Кинжал вместо куклы

Годы после отъезда Бали-бея тянулись медленно, но верно. Я взрослела, наблюдая за дворцовыми интригами со стороны, словно зритель в театре, который знает все финалы актов наперед. И это знание было моим тайным оружием и моим проклятием одновременно. В семь лет я пережила смерть Хатидже-султан. Точнее, я знала, что она умрет, но когда это случилось — роды, крики, суета, а затем траурный черный цвет на лицах служанок — меня пробрала дрожь. История — это не просто строчки в сценарии. Это живые люди, которые страдают по-настоящему. Я смотрела на Ибрагима-пашу, который внешне держался, но в глазах его плескалась такая бездна отчаяния, что мне становилось физически больно. Я тогда подошла к нему в дворцовом саду, где он сидел один, глядя в никуда. Мне было страшно — этот человек в сериале казался мне сложным, противоречивым. Но сейчас передо мной сидел просто отец, потерявший жену. — Паша, — тихо позвала я. Он вздрогнул, обернулся. Увидел меня, маленькую принцессу, и попытался изобразить подобие улыбки. — Михримах Султан? Вам не подобает быть здесь одной... — А вам не подобает быть одному с такой болью, — перебила я его, присаживаясь рядом на каменную скамью. — Я не буду говорить глупостей вроде «все будет хорошо». Не будет. Но я хочу, чтобы вы знали: тетя Хатидже очень любила вас. И Мустафа... ему будет нужен отец, который не сломается. Ибрагим уставился на меня с таким изумлением, будто заговорил мраморный ангел с фонтана. А я просто пожала его руку своей маленькой ладошкой и ушла, оставив его переваривать. Позже до меня дошли слухи, что он якобы спросил у Хюррем: «Кто воспитывает твою дочь? Джинны?». Хюррем тогда рассмеялась, но в ее взгляде на меня появилась новая, изучающая нотка. С матерью у меня складывались сложные отношения. Она была гениальной женщиной — умной, хитрой, властной. Но она мыслила категориями своей эпохи: власть, влияние, борьба. Я же, попаданка из двадцать первого века, пыталась не вписаться в эту борьбу, а выстроить рядом с ней свою жизнь так, чтобы однажды не стать пешкой в чужой игре. Хюррем чувствовала во мне что-то чужеродное. Иногда я ловила ее взгляд — изучающий, цепкий, будто она пыталась разгадать загадку. — Ты не такая, как другие дети, Михримах, — сказала она мне однажды, когда мне было девять. — Ты слишком... спокойная. Слишком много знаешь. Откуда? — Из книг, матушка, — я пожала плечами, продолжая вышивать. Вышивка была моей личной пыткой, но в гареме это считалось обязательным навыком, так что приходилось терпеть. — И из наблюдений. Вы с отцом учите меня быть умной, разве не этого вы хотели? Хюррем долго смотрела на меня, потом медленно кивнула. — Да. Именно этого. Но будь осторожна, дочка. Умная женщина в этом дворце либо правит, либо умирает. Третьего не дано. Я внутренне содрогнулась. Она говорила это без жестокости, просто констатируя факт. И я понимала, что она права. В одиннадцать лет произошло событие, которое я ждала со смесью ужаса и решимости. Лютфи-паша, муж моей тети Шах, стал великим визирем. Я знала, что произойдет дальше. Знала, что он поднимет руку на жену, и что именно я, Михримах, должна буду вмешаться, чтобы спасти тетю и разрушить карьеру этого жестокого человека. Я готовилась морально. Но когда это случилось — когда Шах Султан вбежала в мои покои с разбитой губой и затравленным взглядом, когда я увидела страх в глазах взрослой женщины, которая всегда казалась мне такой сильной — во мне что-то перевернулось. Алина внутри меня взвыла от ярости. — Что он сделал? — спросила я, хотя знала ответ. — Он... он ударил меня, Михримах, — Шах всхлипывала, пытаясь сохранить достоинство. — За то, что я приказала казнить проститутку, которую он привел в дом! Он сказал, что я превысила власть! Что я... — Тихо, тихо, тетя, — я обняла ее, чувствуя, как дрожит ее тело. — Ты останешься здесь. А я пойду к отцу. — Что? Нет! — Шах схватила меня за руку. — Не вмешивайся, это дело между мужем и женой... — Это дело между подлецом и женщиной, — отрезала я жестко, и мой голос, наверное, прозвучал слишком взросло для одиннадцатилетней девочки. — И оно касается всей династии. Жди здесь. Я пошла к Сулейману. Не к Хюррем, не к валиде — именно к султану. Зная его