Билет в один конец

«Жизнь одна и мы должны попробовать всё!» — парировал когда-то Тигнари, стоя напротив самого дорогого в его жизни человека — Сайно. Но никто тогда и подумать не мог, что это «всё» перерастёт в зависимость. Сайно помнил, как Тигнари страшился его историй про наркоманов или пьяниц. Иногда смеялся, мол, люди — самые странные и безответственные существа на планете Земля. Сайно подтверждал это, не имея поводов для споров далее. Когда речь в принципе заходила на тему зависимостей или, в данном случае, привычек, «ушастые» перечисляли самые безобидные вещи по типу: ворчать над бумажной волокитой в Академии Сумеру; сидеть в телефоне перед сном, пока не отрубишься, потому что был тяжёлый рабочий день. Хотя Тигнари не забывал под конец рассказать пару лекций про вред курения для Сайно. Даже Коллеи встревала раз на раз в их разговоры, говоря о том, что у неё «зависимость» — не переставать общаться со своим растением каждый день, особенно когда ей тяжело. Тигнари молча смотрел в свою кружку чая, в ответ бросая что-то двусмысленное и простое, а Сайно просто молчал, смотря ей в глаза. Конечно, она не знала этого слова, правда, до того момента, когда её наставник не столкнулся с зависимостью. И именно эта зависимость стала для Сайно ударом ниже пояса, если не прямым попаданием в сердце ржавым ножом, подобранным на свалке. Наркотики. Этого слова Сайно боялся до смерти. Ему не раз приходилось на работе наблюдать за людьми молодыми и старыми, мудрыми и не очень. И после каждого такого раза Сайно мог поблагодарить Архонта за то, что никто из его знакомых никак не связан с наркотической деятельностью. Сайно всегда действовал с чистой совестью, когда надевал наручники на наркоманов. В ушах прижился родной металлический звук закрывания наручников. Он всегда был холоден в своих решениях, не проявляя эмоций, тем более сострадания, ведь это недопустимо для его профессии и личности в целом. Тогда как же ему, полицейскому, следует действовать, если его близкий человек страдает от наркозависимости? Сайно и раньше замечал изменения в характере и внешности Тигнари, но не придавал этому значения и не думал о возможных зависимостях. Тигнари был бледен, часто чесал нос и чихал, объясняя это простудой. Однако глаза его были красными, и на свиданиях он всегда брал с собой бутылку воды, жалуясь на сухость во рту. В первый раз Сайно застал Тигнари за тем, как тот упаковывал биологические микропрепараты в свой контейнер. Рядом с чашечками Петри, которые были помечены как «важный элемент» в эксперименте, он обнаружил пару грамм лёгкого наркотика. На глазах у Тигнари Сайно высыпал содержимое пакетика в унитаз, а сам пакетик сжёг на балконе, воспользовавшись зажигалкой. Тигнари говорил, что тот устраивает какой-то цирк, ведь он взрослый человек и сам может решать, что для него хорошо, а что плохо. Сайно мечтал о том, чтобы выстрелить в голову Тигнари и навсегда лишить его способности разбираться в ботанике. Ведь было очевидно, что он сам изготавливает наркотики: лаборатория Тигнари постоянно менялась прямо у него на глазах. Или Сайно вовсе не прав? Может нужно было поймать всех наркоторговцев и дилеров? Но заначки Сайно находил почти всегда, когда приходил к нему в гости. Они были в страницах книжек, под ванной или раковиной, под подошвой старой обуви, в баночке монпасье (ведь Тигнари резко подсел ещё и на сладкое, во что Сайно верить даже не собирался). Иногда таблетки, которые саморучно «лепил» Тигнари, валялись в карманах его куртки или жилетки. Наркотическая зависимость продолжалась около полугода. Иной раз Тигнари дрожащими руками искал то, что Сайно, конечно, уже нашёл и утилизировал. Потом приходил и каялся, оправдывался, находил утешение в объятиях Сайно: «— Прости, я просто не могу себя остановить. Мне становится так легко, что я забываю обо всех своих исследованиях, работе… Я расслабляюсь и не думаю ни о чём. Это и затягивает. — Оно уже затянуло.» При дневном или вечернем просмотре фильма Тигнари мог крепко заснуть. Мог начать приставать к Сайно, требуя его внимания и близости. Мог ночью позвать Сайно гулять, ведь облака на небе