Пока мы оба дышим.

— Перестань хромать, — бросил Марк, не оборачиваясь. — Ты наступаешь на левую ногу так, будто она из фарфора. Суставы ломит? Элина вздрогнула и прибавила шаг, стиснув зубы. — Тебе не надоело играть в доктора Хауса? Я просто натерла ногу. Марк резко остановился и развернулся к ней. В свете оранжевого фонаря он выглядел почти пугающе. — Ты знаешь, почему я выжил, Эля? Потому что я перестал врать себе на второй день. У меня была лимфома. Четвертая стадия. Я видел край, и поверь мне, там нет ничего романтичного. Там просто холод. Он подошел ближе, нарушая её личное пространство. — У тебя в раковине утром была кровь, так? Я видел, как ты прятала десны, когда улыбалась покупателю. У тебя лейкоз, Эля. Или что-то очень на него похожее. И если ты не пойдешь в клинику завтра, ты не успеешь купить даже упаковку бумаги для своих подарков, не то что сережки. Элина почувствовала, как к горлу подкатывает ком. — Какое тебе дело? — прошептала она. — Ты же сам сказал, ты в ремиссии. Иди и живи свою счастливую жизнь. — Моя счастливая жизнь состоит из страха, что завтра всё вернется, — он взял её за плечи, и она поморщилась от боли в месте синяка. — Я не дам тебе просто исчезнуть. Завтра в девять я жду тебя у входа в гематологический центр. Не придешь — я приду за тобой с полицией. Вечерний город кутался в сиреневые сумерки. Они шли по набережной, и Элина намеренно отставала на полшага, чтобы Марк не видел, как тяжело ей дается каждый подъем ноги. — Смотри, — Марк вдруг остановился у ярко освещенной витрины ювелирного. — Кажется, эти штуки кричат твое имя. Элина подняла взгляд. На бархатной подушечке сияли сережки: тонкие серебряные нити с крошечными каплями топазов. Они были точь-в-точь как те, о которых мечтала Алина — легкие, почти невесомые. Как сама жизнь, которой Элина так дорожила раньше. — Красивые, — тихо отозвалась она, и её отражение в стекле — бледное, с тенями под глазами — показалось ей чужим. — Но не для меня. — А для кого? — Марк внимательно посмотрел на неё. В его глазах больше не было привычного вызова. — Для той, кому ты боишься позвонить? Элина промолчала, коснувшись пальцами холодного стекла. Марк вздохнул, и этот звук был полон такой усталости, что она невольно обернулась. — Эля, послушай... — он мягко взял её за локоть, обходя то место на плече, где темнел синяк. — Я ведь не просто так ошиваюсь в твоей аптеке. Три года назад я забыл, как пахнет воздух без примеси антисептиков. У меня была саркома. Ремиссия — это не свобода, это просто длинный поводок. Он заставил её посмотреть себе в глаза. Теперь в них была не насмешка, а тихая, разделенная на двоих боль. — Когда я вижу тебя, я вижу себя в зеркале того времени. Ты думаешь, что если закроешь глаза, монстр под кроватью исчезнет. Но он не исчезнет, Эля. Он просто станет больше. — Я просто хочу успеть... — её голос дрогнул. — Успеть всё доделать, чтобы не оставить после себя хаос. — Чтобы успеть купить эти сережки и отвезти их, тебе нужны силы, — Марк накрыл её ладонь своей. Его рука была теплой и надежной. — Давай так: завтра утром мы идем в клинику к моему врачу. Просто сдать кровь. Никаких обязательств. Я буду рядом. Буду шутить дурацкие шутки, если захочешь. Но не дай этой «розовой пене» решить всё за тебя. Элина смотрела на их соединенные руки — его, крепкую, и свою, пугающе прозрачную. Впервые за долгое время ей захотелось, чтобы кто-то другой подержал этот груз хотя бы час. — Ладно, — выдохнула она. — В девять у входа в гематологический центр.