more than flesh and bones

— Это точно хорошая идея? — спрашивает Минги, не отводя взгляда от нарисованной на полу пентаграммы. В пальцах почему-то неприятно покалывает, хоть до конца он в это все и не верит. Лампы на потолке моргают, когда Хонджун оглядывается, смотря на него нетерпеливо и раздраженно. Свечка, которой он едва касается, ровно встает на острие луча звезды. Огонек пламени дрожит от сквозняка — в их репетиционном зале в подвале вечно холодно, и это совсем не странно, стены тут все равно, что из картона, но Минги не по себе становится. — Он же твой друг, да? — спрашивает Хонджун, вставая с пола и отряхивая колени. — Почему тогда это плохая идея? Минги открывает рот, но правда застревает в горле, не идет наружу. Он рассказал про Юнхо неделю назад шутки ради, потому что Хонджун с каждым днем, что они были тут одни, становился все злее. Проблема в том, что шуткой Юнхо не был, а об этом Минги сказать забыл, а теперь уже как будто и смысла не было. Да и что тут скажешь? “Знаешь, были два парня, постоянно меня задирали — в коридоре столкнувшись, пихали в стену; врали, что я из семьи отбитых маргиналов, и все верили, потому что одежду мама мне зашивала, денег на ланчи не было, и никто не подвозил меня утром. Один раз они так правдоподобно растрепали всей школе, что я толкаю наркоту в школьном туалете, что меня чуть не исключили. А на следующий день упали с лестницы, и один из комы так и не вышел.” “Сосед сбил мою собаку. Через неделю — подавился завтраком насмерть. Это плохо, что мне его было совсем не жалко?” “Когда мне было грустно, кто-то сидел на моей кровати. Я перестал плакать, чтобы его не расстраивать.” — Ну? — настойчиво переспрашивает Хонджун, скрещивая на груди руки. — Все равно ничего не получится, — неопределенно отвечает Минги, но Хонджун только закатывает глаза и разрывает упаковку со стерильным лезвием. Минги не любит кровь, но Хонджун его не спрашивает, хватая его за запястье и острым концом прокалывая подушечку указательного пальца. Он делает то же самое со своим, а потом протягивает руку к центру узора, нарисованного простой красной гуашью, заставляя Минги сделать то же самое. Тупой болью пронзает руку, когда Минги сдавливает палец, капая на пол своей кровью. Глаза Хонджуна горят решимостью, когда он начинает читать текст на латыни с телефона — нашел на каком-то дурацком оккультном сайте. Становится холоднее, лампы трещат, но Минги знает, что Юнхо не придет, пока он его не позовет. В конце концов, это он его прогнал в прошлый раз, и Юнхо так обиделся, что даже носа не показывал весь последний год. Минги думает, что ему стоит продолжать молчать, и тогда Хонджун успокоится, но вдруг вспоминает глаза Юнхо, пустые и темные, с такой тоской и так ярко, что проходит всего секунда, как они проявляются перед ним в полумраке, белые и круглые. Зрачки крутятся во все стороны бешено, стремительно обрастают красноватыми линиями, костями и кожей. Юнхо изнутри почти похож на человека, если не смотреть на то, что под каркасом так и не вырастает сердце. Суставы громко хрустят, когда Юнхо выгибает в разные стороны руки, встряхивает шеей, чуть головы от резкого движения не лишившись. Он выпрыгивает из пентаграммы, до конца обретая контуры, оказываясь напротив Минги, испуганного и завороженного. Цепляется за его ладонь, лицом прижимаясь к кровящему пальцу, и трется об него, размазывая по щеке красные полосы. Это не первый раз, когда Минги своей кровью его кормит, но о предыдущем вспоминать не хочется. Юнхо облизывается. Его язык скользит по коже, холодный и липкий. Минги ужасно надеется, что это снова только в его голове, больной и неуверенной, но Хонджун пялится на них, побледнев от восторга, и от этого Минги чувствует себя только хуже. Юнхо успевает только дернуть бесцветными губами в голодной улыбке, едва коснувшись пореза, когда Хонджун сжимает кулак и что-то бормочет на латыни, а Юнхо отдергивает в