сегодня «слишком необычные». И во время этой безобидной прогулки они могли поссориться, ведь Тигнари без объяснений грубил Сайно, разговаривая медленно и заторможенно, используя странные речевые обороты. Он часто проявлял раздражительность. Сайно пытался восстановить его режим сна: подсыпал вечером в его чай снотворное, понимая, что клятвы о том, что Тигнари «завязал», были очередной ложью. Или же, когда Тигнари встречался с Сайно, он часто смеялся без причины, просто так. Он был всегда рад поддержать разговор, находясь в приподнятом настроении. Сайно останавливал его, уводил домой. А Сайно беспокоился очень сильно, видя его девиантное поведение. Смотрел на любимого человека и понимал, что он бессилен. В его руках рушились отношения, в которые они вкладывали годы жизни, терпения и любви. Тигнари перед глазами исчезал, растворялся, терялся. Сайно забывал его настоящую улыбку, голос, глаза, в которых раньше были искорки. Ночами он не спал, думая о нём. И сколько бы он не пытался с ним поговорить — он никак не мог узнать причину этого поведения. Слушал только односложные фразы по типу: «оно как-то само», «я не ребёнок», «у всех бывают такие периоды», «скоро брошу, не лезь». И со стороны это выглядело как жалкие детские оправдания, в которые не поверил бы ни один опытный полицейский. Сайно и спал с ним, и жил с ним, забивая иной раз на работу, чтобы контролировать Тигнари. Ловил его на ломке, о которой тот благополучно молчал, наливая себе воду трясущимися руками, успевая огрызаться, а после смотреть в стенку, лишь бы не на Сайно. Конечно, Тигнари находил способы употребления наркотиков в присутствии Сайно. Точку невозврата Тигнари перешел ещё с первым употреблением, о чём Сайно бесконечно толковал, пытаюсь вбить в умную голову талантливого учёного хоть что-то: «— Что ты вчера мне сказал? — монотонно промолвил Сайно, садясь за кухонный стол, пока Тигнари сидел в углу, опираясь о стену, и смотрел в микроскоп. Он крутил винты, пытаясь настроить нужный ему объектив. Взгляд был нечётким, действия рассеяны. Он терялся в деле, в котором был прекрасен — деградация личности. — Во-первых, я работаю. Если ты… вдруг ослеп, — Тигнари оторвался от прибора, потирая рукой глаза, надавливая подушечками пальцев на веки. — Во-вторых… и… я ничего не помню, да и тем более — повторять свои собственные слова бессмысленно, так как ты знаешь их, если спрашиваешь. Особенно таким тоном. — Оу, не помнишь? Интересно… Как же так получилось… — Сайно усмехнулся и посмотрел на него, сложа руки на груди, — не расскажешь? Тигнари отогнул клеммы, меняя стёклышко с препаратом другого растения. — …Зато я чувствую себя нормально. Сайно, что тебе надо? — Серьёзно? — Нет, риторический вопрос. Да! Серьёзно! Сайно грубо встал из-за стола, взял стакан со столешницы, наливая воды из кувшина, открыл морозилку, достав лёдницу. Он ударил ею по столу, что кристаллы льда покатились по поверхности стола, достигая микроскопа Тигнари. Сайно кинул несколько кусочков льда в стакан воды, пододвигая его к Тигнари. — А давай теперь без детского сада. Будешь пить литрами и в туалет ходить каждые 15 минут, пока я не скажу хватит. Либо ты сядешь за решётку, а я за тобой. Ты понял меня? Тигнари смотрел в его глаза, видя в них только решимость и желание помочь. Он долго избегал разговоров, потому что понимал, что они не найдут общий язык. Что поссорятся и, возможно, уже не смогут помириться. Что разойдутся наконец. Что Сайно плюнет и перестанет бороться, хотя Тигнари видел его старания и страх, но зависимость губила его. Он не хотел произносить многие вещи, адресованные Сайно. Но что он мог поделать? На уровне подсознания он осознавал, что всё это приведёт к негативным последствиям и даже смерти, однако его разум и тело не хотели разделять эту точку зрения с ним», — и, казалось бы, всё было улажено после той пятницы. Сайно закрыл дверь в квартиру Тигнари, но взгляд сразу упал на его комнату, (квартира была маленькой, потому при входе сразу открывался вид на главную комнату — комнату Тигнари — а справа был поворот на кухню). Тигнари сидел на полу, прислонившись к краю кровати. Он положил