Кинжал вместо куклы

Первый год нашего брака пролетел как один счастливый миг. Мы просыпались вместе, завтракали на террасе, глядя на Босфор, и часами говорили обо всем на свете. Бали учил меня фехтовать — теперь уже по-настоящему, не только с кинжалом. Я учила его читать старые персидские стихи, которые знала наизусть из своей прошлой жизни. Мы были не просто мужем и женой — мы были друзьями, союзниками, двумя половинками одного целого. Хюррем часто навещала нас, и я видела, как она смотрит на Бали — с одобрением, с теплотой, с чем-то похожим на материнскую гордость. — Ты сделал мою дочь счастливой, — сказала она ему однажды, когда я вышла на минуту. — За это я прощаю тебе все твои прежние грехи. — Какие грехи? — удивился Бали. — Не важно, — усмехнулась Хюррем. — Главное, что сейчас всё хорошо. Но счастье — штука хрупкая. Особенно в мире, где политика и интриги плетутся круглосуточно. Через год после свадьбы я забеременела. Когда лекарь подтвердил мои догадки, я сначала замерла, не веря, а потом разрыдалась — от счастья, от страха, от переполнявших эмоций. Бали вбежал в комнату, услышав мои всхлипы, и застыл на пороге, бледный как полотно. — Что случилось? Ты больна? Тебе плохо? Я подняла на него мокрое лицо и улыбнулась сквозь слезы. — У нас будет ребенок. Он не пошевелился секунд десять. А потом подхватил меня на руки и закружил по комнате, осыпая поцелуями. — Ребенок! Наш ребенок! Ты слышишь, Михримах? Я буду отцом! — Осторожнее! — смеялась я, хватаясь за его плечи. — Уронишь! — Ни за что, — он остановился, прижался лбом к моему лбу. — Никогда не уроню. Ни тебя. Ни его. Беременность протекала легко — на удивление легко для женщины, которая всю жизнь провела в дворцовых покоях, а последний год носилась по степи верхом и махала мечом. Я чувствовала себя сильной, здоровой, полной жизни. Бали не отходил от меня ни на шаг. Провожал в хамам, ждал за дверью. Сопровождал на прогулки, держа за руку. Настоящий наседка в военном кафтане. — Ты с ума сошел, — говорила я, когда он в очередной раз подхватывал меня под локоть на ровном месте. — Я не стеклянная. — Ты моя, — отвечал он упрямо. — И я имею право тебя беречь. На шестом месяце случилось то, чего мы боялись с самого начала. Во дворец прибыл гонец из Европы. Король Венгрии предлагал мир и союз, скрепленный браком. Его сын и наследник просил руки одной из османских принцесс. — Одной из, — повторила Хюррем, когда мы сидели в ее покоях, переваривая новость. — И султан думает, что этой "одной из" будешь ты. У меня внутри всё оборвалось. — Нет, — сказала я твердо. — Я замужем. Я беременна. Я не могу. — Можешь, — возразила Хюррем. — Султан может расторгнуть любой брак. Это его право. И если он решит, что союз с Венгрией важнее твоего счастья... — Он не решит, — перебила я, хотя голос дрогнул. — Отец любит меня. — Он любит империю больше, — Хюррем вздохнула. — Я знаю это лучше других. Сколько раз он мог выбрать меня, а выбирал государство. Я сидела, сжимая живот, и чувствовала, как внутри ворочается наш ребенок. Маленький, еще не рожденный, но уже такой родной. — Я не отдам их, — прошептала я. — Ни его, ни ребенка. В этот момент в покои ворвался Бали. Лицо его было мрачнее тучи. — Я знаю, — сказал он, даже не поздоровавшись. — Мне доложили. Что будем делать? — Воевать, — ответила я, поднимаясь. — Как всегда. — Против султана? — Хюррем приподняла бровь. — Против обстоятельств, — поправила я. — Есть у меня одна идея. Я рассказала им свой план. Когда закончила, Хюррем смотрела на меня с ужасом и восхищением одновременно. Бали — с гордостью. — Это безумие, — сказала мать. — Это наш единственный шанс, — ответила я. — Вы со мной? Они переглянулись. И кивнули. План был прост и безумен одновременно. Я должна была встретиться с отцом и убедить его, что венгерский брак — плохая идея. Но не слезами и мольбами — они бы не подействовали. Доказательствами. Следующие две недели я провела, роясь в архивах, подкупая писарей и собирая информацию. Бали помогал мне связываться с нужными людьми, а Хюррем — отвлекать внимание султана. Мы нашли то, что искали. Венгерский принц был не просто некрасив — он был жесток. До нас дошли сведения, что он лично пытал слуг, насиловал крестьянок и убил свою первую жену, когда та надоела ему. Венгерский двор скрывал это, но слухи просачивались. Я собрала всё в один большой доклад. Показания свидетелей, письма, записи