сторону. Он падает на колени, которые разъезжаются в стороны, скулит, как собака, и Минги сжимает зубы, когда лицо Юнхо искажается болью, а на коже проступает испарина. — Прости, Минги, мне он нужнее, — без капли раскаяния говорит Хонджун и засовывает свои пальцы Юнхо в рот, снова начиная дрожащим речитативом напевать что-то, чего Минги понять даже не пытается. Символы, вспыхивающие под кожей Юнхо, впрочем, кажутся вполне однозначными. — Хозяин, — зло, но нежно цедит Юнхо, когда они гаснут, брезгливо выплевывая руку Хонджуна. — Так-то лучше, — улыбается Хонджун победно, вытирая ладонь о футболку. *** Юнхо учится быть человеком по фильмам, в основном — дурацким мелодрамам, по совету Хонджуна, который и сам в человечности понимает не очень-то многое, и Минги не знает, что чувствовать по этому поводу. Юнхо искренне и тепло смеется, носит мягкие свитшоты, прикусывает коктейльные трубочки, уголком губы улыбаясь. Иногда он перебарщивает, и тогда пропадает на ночь в комнате Хонджуна, выходя оттуда ужасно послушным и отвратительно покладистым. Минги хочет знать, что Хонджун делает, что у Юнхо глаза от слез становятся влажными, но никогда не спросит, потому что — разве это не его вина? Разве это не он так побоялся одиночества, что самое сокровенное отдал чужому человеку, ни слова не сказав против? Толку злиться, что Юнхо был его, до того, как стал Хонджуна, если Минги ничего не сделал, чтобы этому воспрепятствовать? К тому же, Хонджун его лепит не под себя, а под них и под фанатов — идеальную картинку, в которой ни трещин, ни шероховатостей, одни только радости. Он не знает, что Хонджун наплел руководству, но никого не удивляет, что их было двое, а вдруг стало трое. Он не знает, как Хонджун добивается, чтобы Юнхо начал танцевать так, будто занимался этим не меньше столетия, и не знает, как справиться с тем, что Юнхо делает теперь лучше даже то, чем Минги в себе по-настоящему гордится. Хонджун придумывает им легенду, благородно разрешая в этой легенде им остаться давними друзьями, просто не воображаемыми, но в этой милости Минги все равно одно издевательство мерещится. Юнхо скребется к Минги в дверь ногтями, а Минги его не пускает. Тогда Юнхо скулит в стену рядом с его кроватью. Минги просто выкручивает громкость в наушниках. Остальные, присоединяющиеся к команде, считают его нелюдимым и самодовольным, в отличие от Юнхо, который кажется им душкой. Минги просто выкручивает нутро от того, насколько это все не по-настоящему. Тошно от того, как Юнхо для других старается. Они летят в самолете, у Юнхо трясется коленка, а потом он поворачивается к Уену, криво улыбаясь, и спрашивает громким шепотом: — Ты же знаешь, что я не человек, а, Ву? Уен щурится на него одним глазом и пожимает плечами. — Да все знают, — отвечает, и взгляд у него становится вдруг странно тяжелым, вот только смотрит он почему-то на Минги, а не на Юнхо, довольно растекающегося по креслу. — Хонджун-щи плохо скрывает тайны, но мы же ему об этом не скажем? Минги отворачивается. Он не должен, но все равно злится, а Юнхо рвет между договором на крови и их глупой детской привязанностью, да так сильно, что забывается он все чаще, допуская глупые, непростительные ошибки. Поводок его натягивается и душит, а Минги только смотрит со стороны, вместо того, чтобы протянуть руку помощи, когда Юнхо смеется слишком громко, не прикрывая рта, и его странный прикус становится заметен. Он похож на акулу, которой весь мир на один укус, и рука Хонджуна на его плече сжимается. *** Конечно, Юнхо — настоящий мальчик, в этом нет никакого сомнения. Им нужен настоящий мальчик, который иногда замирает перед камерами, пустым тяжелым взглядом во всех, с кого он внимание собирает, вглядываясь. Хонджун ему запрещал это делать, но ненастоящий мальчик нравится людям куда больше, чем смешливый и добрый, и многое Юнхо он начинает спускать с рук. Например, разрешает ему в комнату Минги ночами