голову на кровать, руками опирался о пол, будто он проваливался под ним. Его взгляд был стеклянным и далёким, зрачки расширены до такой степени, что почти не оставалось знакомого каре-зелёного. Глаза были красные, как и нос, которым он постоянно шмыгал. Воздух в комнате был спёртым, пахло потом и чем-то ещё сладковато-приторным, от чего у Сайно сводило челюсти. Он захлопнул дверь. Звук был громким и резким, но Тигнари даже не вздрогнул. Просто медленно повернул голову. — О… Сайнушка, — его голос был тихим, вязким, а голос заторможенным. Он закрыл лицо ладонями, холодный свет от единственной настольной лампы был для него невыносим. Всё в Сайно затрещало. Он сжал кулаки до хруста костей, намереваясь что-то ударить, но гнев, страх, беспомощность — всё это взмыло вверх, к горлу, и вырвалось наружу срывающимся криком: — Опять! Ты же клялся! Клялся, глядя мне в глаза! — он шагнул к нему. Всё тело требовало действия — любого — лишь бы разорвать эту удушливую плёнку кошмара. Пульс чувствовался в висках, по коже бегали противные мурашки. Сайно резко опустился на корточки прямо перед Тигнари. Руки сами потянулись вперёд — не ударить, а ухватить, встряхнуть, вернуть в реаль. Он схватил его за плечи, дернув на себя. Тигнари медленно открыл глаза, смотря в потолок. Он был спокоен как удав, который заглотил жертву и теперь в течение долгого времени переваривает её, никого не трогая. — Посмотри на меня! — прошипел Сайно, и его голос сорвался на высокие ноты, выдавая отчаяние. — Посмотри, что ты с собой делаешь! Тигнари слегка качнулся вперед от толчка. Проморгался и уставился на Сайно. В эти темно оранжевые глаза, что темнели из-за бессилия и страха, что намокли и блестели слезами в свете лампы. — Я… брошу. Правда, — пробормотал он, и это было так жалко, так неискренне, что Сайно отпустил его плечи, будто обжёгшись. — Тигнари! Я своего самого дорогого человека… тебя… спасти не могу. Пока сам на работе… Аргх! Бесполезно! — Сайно кулаком замахнулся вверх, но прижал его к своим губам. Взгляд упал на Тигнари, который даже не шелохнулся от возможного удара, лишь мягко улыбнулся. — Чё ты лыбу давишь?! Ты скажи мне! Я идиот? Придурок, который в твои сказки верит? Или страж закона в конце концов? Удар пришёлся Тигнари по щеке. На бледнёхонькой коже сразу появился красный след от удара. Тот потёр щеку, не в силах посмотреть Сайно в глаза из-за «яркого» света. — Сукин сын! — Сайно сразу поднялся с ног и посмотрел в окно, пальцы впились в собственные волосы, срывая резинку. Белые пряди рассыпались по плечам. Он, будучи в берцах, ударил по кровати рядом с Тигнари, — ты же знаешь, что будет дальше! Ты же не тупой! Ты умнее половины моих подчинённых! Сайно опустился перед ним на колени. В ногах правды нет, как и между ними. Его голос ломался, терял всю свою генеральскую твердость и уверенность: — Я видел это. Десятки раз. И каждый раз думал: «Слава Богам, что среди моих близких нет наркозависимых». J'en ai marre de… тьфу! — Сайно сам не заметил, как сорвался на французский, вспомнив прошлое, — Тигнари, я всё выкинул. Всё, что нашёл. Сука, где?! Где эта шмаль? Ганжа? Каннабис? Что ты куришь?! Что?! — Сайно снова его ударил. По другой щеке. — Разное… Дышу… — невнятно промолвил Тигнари, шмыгнув и уронив голову, взгляд упал в ноги. Голос начал дрожать. Он сам порой не понимал, что делал и зачем он это делал. Однако эффект отката был незначительным, потому это вызывало желание употреблять всё больше и больше. Тигнари медленно перевел взгляд с пола на Сайно. В его расширенных зрачках на секунду мелькнуло что-то неуловимое — может, слабый отблеск того самого человека, которого Сайно знал. — Не бей меня. Как ты… — Ох! Не бить. Понял, — Сайно встал, хватая Тигнари за запястье. Тот неуверенно встал, и его словно пронзило током: он упал на пол, пытаясь заново научиться ходить. Пространство искажалось и было трудно воспринимать реальность. — Вставай, сволочь. Сайно приблизился к нему, наклонился, подхватил Тигнари под мышки, рывком поднял его и, не обращая внимания на слабое сопротивление, потащил в ванную комнату. У Сайно больше не было сил на слова. Слова