лекарей, которые лечили его жертв. И с этим пошла к отцу. Сулейман принял меня в своем кабинете. Вид у него был усталый — последние недели он метался между желанием укрепить мир на западе и нежеланием обижать любимую дочь. — Отец, — сказала я, кладя перед ним свитки. — Прочтите это. А потом мы поговорим. Он читал долго. Чем дальше, тем мрачнее становилось его лицо. Когда он закончил, в комнате повисла тяжелая тишина. — Откуда это? — спросил он наконец. — У меня есть источники, — ответила я. — Люди, которым я плачу, и которые добывают правду. — Ты шпионишь за королевскими домами Европы? — в голосе его послышалось не гнев, а удивление. — Я защищаю свою семью, — поправила я. — Этого человека вы хотите сделать мужем вашей дочери? Человека, который убил свою жену, потому что она устала от его побоев? Сулейман молчал долго. Потом откинулся на спинку кресла и вдруг рассмеялся. — Ты точно моя дочь, — сказал он. — Такая же упрямая, такая же хитрая. Хюррем воспитала тебя достойно. — Значит... — я затаила дыхание. — Значит, венгерский брак отменяется, — кивнул он. — Я не отдам свою дочь чудовищу. Но ты должна понимать, Михримах: я не всегда смогу защищать тебя. Рано или поздно тебе придется подчиниться политике. — Я знаю, отец, — я опустилась на колени. — И я благодарна вам за этот раз. За этот год. За всё. — Встань, — он поднял меня. — Иди к своему мужу. И рожай мне здорового внука. Это будет твоя лучшая служба империи. Я вылетела из его кабинета на крыльях. Бали ждал в коридоре, бледный, напряженный. — Ну? — спросил он, хватая меня за руки. — Мы победили, — выдохнула я. Он подхватил меня на руки и закружил, прямо посреди коридора, под изумленными взглядами стражников. А мне было всё равно. Пусть смотрят. Пусть завидуют. Я была счастлива. Через три месяца, теплой летней ночью, я родила сына. Роды были тяжёлыми — первые всегда тяжелые. Я кричала, кусала подушку, проклинала всех лекарей и клялась, что больше никогда... Но когда акушерка положила мне на грудь теплый кричащий комочек, все боли исчезли. Осталось только бесконечное, всепоглощающее счастье. — Сын, — прошептала я, глядя в сморщенное красное личико. — Здравствуй, маленький. Бали впустили в комнату только через час. Он ворвался как ураган, упал на колени рядом с ложем и замер, глядя на ребенка. — Можно? — спросил он дрожащим голосом. — Держи, — я осторожно передала ему сына. Он принял малыша так бережно, будто тот был сделан из тончайшего стекла. Смотрел на него, не отрываясь, и по щеке его катилась слеза. — Сын, — выдохнул он. — У меня сын. — Как назовем? — спросила я. Бали поднял на меня глаза. В них было столько любви, что у меня захватило дух. — Мехмед, — сказал он. — В честь твоего деда. И в честь завоевателя. Пусть растет сильным и мудрым. — Мехмед, — повторила я, пробуя имя на вкус. — Красиво. Мехмед Бали-оглу. — Мехмед Бали-паша, — поправил Бали с улыбкой. — Со временем. Если заслужит. Маленький Мехмед завозился, открыл глаза — мутные, еще невидящие, но такие родные — и тоненько запищал. — Кушать хочет, — определила я, забирая сына обратно. Бали сидел рядом, гладил меня по волосам, смотрел, как я кормлю, и молчал. Но молчание это было наполнено таким счастьем, что слова были не нужны. В комнату вошла Хюррем. Увидела нас троих — и вдруг всхлипнула, прижав ладонь ко рту. — Матушка? — удивилась я. — Прости, — она промокнула глаза платком. — Просто... я так давно этого ждала. Чтобы моя дочь была счастлива. Чтобы у меня был внук. Чтобы... Она не договорила, махнула рукой и вышла. Но я видела — она плакала от радости. Впервые в жизни Хюррем Султан плакала не от боли и не от гнева. От счастья. Ночью, когда Мехмед уснул в своей колыбели, а Бали обнимал меня, уткнувшись носом в плечо, я смотрела в потолок и думала о том, как странно устроена жизнь. Год назад я боялась потерять всё. А сегодня у меня есть муж, сын, любящая семья и даже свекровь, которая меня обожает (мать Бали, поначалу относившаяся ко мне настороженно, теперь души не чаяла в невестке и внуке). — О чем думаешь? — сонно спросил Бали. — О том, что я самая счастливая женщина на свете, — ответила я. — Я тоже, — он поцеловал меня в плечо. — Самый счастливый мужчина. — Спорим, я счастливее? — Спорим, я? — Мехмед рассудит, когда вырастет, — усмехнулась я. — Мехмед будет на моей стороне, — уверенно заявил Бали. — Я научу его ездить верхом и стрелять из лука. — А