Кинжал вместо куклы

Двадцать лет спустя Осень в этом году выдалась теплая и золотая. Листья в дворцовом саду облетали медленно, кружась в воздухе и устилая дорожки мягким шуршащим ковром. Я сидела на террасе своего дома — того самого, на берегу Босфора, который мы с Бали получили в подарок от султана после свадьбы — и грела руки о чашку с яблочным шербетом. — Анна, ты опять сидишь на сквозняке, — раздался знакомый голос за спиной. — Сколько раз тебе говорить? Я улыбнулась, не оборачиваясь. Через двадцать лет брака Бали всё еще называл меня "анна" — мама, когда ворчал. И "джан" — душа, когда любил. — Здесь нет сквозняка, — ответила я. — Здесь только ветер с Босфора и золотая осень. Он подошёл, накинул мне на плечи теплый плащ и сел рядом. Время не пощадило его — седина тронула виски, морщины пролегли глубже, движения стали медленнее. Но глаза остались теми же — темные, живые, с хитринкой, глядящие на меня с той же любовью, что и двадцать лет назад. — Мехмед прислал письмо, — сказал он, протягивая мне свиток. Я взяла, развернула. Почерк сына — твердый, уверенный, с военными оборотами и дипломатическими округлостями. "Дорогие анна и баба, — писал он. — У меня всё хорошо. Кампания на севере подходит к концу, через месяц вернусь в Стамбул. Привезу вам подарки и, надеюсь, застану маленькую Хюррем до того, как она сбежит к очередному жениху. Передайте сестре, что если она не выберет кого-то одного, я приеду и выберу за нее сам. Целую. Ваш сын Мехмед". Я рассмеялась, представив лицо дочери, когда она прочтет эти строки. — Хюррем опять довела брата, — прокомментировал Бали, заглядывая в письмо через мое плечо. — Хюррем доводит всех, — улыбнулась я. — Она моя дочь. — Она твоя копия, — согласился он. — Такая же упрямая, красивая и опасная. — Ты про меня или про нее? — Про вас обеих. Двадцать лет. Целая жизнь. Мехмеду уже девятнадцать, он командует собственным отрядом и, судя по слухам, разбил не одно сердце в Стамбуле. Хюррем — пятнадцать, красавица, умница, гроза всех женихов и предмет моей вечной гордости и беспокойства. Она слишком похожа на меня в молодости — такая же дерзкая, такая же независимая, такая же не готовая подчиняться чужой воле. — Ты слишком балуешь дочь, — сказала я Бали. — Ты тоже, — парировал он. — Я ее воспитываю. — А я защищаю. — От кого? — От жизни. От глупых женихов. От всего мира. Я вздохнула. Спорить с ним было бесполезно — когда дело касалось дочери, он превращался в неприступную крепость. — Кстати о женихах, — Бали вдруг стал серьезным. — Ко мне сегодня приходил Ахмет-паша. Я насторожилась. Ахмет-паша был одним из самых влиятельных людей при дворе, и просто так он не приходил. — И что хотел Ахмет-паша? — Сватать своего сына за нашу Хюррем. У меня внутри всё похолодело. Я знала этого сына — красивый, образованный, но с репутацией человека, который слишком любит власть и слишком легко наказывает слуг. — И что ты ответил? — Я сказал, что подумаю, — Бали взял мою руку, сжал. — Но мы оба знаем, что это значит. Султан скоро начнет подбирать ей партию. Если не Ахмет, так кто-то другой. Я молчала, глядя на Босфор. Солнце садилось за горизонт, окрашивая воду в розово-золотые тона. Как же быстро летит время. Кажется, только вчера я сама стояла перед выбором — подчиниться воле отца или бороться за свою любовь. И теперь моей дочери предстоит то же самое. — Она не готова, — сказала я тихо. — Она еще ребенок. — Она взрослее, чем мы думаем, — возразил Бали. — И она наша дочь. Она справится. — Я не хочу, чтобы она проходила через то же, что и я. Через