кончились: оставались только действия, что приходили в голову, как гром на ясном небе. Сайно завернул с комнаты направо к санузлу. Он толкнул дверь плечом, не выпуская своей ноши. В тесном кафельном пространстве пахло сыростью и старым мылом. И без лишних церемоний, почти швырком, он посадил Тигнари на край ванны. Он повернул кран с холодной водой — струя ударила с шипением, разбрызгивая ледяные капли. У Тигнари задрожали руки. Беспочвенная паника свалилась на него как июньский снег на голову. — С… Стой. Сайно, — а Сайно уже взял его за волосы на затылке, намереваясь искупать лицо в ледяной воде, — подожди! Пож… ж…алуста! — Страшно, да? Soleil, дальше — хуже, — с этими словами голову Тигнари полностью окатили холодной водой в раковине. Его пробило судорога. Ледяной поток воды ударил его сначала по макушке, и Тигнари показалось, что его череп разбили на тысячу осколков в жидком азоте. Не было ничего, кроме этого шока — абсолютного и всепоглощающего. Холод впился в кожу тысячами игл, ворвался в уши, затёк в нос, обжёг горло, когда Тигнари судорожно вдохнул вместо того, чтобы задержать дыхание. Волосы тяжёлыми, ледяными прядями тут же прилипали к лицу, ко лбу, к шее. Капли, срываясь с мокрых волос, падали на ресницы, заставляя глаза беспомощно моргать, пытаясь стряхнуть эту пытку. Ледяной ручеёк скользнул по горячей, влажной от пота коже шеи, пробежал по позвоночнику, оставляя за собой дорожку мурашек, таких острых, что казалось, по спине провели лезвием. Тигнари бился, пытаясь вырваться, но каждая попытка отстраниться от раковины лишь усугубляла положение. Вода была везде. Она возвращала его к Сайно, заставляла проснуться и выйти из оков собственных деяний, вымывала из него тепло, вымывала остатки наркотического забытья, оставляя вместо них лишь чистую, незамутнённую, живую боль. — Очнулся наконец? На меня смотри! — Сайно резко поднял его от воды. Тигнари, захлебываясь, с недоумением распахнул глаза, судорожно пытаясь глотнуть воздух. Он закашлялась, и, когда Сайно отпустил его, он сел на кафельный пол, не зная как успокоить тремор в теле. — Пе… перестань. — А ты когда перестанешь? Тигнари, когда?! — Последний раз… Сайно, закрыв лицо руками, сел на край ванны. Его нога задрожала, отбивая дробь по кафелю. Когда утренний ясный свет прорвался в окно, попадая на ресницы, Тигнари открыл глаза. Голова гудела. И боль была такой невыносимой, что он простонал, беря подушку и закрывая ею лицо. Его спина вся пропотела, футболка прилипла к коже. Сколько времени прошло? В животе все скрутилось в тугой узел, и чувство тошноты подкатывало к горлу, вызывая неприятное ощущение. Тигнари перевернулся на бок, дабы не умереть, сжимая руками подушку. Он смотрел в одну точку перед собой, пытаясь вспомнить, что вообще произошло. — «Я… Сидел… Да, точно. Сидел. За столом сидел, писал уравнения реакции, чтобы получить… Что получить?.. В моих действиях был смысл? Надо глянуть записи… А! Так я накурился. Опять… Сука, я же обещал», — Тигнари сел на кровати, схватившись снова за голову. Большие лисьи уши прижались к голове. В мыслях звучало только одно имя: «Сайно» Он робко встал, ноги сами поплелись к столу. Тигнари опёрся руками о край стола, смотря на беспорядок. Открытые блокноты, неактивные препараты, колбы и пробирки. Он никогда не прощал себе такую безалаберность к работе и любимому хобби, но сейчас было плевать. Так как окно было напротив стола, Тигнари протянул руку к цветку с горшочком. Приподнял его и взял маленький пакетик в фольге. Марихуану, например, он исмельчал в ступке пестиком, добавляя свои ингредиенты на вкус и цвет. Он не осознавал происходящее, в его теле разливалось мучительное ощущение, предвестник надвигающейся ломки, а в голове звучал панический крик: «Мне больно и плохо! Я не могу без наркотиков!» Когда пальцы мягко коснулись угла фольги, чтобы развернуть содержимое, Тигнари обняли со спины, сжимая запястья. Чухое дыхание чувствовалось на щеке. Тигнари чувствовал его дыхание у своего уха, тепло его тела сквозь тонкую ткань своей пропотевшей футболки. Его собственное тело горело в ознобе, а грудь Сайно, прижатая к его