Пока мы оба дышим.

Такси ехало по весеннему городу медленно, словно водитель интуитивно чувствовал — за его спиной сидят пассажиры, для которых каждый дорожный стык и каждый светофор могут стать последним рубежом. Элина прижималась лбом к холодному стеклу, кутаясь в свое пальто. Город за окном бурлил мартовской суетой. Прохожие перепрыгивали через лужи, кто-то сердился на забрызганное пальто, кто-то смеялся в трубку телефона. Они смотрели на этот мир как на кинохронику из другого измерения. Там, снаружи, люди планировали отпуска, спорили о мелочах и верили в бесконечное завтра. Здесь, в салоне, пахнущем сильными анальгетиками и старой кожей, Марк сжимал руку Элины так крепко, что их пальцы казались переплетёнными корнями одного дерева. — Смотри, — прошептал он, едва заметно кивнув в сторону сквера, мимо которого они проезжали. — Наша вишня. Тонкий прутик качался на сыром ветру, почти незаметный среди вековых кленов. Но они знали — там, в холодной мартовской земле, под защитой корней, уже спрятана их общая тайна. Это знание давало им силы дышать, когда воздуха в машине внезапно стало не хватать. Клиника Громова встретила их привычным, въедливым запахом спирта и оглушительной тишиной коридоров. Доктор ждал их у самого входа. Он не стал задавать вопросов, не стал ругаться за самоуправство с дозировками и вчерашний побег к нотариусу. Он просто молча кивнул санитарам, и в этом жесте было больше уважения, чем в любом медицинском консилиуме. — Мы вместе, Михалыч, — выдохнул Марк, когда его перекладывали на каталку. Его голос был сиплым, но в нем прозвучала сталь. — В одну палату. Ты обещал. Громов молча кивнул, отворачиваясь к окну, чтобы они не видели, как дрожат его руки. Он пошел на последнее должностное преступление: распорядился сдвинуть две кровати вплотную, так, чтобы между ними не осталось даже сантиметра пустоты. Когда Элина оказалась на простынях, пахнущих стерильностью, она почувствовала странное облегчение. Иглы капельниц вошли в вены почти безболезненно — тело было слишком занято тем, что медленно гасло, чтобы реагировать на мелкие уколы. Марк был рядом. Его рука накрыла её ладонь. — Помнишь... — прошептала Элина, глядя в потолок, где плясали тени от весеннего солнца. Её голос был прозрачным, как утренняя дымка. — Ты сказал, что я — твой самый лучший обмен... — И не заберу слова назад, — Марк повернул голову к ней. Его глаза, обведенные глубокими тенями, сияли странным, неземным светом. — Мы всё успели, Рыжая. Письма, вышивки, нотариус, дерево... Мы уходим в чистоте. Никаких долгов перед миром. Только мы. Громов зашел в палату, проверил показатели на мониторах и, помедлив, просто выключил звук. Он понимал — сейчас им не нужен этот электронный ритм. Им нужно слышать только биение двух сердец, которые решили остановиться в один такт. За окном внезапно начался первый настоящий весенний дождь. Крупные, тяжелые капли забарабанили по стеклу, смывая городскую пыль и серую соль с дорог. Элина закрыла глаза, представляя, как этот дождь питает их вишню в сквере, как вода просачивается к корням, умывая их сердце. — Марк... — позвала она, чувствуя, как веки становятся неподъемными. — Я здесь. Не отпускаю. Их дыхание начало замедляться удивительно синхронно. Словно один метроном на двоих. Словно они договорились даже об этом. Один глубокий выдох. Пауза. Еще один, короткий, как прощание. Громов стоял в дверях, не смея пошевелиться. На мониторах над их головами кривые линии начали выпрямляться. Одна. И следом, через долю секунды — вторая. Они ушли так же, как ехали к морю — рука в руке, не оставляя друг друга в одиночестве перед лицом вечности.