Кинжал вместо куклы

Сознание вернулось неожиданно, резко выдернув из темноты небытия. Первым ощущением был запах — тяжелый, приторный аромат розового масла, смешанный с чем-то дымным и, кажется, ладаном. Вторым — боль. Странная, разлитая по всему телу, будто после многочасовой тренировки в зале, только в сто раз сильнее. Я попыталась пошевелиться и поняла, что не могу контролировать собственное тело. Руки и ноги слушались плохо, словно я была запечатана в тесный, неудобный кокон. — Ш-ш-ш, маленькая, спи, — раздался тихий, вкрадчивый голос прямо надо мной. С огромным трудом я разлепила веки. Мир расплывался, но сквозь пелену я увидела склоненное лицо. Красивая женщина в богатых одеждах, но с усталыми глазами. Няня? Кормилица? А затем мой взгляд, наконец, сфокусировался, и я увидела люльку. Балдахин из тяжелого зеленого бархата с золотым шитьем, кисти, тонкое кружево. Это была не просто кровать младенца. Это было ложе маленькой принцессы. Паника накрыла с головой, холодная и липкая, как болотная тина. Я хотела закричать, но из горла вырвался лишь слабый, сиплый плач, больше похожий на писк котенка. Я — Алина. Мне двадцать семь лет, я менеджер в IT-компании. Моя жизнь — это дедлайны, пицца на бегу и сериалы по вечерам. Мой главный фаворит — диван, а главный враг — будильник по понедельникам. Последнее, что я помню — это как листала ленту новостей, попутно пересматривая в сотый раз нарезку моментов с Бали-беем из «Великолепного века». Какой же он там был... Статный, хищный, с этим вечным прищуром человека, которому все равно на правила. И его дуэт с Михримах... Эта женщина умудрилась испортить отношения с самым интересным мужчиной сериала. Вечно недовольная, ревнивая, эгоистичная. Она хотела его любви, но требовала её как данность, как султанша, которой все обязаны. А он, вольный ветер, терпеть этого не мог. И вот теперь я, кажется, оказалась в её шкуре. Буквально. — Ой, Хюррем! — раздался другой голос, более звонкий. — Султанша, она проснулась! Смотрите, глазки открыла! Занавес колыбели отодвинули, и я увидела ЕЁ. Рыжеволосую женщину с точеной фигурой, в невероятно красивом кафтане, расшитом жемчугом. Хюррем Султан. Хасеки. Та самая, чью историю я знала наизусть. Она смотрела на меня с усталой, но искренней материнской нежностью. — Михришах моя, — прошептала она, осторожно касаясь моего лба тонкими пальцами, унизанными перстнями. — Радость моя. Михришах? Нет. Михримах. Её дочь. Меня зовут Михримах. Я моргнула, пытаясь переварить информацию. Тело болело, потому что я, мать его, только что родилась? Или родилась несколько дней назад? Мысли путались, накладываясь на детские инстинкты. Хотелось плакать просто от беспомощности. С этого момента и началась моя новая жизнь. Жизнь под постоянным датчиком реальности. Первые несколько месяцев были адом. Я не могла говорить, не могла встать, не могла даже нормально выразить свои желания. Приходилось терпеть, когда меня пеленали, кормили по часам и укачивали под бесконечные колыбельные. Но мозг мой работал на полную катушку. Я впитывала информацию, как губка. Изучала иерархию гарема, запоминала имена служанок, евнухов, наблюдала за Хюррем и Сулейманом, когда их допускали к колыбели. Главное, что я поняла: мне дан шанс. Шанс не просто выжить, а прожить эту жизнь иначе. Не стать той самой высокомерной Михримах, которая в итоге осталась одна, окруженная только властью и пустотой. Власть — это хорошо, но, как показал сериал, греет она слабо. И моей главной целью, моим «флагом на холме» стал Бали-бей. Тот самый, чей образ заставлял моё современное сердце биться чаще, лёжа