я — читать и писать, — парировала я. — И считать. И плести интриги. — Интриги? — Бали приподнялся на локте, глядя на меня с веселым ужасом. — Ты хочешь научить сына интригам? — Он будет жить при дворе, — напомнила я. — Интриги — это воздух, которым здесь дышат. Пусть лучше умеет защищаться. — Ты права, — вздохнул он. — Как всегда. — Я всегда права, — согласилась я. — Ты только что это понял? — Я понял это в тот день, когда ты спросила меня про убийство, — улыбнулся он. — Семилетняя девчонка, а уже умнее всех придворных вместе взятых. — Шестилетняя, — поправила я. — Мне было шесть. — Шестилетняя, — послушно повторил он. — Умнее всех. — И красивее, — добавила я. — И красивее, — согласился он, целуя меня. — Самая красивая. Самая умная. Самая моя. Мы заснули под утро, обнявшись, а в колыбели тихо посапывал наш сын — маленькое чудо, созданное нашей любовью. Впереди было еще много испытаний. Венгерский вопрос решился сам собой — через полгода старый король умер, а молодой принц, о котором я собирала сведения, погиб на охоте при странных обстоятельствах. Говорили, что его затоптали собственные кони. Я не верила в совпадения, но проверять не стала. Бали получил повышение — теперь он был вторым визирем, правой рукой главного. Мы переехали в собственный дворец на берегу Босфора, с видом на море и садами, где Мехмед сделал первые шаги. Маленький Мехмед рос копией отца — такой же темноглазый, такой же упрямый, такой же бесстрашный. В два года он уже пытался залезть на лошадь, в три — требовал меч, в четыре — победил в первой драке с сыном визиря, который обидел девочку из прислуги. — Весь в отца, — вздыхала я, прикладывая лед к разбитой губе сына. — Весь в тебя, — возражал Бали, сияя от гордости. — За справедливость борется. — Сын визиря теперь наш враг на всю жизнь, — напомнила я. — Значит, одним врагом меньше, — философски заметил Бали. — Мехмед, молодец. Но в следующий раз бей так, чтобы следов не оставалось. — Бали! — возмутилась я. — Что? — он сделал невинное лицо. — Я учу сына выживать. Мехмед смотрел на отца с обожанием и кивал. — Буду учиться, баба. Я только рукой махнула. Воевать с двумя Бали было бесполезно. Через пять лет после свадьбы я родила дочь. Хюррем, названная в честь бабушки, была моей копией — рыжеватые волосы, зеленые глаза, упрямый подбородок. Бали носил ее на руках часами, пел колыбельные и клялся, что ни один мужчина не приблизится к ней, пока он жив. — Она будет жить в башне, — заявлял он. — Высокой-высокой. И я буду драконом у входа. — А если она захочет замуж? — смеялась я. — Не захочет, — отрезал Бали. — Зачем ей замуж? У нее есть мы. Маленькая Хюррем росла такой же упрямой, как я. В три года она уже командовала братом, в четыре — научилась читать, в пять — потребовала собственного пони. — Папа, купи, — сказала она, глядя на Бали своими зелёными глазищами. Бали купил. Конечно, купил. Он покупал ей всё, что она просила. — Она сядет тебе на голову, — предупреждала я. — Уже сидит, — счастливо улыбался он. — И мне нравится. А по ночам, когда дети засыпали, мы оставались вдвоем. Сидели на террасе, пили шербет, смотрели на звезды над Босфором и говорили. Обо всем. О прошлом, о будущем, о детях, о политике, о любви. — Ты не жалеешь? — спросил он однажды. — Что выбрала меня? Что связала жизнь со мной? Я посмотрела на него — на этого мужчину, которого любила больше жизни. На его шрамы, его морщинки у глаз, его руки, которые держали меч и наших детей с одинаковой нежностью. — Ни разу, — ответила я. — Ни за один день. Ты — лучшее, что случалось со мной в этой жизни. — В этой жизни? — удивился он. — А в других? — В других я тебя тоже выберу, — улыбнулась я. — Всегда. Он поцеловал меня, и звезды над нами сияли ярко, как в ту ночь, когда мы впервые признались друг другу в любви. Я думала о том, какой была бы моя жизнь, если бы я осталась Алиной. Сидела бы сейчас в офисе, пила кофе, смотрела сериалы... И никогда не узнала бы этого счастья. Этой полноты жизни. Этой любви. Спасибо тебе, Вселенная, за этот шанс. За эту жизнь. За него. — Я люблю тебя, Бали-бей, — прошептала я. — А я люблю тебя, Михримах Султан, — ответил он. — Моя султанша. Моя жизнь. Моя любовь. И мы сидели так до рассвета, слушая, как плещутся волны Босфора, как поют соловьи в саду, как тихо посапывают наши дети в своих комнатах. И это было счастье. Настоящее, выстраданное, заслуженное. Моё счастье.