пробираться, перестав бояться, что Минги наделает глупостей. Какие могут быть глупости, если Юнхо даже не пытается делать вид, что Минги для него особенный? Без Минги и Юнхо бы не было, но он будто об этом не помнит, ко всем вокруг прилипая и подлизываясь. Юнхо нравится, когда на него смотрят, но не нравится, когда его видят. Почему-то все равно он оказывается у Минги под кроватью, в темноте глазами сверкая. — Мне страшно, — шепотом сообщает Юнхо, когда Минги, услышав шебуршание, перевешивается вниз, хоть ему и сводит в этот момент легкие страхом. Юнхо лежит, прижав к груди колени, и чуть ли не плачет. — Мне так страшно, Минги, не прогоняй меня. Минги ложится обратно молча, вытянувшись по струнке, и не может спать всю ночь, слушая его сорванное дыхание. Утром Юнхо выглядит нормальным, а у Минги круги под глазами и пересохшая кожа, за что ему достается от команды визажистов. Он думает о том, что мог бы держать Юнхо за руку, а вместо этого, разозлившись, отчитывает его на камеру, когда узнает о том, что тот опять наворотил планов с другими. Юнхо, конечно, не оправдывается, но лицо его застывает, потому что как реагировать на такое в фильмах не учат. Может, ночью он опять к нему приходит, вот только Минги домой не возвращается, мелочно снимая себе номер в отеле, и никому не говорит об этом. А потом и вовсе от всех них уходит. *** Никто не спрашивает, почему. Всем кажется, что очевиднее ничего и нету. Минги всегда был чувствительным, еще и в себе запутался, конечно, ему бы в этом разобраться, перестать тащить свои проблемы в их маленький нестабильный круг, в котором существовать и без этого с трудом получается. Минги не говорит, что пьет, чтобы заглушить ворох своих неуместных и непонятных эмоций, но говорить ему и не надо. Они думают, дело в давлении, в тревоге, но на самом деле дело в том, что Юнхо прилипает к нему навязчивой тенью и не дает продыху, впервые столкнувшись с чувством вины и не понимая, как с ним справиться. Юнхо не ожидает, наверное, какое оно цепкое, и его трясет, стоит Минги на него разозлиться. Юнхо пробует многое — пролезает к нему в душ, намыливая ему голову шампунем. Прячется в зеркале, корча грустные и смешные лица, не зная, какие Минги увидеть хочется больше. Хонджуну наконец становится не до него, так что времени у Юнхо предостаточно, и в своем отчаянии он доходит до крайностей, слишком напоминая о том, почему Минги прогнал его все те годы назад. Для человека, который боится всего потустороннего, странно впервые поцеловаться с кем-то вроде Юнхо, но Минги до сих пор помнит его липкие губы, и помнит, как вонзились в плечо острые ногти, когда Юнхо открыл рот и дал Минги себя попробовать. Это было хорошо до дрожи, пока Юнхо не задел его язык своими зубами, а потом вцепился в его лицо, не давая отстраниться, слишком ошалевший от вкуса человеческой крови, чтобы остановиться. Минги стало по-настоящему страшно, когда ее стало так много, что она встала в горле, не давая продышаться. Он давил Юнхо на грудь, пытаясь оттолкнуть, но тот стал таким тяжелым, что смысла даже пытаться не было. В глазах Юнхо не было ни страха, ни раскаяния, когда Минги начал кровью давиться, и он все же отпустил его — только голод. Минги сказал: — Убирайся. А потом отомстил, позвав обратно, только чтобы подарить другому, куда более жестокому человеку. Вот только теперь ему кажется, что эти два поступка совсем не сопоставимы. Вот только теперь ему кажется, что Юнхо не хотел его ранить, просто такова была его природа, и он не знает, что Минги каждую ночь после этого снились кошмары, а если знал бы, то пришел бы и лежал с ним рядом, отгоняя дурные сны. Но менять что-то поздно, и Юнхо может сидеть рядом с ним на коленях с раскаянием в глазах, вылизывая его пальцы, но все равно дернется и вскочит на ноги, стоит Хонджуну лишь подумать о том, что он ему нужен, и никто, кроме Минги, виноват в этом не был. Так что Минги уходит, оставляя Юнхо им