на диване с ноутбуком. Теперь же у меня был шанс встретить его не через экран. Зная сюжет, я понимала: дружба с ним — ключ. В каноне всё пошло прахом из-за их первой встречи, когда маленькая, избалованная Михримах повела себя как капризная принцесса, а он, будучи старше и опытнее, воспринял её как изнеженный цветок, не стоящий внимания. Этот осадок остался на всю жизнь. Мне нужно было сделать всё с точностью до наоборот. Шли годы. Я росла. Это было странно — снова учиться ходить, говорить, читать. Но я старалась. Я была тихой и наблюдательной девочкой, чем немало удивляла Хюррем. Она ждала от дочери такой же яркой, взрывной натуры, как у неё самой, а я предпочитала сидеть с книгами по географии и истории (которые, к слову, здесь сильно отличались от того, что я учила в школе), или слушать рассказы нянь о дальних странах. Я знала, что мой дядя по матери, Лютфи-паша, однажды станет великим визирем и будет бить свою жену, мою тётю Шах. И что мне придется вмешаться. Я готовилась к этому морально. Но главное событие произошло, когда мне было около шести лет. В покоях валиде, моей бабушки Хафсы Султан, царило необычайное оживление. Приехали гости. Родственники из Манисы. И среди них был он. Я стояла чуть поодаль, держась за подол платья Хюррем, и делала вид, что мне скучно, а сама буквально сканировала взглядом дверь. Когда он вошел, у меня перехватило дыхание. Ему было тогда около четырнадцати. Ещё не тот грозный воин, каким я его запомнила в сериале, но уже видно, каким он станет. Высокий для своего возраста, жилистый, смуглый. Темные волосы слегка взлохмачены, будто он только что сошел с лошади, а в темных глазах — тот самый насмешливый, дерзкий блеск, который меня так зацепил когда-то. Одет он был богато, но по-походному просто: темный кафтан, сапоги для верховой езды. Рядом с ним шла его мать — моя тётя, женщина с властным, но приятным лицом. Валиде Хафса приветствовала их с достоинством. Хюррем улыбалась, но я чувствовала, как напряглась её рука на моем плече. Политика, интриги — даже семейная встреча была ими пропитана. — А это моя внучка, Михримах, — сказала валиде, жестом подзывая меня. — Подойди, дитя, не бойся. Я послушно вышла вперед, чувствуя на себе его взгляд. Бали-бей смотрел на меня сверху вниз с легким любопытством, как смотрят на забавную зверушку. — Здравствуй, кузина, — произнес он. Голос у него был низкий, с легкой хрипотцой, ломающийся. Очень молодой, но уже с той уверенной ноткой, которая бывает у тех, кто с детства держит в руках оружие. Мне нужно было что-то сказать. Что-то, что выделит меня из толпы одинаковых наложниц и маленьких принцесс, которые обычно либо молчат, либо хвастаются. Я сделала глубокий вдох, задрала голову, чтобы видеть его лицо, и, забыв о придворном этикете, спросила: — Это правда, что ты убил своего первого врага в восемь лет? Тишина в комнате стала абсолютной. Хюррем ахнула и дернула меня за плечо. Тётя Шах (ибо это была она) округлила глаза. Но я смотрела только на Бали. Сначала в его глазах мелькнуло удивление, затем тень — то ли раздражения, то ли злости. Он не любил, когда об этом говорят вслух. В каноне кто-то упомянул этот факт при Михримах позже, и она скривилась, назвав это «варварством». Я пошла в ва-банк. — Кто тебе рассказал? — спросил он холодно. — Никто, — я покачала головой, насколько позволяла тяжелая шапочка, украшенная каменьями. — Я сама догадалась. По твоим глазам. Ты смотришь на людей не как на игрушки, а как на... мишени. Наверное, это тяжело — так рано узнать, что люди умирают по-настоящему. Я говорила это спокойно, без дрожи в