти детскими буквами: «Съешь всё. Б.С.» Бобби. Старик приходил, пока они были в душе. Принес еду, поставил, ушел, не дожидаясь благодарности. Дин смотрел на эту тарелку, и в горле снова рос противный ком. Бобби, который боялся подойти, который прятался в своей мастерской за дробовиками и тряпками, все равно был здесь. Все равно заботился. По-своему, по-боббивски, не умея выразить чувства словами, но вкладывая их в каждое движение своих мозолистых рук. Кастиэль усадил Дина на кровать и протянул ложку. Дин послушно начал есть, чувствуя, как горячий бульон растекается внутри, прогоняя остатки холода. Кастиэль сидел рядом и смотрел. Просто смотрел, как Дин ест, следя за каждым его движением, за каждым глотком. — Ты меня пугаешь, — тихо сказал Дин, не поднимая глаз. — Когда вот так смотришь. — Я боюсь, — ответил Кастиэль. Просто. Без пафоса, без надрыва. Как факт. Дин поднял на него глаза. В синей глубине ангельского взгляда плескалось что-то, отчего у Дина перехватило дыхание. Кастиэль не шутил. Кастиэль действительно боялся. Не за себя — за него, за Дина. Это было так неправильно, так не укладывалось в голове, что существо, способное испепелить взглядом демона, уничтожить целый легион тварей, боится потерять одного-единственного человека. — Я никуда не денусь, — выдохнул Дин. — Ты меня держишь, помнишь? Кастиэль медленно кивнул. Его рука легла на плечо Дина, и тепло привычно разлилось по телу, прогоняя остатки слабости. В дверь тихо постучали. Три коротких удара, пауза, еще два. Сэм. — Можно? Дин переглянулся с Кастиэлем и разрешил, хотя он и так видел его согласие без слов. Дверь приоткрылась, и в комнату просунулась голова Сэма. Взгляд брата метнулся от Дина к Кастиэлю, задержался на руке ангела, лежащей на плече Дина, и в глазах Сэма мелькнуло что-то сложное, нечитаемое. Он не вошел внутрь, остался стоять на пороге, будто не решаясь переступить невидимую границу. — Я тут просто… проверить, как ты, — голос Сэма звучал хрипло, устало. Дин заметил темные круги под его глазами, небритые щеки, взлохмаченные волосы. Брат не спал. Опять не спал. — Бобби суп сварил. Ты ел? — Ем, — Дин кивнул на полупустую тарелку. Сэм проследил за его взглядом и заметно расслабился. Хотя бы это. Хотя бы ест. — Я в библиотеке, — сказал Сэм, пятясь обратно в коридор. — Нашел пару книг о древних проклятиях. Там есть что-то про обмен жизненной силой. Может, пригодится. Он ушел, прикрыв за собой дверь, и Дин слышал, как затихают его шаги в коридоре. Сэм не сказал ничего о том, что видит. Не спросил, почему Кастиэль сидит так близко, почему его рука лежит на плече Дина. Может быть, боялся ответа. Может быть, просто не хотел знать. Кастиэль убрал руку, встал и подошел к окну — вернее, к тому месту, где должно было быть окно, если бы бункер находился не под землей. Там была просто стена, за которой начинались метры бетона и грунта. Но Кастиэль смотрел на нее так, будто видел сквозь, будто там, за толщей земли, было небо. — Твой брат боится меня, — тихо сказал он. — Он боится не тебя, — ответил Дин, отставляя пустую тарелку. — Он боится за меня. И не знает, как к этому относиться. — А ты знаешь? Вопрос повис в воздухе тяжелым, вязким комом. Дин долго молчал, собираясь с мыслями, пытаясь сформулировать то, что сам до конца не понимал. — Я знаю, что без тебя я бы уже сдох, — наконец сказал он. — Знаю, что ты тратишь на меня свою благодать. Знаю, что ты сидишь здесь сутками и смотришь, как я дышу. И я… — он запнулся, подбирая слова. — Я привыкаю к этому, Кас. К тому, что ты рядом. К тому, что ты меня касаешься. И это… это меня пугает. Кастиэль обернулся. В полумраке комнаты его глаза светились мягким, теплым синим светом. — Почему? — Потому что когда это закончится, — голос Дина дрогнул, — когда я поправлюсь и проклятие уйдет, ты уйдешь тоже. А я не знаю, смогу ли я снова быть один. Кастиэль медленно подошел к кровати и опустился на корточки перед Дином, оказавшись с ним лицом к лицу. Его глаза горели, в них плескалась целая вселенная чувств, которым Дин не знал названия. — Я