спине, была горячей, живой, ровно дышащей. Смуглые руки, которые раньше и так контрастировали с бледным оттенком кожи Тигнари, стали выделяться сильнее. Пальцы мягко отогнули пальцы Тигнари от фольги, забирая пакетик и кладя его на подоконник возле цветка. Стало так тепло и уютно, что он почувствовал себя в безопасности, пока не услышал голос, прозвучавший совсем рядом. — Нет… Даже не думай. Руки убрал, — голос Сайно был хриплым после бессонной ночи. — Я… — голос Тигнари сорвался, в горле пересохло. Он смотрел на пакетик, оставленный на подоконнике всего в нескольких сантиметрах. Так близко. И так бесконечно далеко. — Ты обещал, — перебил Сайно. Говорил он почти спокойно, но это спокойствие было страшнее любой истерики. — Сколько раз? Я уже сбился со счёта. Одна его рука отпустила запястье Тигнари и легла ему на живот, прижала к себе крепче, не давая двинуться вперёд. Ладонь чувствовала, как сквозь ткань бьёт дрожь, как напряжены мышцы, как всё тело Тигнари вибрирует от желания и от страха перед этим желанием. — Слышишь? — прошептал Сайно ему в висок, касаясь губами горячей кожи. — Я здесь. Рядом, правда? Не надо туда смотреть. Смотри на окно. На свет. На меня, в конце концов. — Я совсем немного. Просто… восстановить баланс. Сайно, ты не понимаешь… Отпусти. Ладно, больше не буду. Если… только немного. — Хватит, — Сайно развернул Тигнари к себе, смотря ему в глаза. Под ними была неестественная синева, усталость. Он взял Тигнари за плечи — тот был горячим, под его пальцами чувствовалась дрожь. Не от страха. От ломки, которая уже подступала. — Трясет уже, да? Тигнари открыл рот, чтобы что-то сказать, но Сайно не дал. Он резко дернул его за плечо, разворачивая и толкая вперед — в угол комнаты, мимо разгромленного стола. — Сайно, куда? Подожди… — голос Тигнари сорвался, ноги заплетались, но Сайно держал крепко, почти тащил за собой. Тигнари пытался найти в его глазах хоть крошку сочувствия или понимания, но в Сайно что-то дало трещину ещё после самого их первого разговора про зависимость Тигнари. Сайно без раздумий толкнул Тигнари к батарее под окном. Тот ударился спиной о холодный чугун, охнул, попытался выпрямиться, но Сайно уже нависал над ним, тяжело дыша. Глаза под лучами яркого солнца казались красными, тёмными. Тигнари видел в них ужас и равнодушие одновременно. Когда рука Сайно потянулась к поясу, Тигнари поднялся, вставая прямо напротив Сайно. Металлический щелчок снятия наручников с чехла прозвучал в тишине неестественно громко. Тигнари расширил глаза, глядя на блестящие браслеты в руках Сайно. Он взял его за смуглые руки, сжимая и чувствуя, как холодный металл касается кожи, уже шепча о страданиях. — Нет… — выдохнул он, и в его голосе впервые за утро проступил настоящий страх. Не перед ломкой, не перед болью. Перед чем-то более ужасным, что Сайно не мог узнать. — Ты не будешь… Сайно, пожалуйста… — Буду, — оборвал Сайно. Он положил руки ему на плечи, опуская вниз к батарее. Далее он также опустился на корточки перед Тигнари, оказавшись с ним на одном уровне. — Потому что слова кончились. Потому что я люблю тебя больше, чем свою гордость. И если для того, чтобы ты не убил себя этой дрянью, мне придется стать для тебя тюремщиком — я им стану. Сайно взял его запястье. Тигнари дернулся, попытался вырвать руку, но сил почти не было — ломка уже начинала высасывать остатки энергии. Тигнари быстро прижал руки к своей груди, начиная тяжело дышать, пока головная боль усиливалась и заглушала потусторонний шум. Тигнари взял его лицо с свои руки. Он хотел бы прошептать что-то, но губы предательски дрожали и получались лишь короткие выдохи почти прямо в губы Сайно. — Сайно… — голос Тигнари сорвался на всхлип. В его глазах стояли слезы — не театральные, не манипулятивные, а настоящие, детские, полные ужаса. — Не надо… Я же прошу… Тигнари посмотрел на его волосы, одежду с погонами. Дрожащие пальцы стиснулись и прижались к нему сильнее. По щекам покатилась первая слеза. Сайно сжал губы. Он вытер одиночную слезу к его щеки большим пальцем, опуская глаза. Тигнари забился в панике ещё сильнее — пальцы зарылись в белоснежные волосы сначала