характер, я понимала, что материнские слезы его тронут, но решимость дочери, которая не побоялась прийти и сказать правду в глаза — это сработает сильнее. Он принял меня в своем кабинете, среди бумаг и карт. Смотрел устало, но с интересом. — Михримах? Что случилось? Я не стала ходить вокруг да около. Рассказала все: про то, как Лютфи-паша привел в дом постороннюю женщину, как Шах, как законная жена, наказала ее согласно своим правам, и как визирь в ответ избил султаншу, дочь султана Селима, сестру самого Сулеймана. — Он поднял руку на династию, отец, — закончила я спокойно. — Не просто на женщину. На Османский Дом. Если простить это сегодня, завтра любой паша решит, что может безнаказанно бить своих жен, даже если эти жены — султанши. Сулейман молчал долго. Очень долго. Я стояла, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, но взгляда не отводила. — Кто тебя научил так говорить? — наконец спросил он. — Жизнь, отец. И вы с матерью. Вы учили меня, что честь династии превыше всего. Он усмехнулся, но усмешка была горькой. — Лютфи-паша — мой великий визирь. — Был, — тихо сказала я. — Простите, отец, но если вы оставите его на посту после такого, каждый будет знать, что султанские женщины — не под защитой. В конечном итоге все случилось так, как я и знала из истории. Лютфи-пашу сняли с должности и отправили в ссылку. Шах получила развод и осталась во дворце, свободной женщиной. А обо мне зашептались. "Дочь Хюррем, которая не побоялась султана". "Маленькая Михримах, что сломала великого визиря". Хюррем была мной довольна. И одновременно напугана. — Ты играешь в большие игры, дочка, — сказала она мне той ночью, сидя на краю моей постели. — Смотри, не обожгись. — Я не играю, матушка, — ответила я честно. — Я просто не могу смотреть, как бьют женщин. Даже если они султанши. Хюррем долго молчала, потом погладила меня по голове и ушла. А я лежала и смотрела в потолок, думая о Бали-бее. Интересно, дошли ли до него слухи о моем поступке? Что бы он подумал? Удивился бы? Усмехнулся? Почувствовал бы гордость за ту странную девчонку, которая когда-то просила научить ее ездить верхом? Вестей от него не было. Только редкие упоминания в разговорах взрослых: "Бали-бей отличился в походе", "Бали-бей получил новое назначение", "Племянник валиде снова проявил дерзость, но султан его простил — талантливый воин". Он рос, мужал, становился тем самым Бали-беем, которого я помнила с экрана. А я ждала. Ждала, когда судьба сведет нас снова. В двенадцать лет я официально стала помогать Хюррем в управлении гаремом. Она учила меня тонкостям дворцовой жизни: как разговаривать с наложницами, как наказывать провинившихся, как распознавать ложь и лесть. Я впитывала все, понимая, что эти навыки мне пригодятся. Но в отличие от канонной Михримах, я не стремилась давить авторитетом. Я старалась быть справедливой. Однажды ко мне пришла молодая наложница, вся в слезах. Ее обвинили в краже украшений у фаворитки. По законам гарема ей грозило суровое наказание. Я выслушала ее, поговорила со служанками, нашла свидетелей и выяснила, что украшения подбросила сама фаворитка, чтобы избавиться от конкурентки. Я могла бы просто наказать виновную по всей строгости. Вместо этого я пришла к Хюррем и предложила другое: фаворитку лишить привилегий на месяц, но не наказывать публично, чтобы избежать скандала, а наложницу перевести в другую часть гарема, подальше от завистницы. — Ты жалеешь ее? — спросила Хюррем, приподняв бровь. — Я защищаю порядок, — ответила я. — Если мы накажем фаворитку слишком жестко, она станет мученицей в глазах других. Если оставим все как есть — пострадает невиновная. Я выбрала середину. Хюррем тогда рассмеялась — впервые за долгое время искренне, а не дежурно. — Ты будешь великой султаншей, Михримах. Но боюсь, тебе будет скучно среди этих стен. Она не знала, как близка была к истине. Мне действительно было скучно. Я ждала. Ждала его. И дождалась. Весной, когда мне исполнилось тринадцать, во дворец прибыли гости из Манисы. Среди них был и Бали-бей. Теперь ему было уже около двадцати одного — молодой мужчина, воин, красавец, от одного взгляда на которого у любой девушки должно было захватывать дух. У меня тоже захватило. Но я спрятала