боль, через страх, через годы ожидания. — Она и не будет, — он обнял меня, притянул к себе. — У нее есть мы. У нее есть брат. И у нее есть характер. Ты сама говорила: она твоя копия. Я вздохнула, прижимаясь к нему. Он пах знакомо — кожей, деревом и чуть-чуть дымом от камина. Запах, который я любила больше всех на свете. — Что будем делать? — Поговорим с ней, — решил Бали. — Узнаем, что она сама хочет. И будем рядом, что бы она ни выбрала. — Ты стал мудрым, — улыбнулась я. — Я стал старым, — усмехнулся он. — Это почти одно и то же. Хюррем мы нашли в саду — она сидела в нашей старой беседке, той самой, где мы с Бали когда-то прятались от всего мира. Она что-то читала и даже не заметила нашего приближения. — Дочка, — позвала я. Она подняла голову, и у меня сжалось сердце. Такая красивая. Такая юная. И такие знакомые глаза — зеленые, с хитринкой, как у меня, но с отцовской глубиной. — Анна, баба, — она улыбнулась и помахала рукой. — Идите сюда, тут так хорошо! Мы сели рядом с ней на скамью. Хюррем смотрела на нас с любопытством — она сразу поняла, что разговор будет серьезный. — К нам приходил Ахмет-паша, — начал Бали без предисловий. — Сватать своего сына за тебя. Хюррем замерла на секунду, потом отложила книгу. Лицо ее стало спокойным, почти взрослым. — Я знаю, — сказала она. — Мне уже говорили. — И что ты думаешь? — спросила я. — Я думаю, что его сын — дурак, — ответила дочь с той прямотой, которая делала ее похожей на отца. — И жестокий дурак. Я не выйду за него. — А за кого ты выйдешь? — Бали прищурился. Хюррем посмотрела на нас долгим, изучающим взглядом. Потом вдруг улыбнулась — той самой улыбкой, которую я так хорошо знала по себе. — Я выйду за того, кого выберу сама, — сказала она. — Как анна. И вы мне поможете. Правда? Мы с Бали переглянулись. И рассмеялись одновременно. — Правда, — сказал он, обнимая дочь. — Поможем. — Мы всегда рядом, — добавила я, кладя руку ей на плечо. — Что бы ни случилось. Хюррем сияла. А я смотрела на нее и думала о том, как странно устроен этот мир. Двадцать лет назад я сама сидела в этой беседке и мечтала о любви, которая казалась невозможной. А теперь моя дочь мечтает о том же — и у нее есть все шансы получить свое счастье. — Анна, — вдруг спросила Хюррем. — А как ты поняла, что баба — тот самый? Я посмотрела на Бали. Он улыбался, и в глазах его плясали те же черти, что и сорок лет назад, когда маленькая девочка спросила его про убийство. — Я поняла это в шесть лет, — ответила я. — Когда он подарил мне кинжал вместо куклы. — А ты, баба? — А я понял, когда она упала с лошади в седьмой раз и полезла обратно, — сказал Бали. — Таких упрямых женщин я больше не встречал. — И не встретишь, — хором сказали мы с Хюррем и рассмеялись. В тот вечер мы долго сидели в беседке — я, Бали и наша дочь. Говорили о жизни, о любви, о будущем. А когда стемнело, пошли в дом, где нас ждал ужин и письмо от Мехмеда, которое нужно было перечитывать снова и снова. Ночью, когда весь дом затих, я лежала в постели и смотрела на спящего рядом Бали. Он дышал ровно, глубоко, и лицо его во сне было спокойным, почти молодым. Двадцать лет. Целая жизнь. Я вспомнила тот день, когда проснулась в колыбели Михримах. Вспомнила свой ужас, свое отчаяние, свою решимость всё изменить. Вспомнила первую встречу с Бали, долгие годы ожидания, битвы, интриги, победы. И ни о чем не жалела. — Спасибо, — прошептала я в темноту. — Спасибо за эту жизнь. За него. За детей. За всё. Бали пошевелился во сне, притянул меня к себе, что-то пробормотал. Я улыбнулась и закрыла глаза.