у висков, потом на макушке, а из уст вылетало тихое: «Пожалуйста…» — и слово повторялось несколько раз. Тигнари прижал лоб к его лбу. Сайно замер, мягко отстраняя его от себя. Подошла секунду, другую. Потом медленно, очень медленно, взял его запястье. Тигнари сжал пальцы в кулак, пытаясь сопротивляться, но Сайно аккуратно, почти нежно, разогнул их один за другим. Его большой палец погладил внутреннюю сторону запястья, где бешено колотился пульс. — Прости, — прошептал он так тихо, что Тигнари мог бы расслышать, только если бы захотел. — Но это единственный способ. Ты слышишь меня?.. Ты самый сильный человек, которого я знаю… Просто… ты не в состоянии сейчас спасти себя сам. Щелчок другой. Наручник сомкнулся на трубе батареи. — Я… Я должен был сделать это ещё давно. Прости, что заставил тебя ждать. Chéri, je t'aime beaucoup… — Сайно поцеловал его в щеку, отпуская запястья. Тигнари смотрел прямо, прощаясь со спокойной жизнью на ближайший день. Он никогда не выдерживал абстинентный синдром так долго — максимум полтора часа, не более. Слёзы встали, не в силах течь по холодным щекам. В них плескалась целая гамма чувств, отражаясь со светом: шок, страх, обида, и где-то глубоко-глубоко — крошечная искорка облегчения, которую он сам в себе еще не осознал. Тигнари чувствовал непонимание, ощущение покинутости родным человеком. Он не почувствовал поцелуй, чувствовал лишь опустошение. В груди что-то застыло вязкое и колючее, которое разливалось по недрам сознания, заставляя Тигнари онеметь. Все чувства пропали в один миг, когда Сайно отстранился окончательно, поднимаясь на ноги и шеркая высокими берцами. — Ты… Ты уходишь… Тигнари дернул рукой — металл жалобно звякнул, но не поддался. Он был прикован. Сидел на холодном кафеле, прижатый спиной к батарее, и смотрел на Сайно снизу вверх широко раскрытыми, непонимающими глазами. Сайно сделал шаг назад, прислонился спиной к дверному косяку и сполз по нему на пол, садясь прямо напротив прикованного Тигнари. Их разделяло не больше двух метров — и целая пропасть. — Когда я уходил? Без тебя… — Сай… Сайно, послушай! — Тигнари попытался подняться, но неожиданно почувствовал, как в его запястье что-то врезалось, крепко удерживая его на месте. Он упал на колени, разбив их в кровь, и поставил свободную руку перед собой между ног, опираясь на неё. Рука сзади чуть ли не выворачивалась. Сайно закрыл глаза. Время в застывшей тишине текло по-особенному — густо и медленно, как сладкий сироп, который Сайно ненавидел. Он был приторным на вкус, но Тигнари часто добавлял его в кофе. Каждый тик настенных часов был похож на удар маленького молоточка по натянутым нервам. Прошел час. Может, два. Сначала это был тихий стон, почти неслышный, который Сайно не слышал, спрятав голову в коленях и пытаясь уснуть, лишь бы не видеть. Потом стон повторился, громче, перешел в сдавленный всхлип. Сайно обернулся. Тигнари выгнулся неестественной дугой, спина оторвалась от холодного чугуна батареи. Свободная рука вцепилась в прикованную, пытаясь разорвать хватку металла, отполированная сталь звенела, скребя по трубе. По телу пробежала судорога, за ней другая. Его дыхание стало резким, прерывистым, как у загнанного зверя. — Хва… хватит… — вырвалось у него сквозь стиснутые зубы. Потом его взгляд, мутный от боли и паники, метнулся через всю комнату. Не к Сайно. Не к двери. К разбитому, залитому химикатами столу. А точнее — куда-то за него, к книжной полке. К толстому, старому тому в потрепанном переплете — «Флора дождевых лесов Авидьи». Он смотрел на эту книгу с таким безумным, тоскливым желанием, будто в ней была спрятана не просто закладка с рецептом, а само спасение, глоток воздуха. Руки дрожали. Он прислонился щекой к холодной батарее, чтобы она хоть как-то вернула его в сознание. Сайно следил за его взглядом. Он видел это отчаяние, эту животную тягу. И впервые за весь вечер в его сознании, отточенном на расследовании преступлений, щелкнуло. Книга. Он не обыскивал книги. Тигнари — ботаник, у него их сотни. Это было идеальное укрытие. Он медленно поднялся. Он шагнул не к Тигнари, который забился в новой судороге, а к тому