Пока мы оба дышим.

Коридор гематологического центра встретил их гулом, который Элина теперь слышала отчетливо — это был звук работающих аппаратов, шорох бахил и приглушенный кашель. Марк шел на полшага впереди, словно расчищая ей путь, и она видела, как напряжены его плечи под курткой. Он здесь был своим, и это пугало её больше всего. — Знаешь, — негромко сказал он, когда они сели на жесткие банкетки у кабинета гематолога, — Громов — мировой мужик. Он выглядит как суровый морж, но у него руки хирурга и сердце... ну, скажем, чуть мягче, чем подошва моих ботинок. Элина попыталась улыбнуться, но губы казались чужими. Она смотрела на свои руки, сцепленные в замок на коленях. На бледной коже костяшек отчетливо проступали синие вены. — Элина Сергеевна? Проходите. Марк сжал её ладонь — коротко, но так сильно, что она почувствовала тепло его кожи. — Я здесь. Прямо за этой дверью. Никуда не ухожу. Кабинет доктора Громова встретил её ярким светом ламп, от которого заломило в висках. Врач действительно напоминал моржа — массивный, с густыми усами и внимательным, тяжелым взглядом. Он долго изучал распечатки, которые только что принесли из лаборатории. Шорох бумаги казался Элине оглушительным. Громов снял очки и потер переносицу. Он не стал ходить вокруг да около — такие люди знают цену каждой секунды. Снова натянул очки на переносицу. Элина смотрела на свои руки: на бледной коже костяшек отчетливо проступали синеватые вены, а под ногтями застыла вечная прохлада. — Марк сказал, ты упрямая, — Громов наконец поднял взгляд. В нем не было жалости, только сухая, профессиональная оценка. — Но цифры не врут. Твои тромбоциты решили уйти в бессрочный отпуск, а бласты… скажем так, они захватывают территорию слишком быстро. Элина сжала края стула. — Сколько? — голос прозвучал на удивление твердо. — Без протоколов и шансов на чудо. Сколько у меня есть, если я не лягу в бокс? Громов посмотрел на вошедшего за ней Марка, тот едва заметно кивнул. Врач вздохнул и снял очки. — Если будешь пить горсти таблеток, которые я пропишу, и соблюдать режим… я дам тебе три месяца, может четыре. Может, чуть меньше, если подхватишь простуду. Твой организм сейчас — хрустальный замок в шторм. Любое кровотечение, которое мы не остановим за пять минут, станет последним. Слово три повисло в воздухе. Это было больше, чем неделя, но меньше, чем жизнь. — Три месяца, — повторила Элина, пробуя слово на вкус. — Этого хватит. — На что хватит? — нахмурился Громов. — Чтобы купить сережки. Закончить дела. И… — она мельком взглянула на Марка, который стоял у окна, — и привыкнуть к мысли, что я не увижу следующую зиму. Марк подошел ближе и положил руку ей на плечо. Его пальцы были горячими — живыми. — Мы берем эти три месяца, Михалыч. Пиши рецепты. Я буду её личным надзирателем. Если она решит упасть в обморок — я её поймаю. Громов молча придвинул к себе бланк. Скрип его ручки был единственным звуком в кабинете. Он выписывал не лекарства, он выписывал ей билет в один конец, разрешая прожить остаток пути не в белых стенах, а на свободе. Когда они вышли на улицу, воздух показался Элине невероятно сладким. — Три месяца, Марк, — сказала она, глядя на проезжающие машины. — Это же целая вечность, если не тратить её на сон. — Мы не будем спать, — пообещал он, доставая ключи от машины. — Мы будем жить. Поехали за твоими вещами. Теперь ты спишь в моей гостиной, под моим присмотром. Это не обсуждается.

***

Квартира встретила Элину тишиной, которая теперь казалась издевательской. Марк остался внизу, в машине, давая ей полчаса наедине с прошлым. Она открыла шкаф. Вещи выглядели чужими. Зачем ей этот кашемировый свитер на следующую зиму? Зачем летние платья, если до июля она, скорее всего, не дотянет? Она бросала в сумку только самое мягкое, то, что не будет раздражать кожу, ставшую пугающе чувствительной. Рука потянулась к верхней полке, и резкая боль прошила суставы. Элина покачнулась. Перед глазами на мгновение поплыли черные пятна, а во рту снова появился металлический привкус крови. Она опустилась на пол прямо посреди комнаты, сжимая в руках какую-то футболку. Три месяца. Цифра билась в висках, как пульс. Два месяца боли, таблеток, синяков и страха в глазах Марка. Зачем? Чтобы в конце превратиться в овощ на больничной койке? Элина подняла взгляд на окно. Четвертый этаж. Достаточно, чтобы всё закончилось быстро. Прямо сейчас. Не нужно ждать, пока кровь перестанет сворачиваться, не нужно видеть, как Алина плачет над ее кроватью. Просто сделать шаг — и никакой розовой пены, никаких Громовых, никакой жалости. Она встала, словно в трансе, и подошла к подоконнику. Пальцы коснулись холодной ручки. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, ребра вот-вот треснут. Один шаг — и свобода. Настоящая ремиссия, — пронеслось в голове. Внизу хлопнула дверь машины. Резкий, живой звук разрезал тишину. Элина замерла, глядя вниз, на капот старой машины Марка. Он стоял там, прислонившись к дверце, и смотрел вверх, прямо на её окна. Он не махал рукой, не улыбался. Он просто ждал. Словно чувствовал, что сейчас на четвертом этаже решается судьба его трех месяцев. Элина отдернула руку от оконной рамы, словно та была раскалена. — Не сейчас, — прошептала она, закрывая лицо руками. — Еще не сейчас. Сначала сережки. Она лихорадочно запихала остатки вещей в сумку, стараясь не смотреть в сторону окна. Когда она вышла из подъезда, Марк молча забрал у неё тяжелый чемодан. Он мельком взглянул на её побелевшие пальцы и дрожащие губы, но ничего не спросил. Только сжал её плечо чуть крепче обычного. — Поехали домой, Эля, — тихо сказал он.