***

Через три года мы сыграли свадьбу Хюррем. Она выбрала сама — молодого капитана флота, незнатного, но честного и храброго, который носил ее на руках и смотрел такими же влюблёнными глазами, какими когда-то Бали смотрел на меня. Мехмед к тому времени уже стал пашой и командовал целой армией. Он приехал на свадьбу сестры с женой — тихой черкешенкой, которую встретил в походе, и маленьким сыном на руках. — Дедушка, бабушка! — кричал этот карапуз, когда мы с Бали входили в зал. И я таяла от счастья. На свадьбе Хюррем было шумно и весело. Гремела музыка, лилось вино, гости танцевали до утра. А мы с Бали сидели в стороне, держась за руки, и смотрели на наших детей. — Счастливая, джан? — спросил он тихо, чтобы никто не слышал. — Счастливая, — ответила я. — Очень. — Я тоже, — он поцеловал мою руку. — Ты сделала меня самым счастливым человеком на свете. — Это мы сделали друг друга, — поправила я. — Вместе. — Вместе, — согласился он. — Всегда вместе. Я смотрела, как танцует наша дочь, как улыбается наш сын, как возится с игрушками наш внук. И думала о том, какой длинный путь мы прошли. Из Алины в Михримах. Из одиночества в любовь. Из страха в счастье. И это стоило каждой слезы, каждой боли, каждого мгновения ожидания. — О чем думаешь? — спросил Бали, заметив мой задумчивый взгляд. — О том, что если бы мне дали прожить эту жизнь заново, — ответила я. — Я выбрала бы тебя снова. В тысячный раз. Всегда. — Даже зная, сколько всего нам пришлось пережить? — Особенно зная это, — я посмотрела ему в глаза. — Потому что каждое испытание делало нас сильнее. Каждая разлука — ближе. Каждая победа — счастливее. Бали молчал долго, глядя на меня с такой любовью, что у меня захватывало дух. Потом притянул к себе и поцеловал — прямо посреди зала, при всех гостях, под одобрительные крики и смех. — Я люблю тебя, Михримах, — прошептал он. — Все эти годы. Все эти жизни. Только тебя. — А я люблю тебя, Бали-бей, — ответила я. — И буду любить всегда. За окнами гремел салют, гости пели песни, а мы сидели, обнявшись, и смотрели в будущее. Наше общее будущее, которое еще готовило нам много всего — и радости, и печали, и новые испытания. Но мы были готовы. Потому что мы были вместе. А вместе мы могли всё.

***

Пять лет спустя Я стояла на том же балконе, с которого когда-то провожала Бали на войну. Теперь я провожала Мехмеда — он уезжал в очередной поход, и маленький сын махал ему ручонкой с рук Хюррем. Бали подошёл сзади, обнял, положил подбородок мне на плечо. — Отправляй, — прошептал он. — Второй раз отправляй. — Третий, — поправила я. — Сначала ты, потом дочь замуж, теперь сын на войну. — Ты сильная, джан. — Я устала, — призналась я. — Но сильная. Он поцеловал меня в висок. — Посмотри, — сказал он, кивая вниз. Я посмотрела. В саду, под старым дубом, сидела наша внучка — дочь Хюррем, которую назвали Михримах в мою честь. Рыжая, зеленоглазая, упрямая. Она возилась в траве, что-то собирала, и вдруг подняла голову, увидела какого-то мальчика из свиты, замерла... и улыбнулась той улыбкой, которую я так хорошо знала. — О нет, — выдохнула я. — Что? — не понял Бали. — Только не это, — я закрыла лицо руками. — Только не снова. — Что снова? Я повернулась к нему, и в глазах моих смешались ужас и смех. — Она смотрит на этого мальчика так же, как я смотрела на тебя в шесть лет. Всё повторяется, Бали. Всё сначала. Он глянул вниз, на внучку, на мальчика, и вдруг расхохотался — громко, раскатисто, от души. — Значит, у нее будет своя история, — сказал он. — Своя любовь. Своя борьба. И мы будем рядом. — Мы будем старые, — вздохнула я. — Мы будем мудрые, — поправил он. — И счастливые. Потому что у нас есть это — наша семья, наша любовь, наша жизнь. Я смотрела на внучку, на сына, уезжающего в поход, на дочь, машущую ему с крыльца. И чувствовала, как сердце переполняется благодарностью. — Знаешь, — сказала я тихо. — Когда-то, в другой жизни, я думала, что счастье — это когда всё хорошо у тебя. А теперь я знаю: счастье — это когда всё хорошо у твоих детей. И внуков. И правнуков. — Это называется — жизнь, — ответил Бали. — Наша жизнь. Которую мы построили вместе. Я кивнула, прижимаясь к нему. Внизу, в саду, маленькая Михримах уже о чем-то болтала с мальчиком, и ветер развевал ее рыжие волосы. — Интересно, какая история ждет ее, — задумчиво сказала я. — Долгая, — улыбнулся Бали. — Счастливая. И с мечом в нужный момент. — С чего ты взял? — Потому что она наша внучка, — просто ответил он. — А мы научим ее всему, что умеем сами. Я рассмеялась и поцеловала его. Солнце садилось за Босфор, окрашивая воду в золото. Где-то вдалеке кричали чайки, и пахло осенью — чуть горьковато, чуть сладко, как пахнет зрелость и мудрость. — Я люблю тебя, Бали-бей, — сказала я. — А я люблю тебя, Михримах Султан, — ответил он. — Всегда любил. Всегда буду. — Знаю, — улыбнулась я. — Я всегда знала. Конец