столу, к той полке. — Нет… — прохрипел Тигнари, понимая всё по одному лишь направлению его взгляда. — Сайно, нет, пожалуйста, не туда… это не… там ничего нет! Сайно! — Тигнари снова дёрнулся, вытягивая новую руку и проводя ею по полу. Голова кружилась, его посещало секундное состояние — потерять сознание от того, что ты просто находишься здесь и не веришь в происходящее. Его знобило. Хотелось закутаться в одеяло, обнять его, но это так же быстро надоедало, как сидеть тут и чувствовать себя не в своей тарелке. Так же быстро хотелось избавиться от этого, но время тянулось, как жевательная резинка. Во много раз дольше, чем сам наркотический эффект. Ноги в мягких домашних штанах забили по полу, скользя и цепляясь. Металл наручников со скрежетом врезался в тонкую кожу запястья, оставляя на ней ярко-алую, болезненную полосу. Но боль, казалось, лишь придала ему отчаянной силы. Опираясь на прикованную руку, он с нечеловеческим усилием подтянулся, поднялся на колени, а потом, шатаясь, почти встал во весь рост, вытянув прикованную руку до предела. Он тянулся не к Сайно, не чтобы остановить его — это было безнадежно. Он тянулся туда, к полке, как растение к свету, которое вот-вот завянет без него. В его глазах, полных слез и физической муки, горел не страх, а паническая, всепоглощающая жажда. Сайно, уже взявший в руки ту самую потрепанную книгу, обернулся на звук. Он видел царапину на запястье, висящую каплю крови. Видел это искаженное болью и отчаянием лицо, это немое, полное мольбы слово, застывшее на губах. Это был не его Тигнари. Это была тень, одержимая демоном, запертая в знакомом теле. Он не сказал ни слова. Медленно, почти ритуально, открыл книгу. Листы с аккуратными ботаническими зарисовками и описаниями зашелестели. И там, между страницами о тропических лианах, он нашел маленький, аккуратно сложенный пакетик из кальки, протертый на сгибах. Почти пустой, но не совсем. На других страницах были ещё закладки. Сайно перевернул книгу корешком к себе и вытряс все содержимое страниц на пол. Тигнари бы хватило этого на пару месяцев. Оранжевые глаза Сайно встретились с его полными муки. В них не было ни гнева, ни торжества. Только бесконечная, леденящая пустота утраты. — Вот она, — тихо произнес Сайно, — твоя настоящая любовь. — Нет! Что… Что ты такое говоришь, ха-ха? Я… Ты — моя настоящая любовь! Ты не прав! Просто… Дай мне немного… Совсем малость! Я обещаю, что завяжу! Сайно! Сайно собрал все пакетики и направился в ванную комнату. Тигнари, который следил за ним, снова сделал движение, но, услышав шум воды в раковине, остановился. Сайно видел, как наркотики начали растворяться в воде, превращаясь в серую массу. Холодная вода сразу же накрыла их, смяла и сделала бесформенной серой массой. Сайно молча наблюдал, как последние кристаллики, которые отняли у него человека, растворяются и уносятся в сток с лёгким, но окончательным бульканьем. Это было крушение мира Тигнари, который стал единственным вариантом для него за последние полгода. Для Сайно это была грязь, к которой ни в коем случае не должна прикасаться рука человека! Вопль, который вырвался из Тигнари, не был человеческим. Это был животный рык, полный такой невыносимой агонии, что у Сайно похолодела кровь. Он не просто кричал от боли — он кричал на боль, на пустоту, которая разверзалась внутри него на месте химического угара. Потом его свободная рука, сжатая в кулак, со всей силой ударила его самого по виску. И тут же — второй удар. И третий, уже слабее, отчаянный, будто он пытался вышибить из собственной головы демона, который грыз его изнутри. Сайно остолбенел. Как генерал махаматра, он видел многое. Видел жестокость, раны, смерть. Но видеть, как человек, которого он любит больше жизни, пытается в буквальном смысле разбить себе голову от невыносимости реальности… Это было за гранью. Это сломало бы любого. Но Сайно был в ступоре. Ужас поглощал Сайно с головы до пят. Он только ошарашенно смотрел на происходящее, не веря бытию. Тело Тигнари выгибалось в судорогах, будто пытаясь вывернуться наизнанку от невыносимого желания, которое было сильнее любой физической боли. Это была