голосе. Потому что для меня, взрослого человека, смерть не была чем-то абстрактным. И я знала его боль — гордость за свой первый настоящий поступок и ужас от того, что он это сделал. Чувства, которые мальчишка-воин никогда никому не покажет. Бали-бей замер. Насмешка исчезла из его глаз, уступив место чему-то другому, более глубокому. Он внимательно, по-взрослому изучающе посмотрел на меня, шестилетнюю девчонку. — Ты странная, кузина, — наконец произнес он, но в голосе не было издевки. Лишь констатация факта. — А ты интересный, — парировала я, улыбнувшись самой искренней улыбкой, на которую была способна. — Расскажешь мне про лошадей? Говорят, у тебя лучшие арабские скакуны во всей империи. Хюррем, оправившись от шока, попыталась вмешаться, но Бали-бей вдруг коротко усмехнулся. — Хорошо, кузина. Я расскажу тебе про лошадей. С этого и началась наша «дружба». Он пробыл во дворце около месяца. Мы много гуляли по саду (я едва поспевала за его широким шагом), и я слушала его рассказы. Он говорил о тренировках, о повадках лошадей, о дальних походах с отцом, а я смотрела на него и понимала: это не просто герой сериала. Это живой мальчишка, которому не хватает простого человеческого внимания, не замешанного на лести или попытках использовать его положение. Я не льстила. Мне действительно было интересно. В свою очередь, я удивляла его своими вопросами. Когда он спросил, хочу ли я научиться ездить верхом, я не стала ломаться и говорить, что это не женское дело, как сделала бы канонная Михримах. Я сказала: «Хочу. Если научишь». — Тебя же матушка заругает, — прищурился он. — А ты не говори матушке, — шепнула я. — Будешь моим тайным учителем. И он учил. Тайком, в дальнем уголке дворцового сада, сажал меня на спокойную лошадку и учил держаться в седле. Я падала, пачкала дорогие платья, но упрямо лезла обратно. Видела, как в его глазах загорается огонек уважения. Я была не той тепличной розой, какой он меня, вероятно, поначалу считал. Когда пришло время уезжать, он пришел прощаться. Стоял в дверях моей комнаты, где я возилась с деревянной моделью корабля, которую мне вырезал один из слуг. — Я уезжаю в Манису, Михримах, — сказал он. Я подняла на него глаза. Сердце сжалось, но я не позволила себе расплакаться. Это было бы слишком по-детски. Вместо этого я кивнула. — Я знаю. Береги себя, Бали-бей. И... спасибо за лошадей. Он помедлил, словно хотел что-то добавить, но не решался. Потом вдруг подошел ближе, присел на корточки и, достав из-за пояса небольшой кинжал в простых, но крепких ножнах, протянул мне. — Это тебе. На память. Чтобы было чем резать упрямство, если оно вдруг понадобится, — усмехнулся он. Я взяла кинжал. Тяжелый. Настоящий. Не игрушка. — Ты первый, кто подарил мне не куклу, — честно сказала я. — Ты и не похожа на тех, кому дарят кукол, — ответил он, и в его взгляде промелькнула та самая мягкость, которую я так хотела увидеть. — Прощай, кузина. — До встречи, Бали-бей, — поправила я его. — Не прощай, а до встречи. Он задержал на мне взгляд еще на секунду, затем резко развернулся и вышел. А я осталась стоять посреди комнаты, сжимая в руках холодную сталь. В тот день я поняла две вещи. Первое: лед тронулся. Он увидел во мне не просто дочь султана. Он увидел личность. И второе: игра только начинается. У меня впереди годы, чтобы сделать так, чтобы при следующей встрече он смотрел на меня не как на забавную младшую кузину, а как на женщину. Единственную женщину. Я положила кинжал под подушку и, закрыв глаза, впервые за долгое время улыбнулась по-настоящему, по-алински, довольно. План «Перековка Бали-бея» был запущен.