никуда не уйду, — тихо сказал Кастиэль. — Даже когда проклятие уйдет. Если ты… если ты захочешь, чтобы я остался. Дин смотрел в эти синие глаза и тонул в них. Тонул, как в океане, как в бескрайнем небе, как в чем-то таком огромном и прекрасном, что не вмещалось в груди. — Я захочу, — выдохнул он. — Глупо, да? Привык. Как к наркотику. К твоему теплу. Кастиэль улыбнулся. Чуть заметно, одними уголками губ, но это была самая настоящая улыбка. Дин видел ее не впервые, но всё равно у него перехватило дыхание. — Тогда я останусь, — просто сказал Кастиэль. Он поднялся и сел на кровать рядом с Дином, придвинувшись почти вплотную. Его рука снова легла на плечо, и Дин, повинуясь какому-то внутреннему порыву, которому не мог найти объяснения, положил голову ему на плечо. Закрыл глаза. Вдохнул запах озона и дождя. Чувствовал, как тепло разливается по телу, прогоняя остатки холода. За дверью, в коридоре, тихо скрипнула половица. Дин открыл глаза и скосил взгляд в сторону щели под дверью. Там мелькнула тень — кто-то стоял с той стороны, не решаясь войти. Сэм? Бобби? Дин не знал. Но тень постояла несколько секунд и бесшумно исчезла, оставив после себя только легкий шорох одежды. Они были одни. Только двое в комнате с бежевыми стенами, под ровный гул генераторов, в тишине, которая уже не казалась давящей, а стала уютной, родной, своей. Дин не заметил, как уснул. Провалился в сон быстро, без сновидений, просто выключился, чувствуя тепло плеча Кастиэля под своей щекой. И в последний момент перед тем, как сознание померкло, он почувствовал легкое, невесомое прикосновение к своим волосам. Губы? Пальцы? Неважно. Важно было то тепло, что разлилось по телу от этого касания. Кастиэль сидел неподвижно, глядя прямо перед собой, позволяя спящему Дину опираться на него. Его рука гладила волосы человека — медленно, ритмично, успокаивающе. И впервые за всю свою бесконечную жизнь ангел не думал о долге, о миссии, о небесных битвах. Он думал только о том, как тепло ему сейчас. Как правильно. Как страшно это потерять. В библиотеке Сэм сидел над раскрытой книгой и смотрел на дверь, ведущую в коридор. Он видел, как Бобби прошел мимо комнаты Дина, замедлил шаг, постоял и пошел дальше, в свою мастерскую. Видел, как старый охотник вытирал глаза рукавом, думая, что никто не замечает. Сэм отвернулся, уставившись в книгу, но буквы расплывались перед глазами. Он знал, что происходит за той дверью. Чувствовал, что между его братом и ангелом рождается что-то новое, что-то хрупкое и пугающее. И он боялся. Не за себя — за них. За то, что будет, когда это закончится. Или когда не закончится, и им придется жить с этим дальше. В мастерской Бобби сидел в своем продавленном кресле и смотрел на фотографию на стене. Он не чистил оружие сегодня. Просто сидел и смотрел, вспоминая, как учил Дина стрелять, как тот впервые попал в яблочко с двадцати шагов, как гордо поднял голову, ожидая похвалы. Бобби тогда лишь буркнул «неплохо» и ушел в дом, чтобы мальчишка не видел его улыбки. Где-то там, в комнате с бежевыми стенами, его мальчик спал, положив голову на плечо ангелу. И Бобби вдруг понял, что это правильно. Что из всех возможных вариантов этот — самый безопасный. Потому что ангел, который столько раз ошибался, падал и поднимался, который терял благодать и обретал ее вновь — этот ангел ни за что не даст Дину пропасть. Слишком дорого он за него заплатил. Бобби тяжело поднялся, опираясь на костыль, подошел к верстаку и достал из ящика початую бутылку виски. Налил себе полстакана, подумал и налил еще столько же. Поднял стакан в сторону стены, за которой спал Дин. — За тебя, мальчик, — прошептал он. — За твое счастье. Каким бы оно ни было. Виски обожгло горло, разлилось теплом внутри. Бобби поставил стакан, выключил свет и лег на узкую койку в углу мастерской, глядя в темный потолок. Где-то гудели генераторы. Где-то спал Сэм, уткнувшись лицом в книгу. Где-то ангел гладил по голове спящего охотника. И в этом хаосе, в этой бесконечной битве, в этом проклятом мире вдруг стало тихо и почти спокойно.