не просто ломка — это была одержимость. Каждая клетка, каждый нерв кричали, требовали, молили о той самой отравленной тишине, которую давал пакетик. — Да-дай… п-пожалуйста… — слова вылетали между судорожными вздохами, сквозь слезы и слюну. — У… умоляю… Сайно… я… я с ума сойду… —Он захлебывался, кашлял, и Сайно рванулся было к нему, но замер на полпути, застыв снова. Ему Нельзя. Нельзя подходить, нельзя касаться, нельзя давать ту точку опоры, которая сейчас нужна его телу больше всего. Потому что если он подойдет — он сломается. Он расстегнет эти чертовы наручники, обнимет, прижмет к себе, и Тигнари, почувствовав тепло, забудет на минуту о боли. А потом ломка вернется с утроенной силой, и не будет даже этой жалкой защиты — металла и цепи. — Тигнари… — имя сорвалось с губ шепотом, который никто не услышал. Сайно не узнал собственного голоса — такой в нем была боль. Тигнари забился снова, выгибаясь так, что хрустнул позвоночник, и закричал — длинно, протяжно, на одной ноте, пока не кончился воздух. Потом обмяк, тяжело дыша, и его остекленевший взгляд на секунду наткнулся на Сайно. В этом взгляде не было узнавания. Только мольба — животная, первобытная мольба о том, чтобы это прекратилось. Любой ценой. Мысли сбивались в один густой комок, стягивали всё разумное. Между ними висел немой вопрос: «Зачем ты это делаешь?» И в этой пустоте, которая разрасталась внутри него с каждым всхлипом Тигнари, начинали проступать отдельные, рваные чувства. Было страшно, что сердце Тигнари не выдержит этого ритма, этого бешеного стука, что он захлебнется собственной рвотой, лежа лицом на полу, что в какой-то момент крики прекратятся и наступит тишина — та самая, после которой не возвращаются. Ведь эта угнетающая тишина будет забита суицидальными мыслями, депрессивным и тревожным состоянием. Здесь была только болезнь, въевшаяся в кровь, в мозг, в каждую клетку. Где Сайно проглядел, как тот, кого он любит, скатывается в эту яму. Где он был? Почему не увидел? Почему не остановил, когда еще можно было словами? Он чувствовал вину — смотря на ломающегося Тигнари, ненависть к себе — за то, что не уберег. Внутри что-то ломалось, важнее костей. Дыхание замирало, сердце останавливалось. И надежда. Крошечная, почти незаметная, но она теплилась где-то глубоко, там, куда не добиралась боль. Она просыпалась в те короткие мгновения, когда Тигнари затихал, обессиленный, и его взгляд на секунду становился осмысленным. Когда он смотрел на Сайно и, кажется, узнавал. Надежда, что это закончится. Что он выживет. Что однажды они будут вспоминать этот кошмар как страшный сон, сидя вдвоем на кухне за чашкой чая. Сайно не помнил, как заметил, что звуки полностью стихли — Тигнари, облокотившись о батарею и сжавшись комочком, прижав хвост, спал. Тело покрывало дрожь, озноб. Сайно видел, как дрожит веко и уголок губы Тигнари в нервном тике. В тусклых оранжевых глазах стояла серая пелена усталости, которая была глубже любой физической. Он прошел через разгромленную комнату, не глядя на осколки и бумаги. Нашел на комоде свою пачку сигарет — ту самую, которую почти не курил, только в самые тяжелые дежурства. Балкон был крошечным, заставленным ящиками с увядшими от недосмотра растениями Тигнари. Ночной воздух был прохладен и чист после спертой атмосферы ванной. Сайно прислонился к холодной решетке, закурил. Первая затяжка обожгла горло, заставила закашляться. Но он затянулся снова, глубже, как будто пытался этим дымом выжечь из себя что-то. «Парень полицейского — наркоман». Он посмотрел на тлеющий кончик сигареты, на редкие огни спящего города внизу. Города, который он должен был защищать. А он не мог защитить даже одного-единственного человека. Самого важного. И ничего же не мог сделать: ни лекциями, ни угрозами, ни любовью, ни наручниками. Где тогда грань между спасением и насилием? Он потушил недокуренную сигарету о подошву ботинка. Дрожь в его руках была теперь не от гнева, а от глухой, беспросветной усталости. Он повернулся и пошел назад, в ад, потому что выбора у него не было. Никакого. — Je demande au Seigneur Dieu de nous pardonner. Je vais m'agenouiller et prier.