это глубоко внутрь. Нас представили друг другу официально, в тронном зале, при всех. Он поклонился мне с безупречной вежливостью, и на одно страшное мгновение мне показалось, что он забыл. Забыл ту девочку, кинжал, лошадей и тайные уроки. В его глазах была лишь холодная учтивость. — Михримах Султан, — произнес он ровно. — Рад видеть вас взрослой. — Бали-бей, — ответила я с такой же ледяной вежливостью. — Надеюсь, дорога была легкой. — Благодарю. Все. Ни слова больше. Он отвернулся к другим сановникам, и мое сердце ухнуло в пятки. Вечером я сидела в своих покоях и злилась. На него, на себя, на дурацкие дворцовые порядки, которые требуют соблюдать дистанцию. Я вытащила тот самый кинжал, который он подарил мне семь лет назад. Он был начищен до блеска — я следила за ним все эти годы. И тогда я приняла решение. К черту этикет. К черту приличия. Я не для того ждала семь лет, чтобы сейчас потерять все из-за глупой гордости. Я накинула легкий плащ и, пользуясь знанием всех дворцовых тайных ходов (спасибо Хюррем за науку), пробралась в гостевые покои, где остановился Бали-бей. Постучала. Он открыл не сразу. Наверное, удивился — кто посмел беспокоить его так поздно? А когда открыл и увидел меня, стоящую на пороге с кинжалом в руке, его лицо вытянулось от изумления. — Михримах Султан? Что вы... — Ты меня забыл? — спросила я без предисловий. — Совсем? Или просто делаешь вид? Он моргнул, глядя на кинжал, потом на мое лицо, потом снова на кинжал. И вдруг — о, Аллах! — уголок его губ дернулся в усмешке. Той самой, хищной и теплой одновременно, которую я помнила. — Ты сохранила его, — сказал он тихо. — Я обещала, что это будет "до встречи", — ответила я, пряча кинжал обратно за пояс. — А не "прощай". Я сдержала слово. А ты? Бали-бей оглянулся внутрь комнаты, потом шагнул вперед, прикрывая дверь, чтобы нас никто не увидел. — Ты с ума сошла? Явиться ночью в комнату мужчины? Тебя могут увидеть! Твоя репутация... — Моя репутация переживет один разговор с кузеном, которого я не видела семь лет, — отрезала я. — А вот мое самолюбие — нет. Ты смотрел на меня сегодня так, будто я пустое место. После всего... — Я не мог иначе! — перебил он меня, и в его голосе впервые за вечер прорвались живые эмоции. — Там, при всех, я — просто воин на службе султана, а ты — дочь повелителя. Я не имею права смотреть на тебя иначе, если не хочу, чтобы завтра поползли слухи, которые уничтожат нас обоих! Я замерла. Он сказал "нас обоих". Не "тебя", не "меня" — "нас". — Так ты... не забыл? — спросила я уже тише. Бали-бей вздохнул, провел рукой по лицу, и вдруг улыбнулся — устало, но искренне. — Забыть девчонку, которая спросила меня про убийство в первую же встречу? Которая падала с лошади и лезла обратно, пока не научилась держаться в седле? Которая подарила мне... — он осекся. — Подарила тебе что? — не поняла я. — Я ничего тебе не дарила. — Ты подарила мне надежду, что в этом дворце есть кто-то настоящий, — сказал он тихо. — Я думал о тебе все эти годы, Михримах. Думал, какой ты выросла, изменилась ли, помнишь ли меня. А сегодня увидел — и чуть не рассмеялся от радости, потому что ты осталась той же. Той, с кинжалом под подушкой и упрямством в глазах. Я стояла, чувствуя, как к горлу подступает ком. Он помнил. Он ждал. Как и я. — Бали, — выдохнула я, впервые назвав его просто по имени. — Я тоже. Я тоже думала. Мы стояли в полутемном коридоре, разделенные всего шагом. Он смотрел на меня — уже не на ребенка, а на молодую девушку, почти женщину. И в его взгляде было что-то новое, чего не было семь лет назад. Интерес. Желание. Осторожность. — Тебе пора, — сказал он наконец, с усилием отводя взгляд. — Уже поздно. Если кто-то увидит... — Я знаю, — кивнула я. — Но я хотела, чтобы ты знал: я здесь. И я та же. Не изменилась. И не собираюсь становиться той высокомерной султаншей, которой меня пытаются вырастить. — Я знаю, — ответил он просто. — Я всегда знал. Я развернулась и ушла так же тихо, как пришла. Но на душе у меня пели птицы. Лед тронулся окончательно. Впереди были новые испытания — взросление, политика, война за его сердце. Но теперь я знала главное: он мой. Осталось только сделать так, чтобы он сам это понял. И я была готова играть по-крупному.