полностью, злится, бесится, ищет ответы, складывая буквы и обжигая горло виски, сгорая от тревоги и бессилия только больше с каждым днем одиночества. И только приняв то, что он и правда виновен, находит в себе силы вернуться и попробовать заново. *** — Да что ты вообще делаешь? — спрашивает Минги иногда, прижимая к лицу ладонь, и то смеясь, то сгорая от липкой ревности или недоумения. Юнхо не становится понятнее, обрастая человечностью, только сложнее. Бывают дни, когда Минги с этим легко, и он плывет по течению, а бывают дни, когда Юнхо ему хочется схватить за волосы и впечатать лицом в зеркало, ведь у Юнхо нет сердца, но ведет он себя так, будто есть, и сердце это Минги в своих руках держит. Чем дальше, тем больше Хонджуну все равно, что Юнхо все меньше скрывается, и со своей свободой Юнхо ничего хорошего не делает — только с бесконечной упертостью прогибает границы, отчаянно пытаясь понять, когда его хоть кто-то остановит. Темнота льется из него, как самая прекрасная песня, а Минги не может ей налюбоваться. Он пишет о нем треки, и от некоторых Юнхо плачет, как ребенок, а некоторыми взбудоражено восхищается. Минги не спрашивает Хонджуна, можно ли, просто делает, что хочет, и почему-то Хонджун уважает его достаточно, чтобы не вмешиваться. Юнхо перестает повторять за фильмами, и теперь тянется за Минги, перенимая то его смелость, то откровенность, забывая, что ему они как чужая одежда — совсем не по размеру. Повторяет жесты. Заучивает интонации, с восторгом другим людям демонстрируя. Минги это не льстит — но останавливать его он не собирается. Спать с Юнхо — все равно, что с зеркалом. Минги позволяет ему это, думая, что для Юнхо это единственный способ говорить с ним о верности. Юнхо притворяется человеком, когда выгибается под ним, подставляя под руки Минги свои дрожащие бедра, и Минги не говорит о том, что внутри Юнхо холодно, только оставляет на его бледной спине росчерки царапин, кончая. Чем больше Минги его метит, тем больше и сам верит, что сможет сделать Юнхо свободнее. Юнхо лежит на нем, мокрый и все еще возбужденный, жмется членом к бедру Минги, пачкая его смазкой, всем телом вздрагивает. Он так сосредоточен на этом, что молчит, позволяет Минги трогать свои волосы с нежностью, и в этом всем слишком мало грязи и слишком много искренности, даже если Юнхо бы сейчас лучше прокусил его шею, чем доводил себя до исступления, пытаясь довольствоваться человеческими удовольствиями. Юнхо все равно с ним, а не с другими. Он все равно, каждый раз, когда может, проводит ночи только в его постели. Минги не умеет говорить “прости” так, чтобы в это верить, но умеет видеть Юнхо так, как раньше никогда и не думал пытаться увидеть. Юнхо существует, даже если не для него, и те годы, что они чаще были врозь, чем рядом, дали ему форму, в которой Юнхо никак обжиться не может. Минги так хочется узнать его, что царапающее изнутри чувство тревоги он откладывает в сторону, почти не задавая вопросов, кроме: — Что бы ты сделал, если бы твои руки были развязаны? — потому что помнит, что раньше Юнхо состоял не из любви, а из ярости, и не верит, что это так быстро может изменяться. — Я бы забрал весь мир, — отвечает Юнхо, улыбаясь беззаботно, но глаза его темнеют, а пальцы по губам Минги проезжаются, подрагивая. Он отводит взгляд, головой встряхивая, и продолжает шепотом. — Но только если сначала смог бы забрать тебя. Прости, Минги. — Ничего, — вздыхает Минги, пытаясь напомнить себе, что этого он тоже должен бояться, но выходит только обнять Юнхо с глупым трепетом. Куда больше его пугает то, что он уже давно не думает, что поступил неправильно, когда дал Хонджуну привязать Юнхо к ним кровью. Ему никогда не хватило бы смелости быть с Юнхо, если бы он не чувствовал себя перед ним виноватым. *** Минги так сосредотачивается на работе, что даже не замечает, когда все перестает быть понятным и правильным. Хонджун ведет себя так, будто ему по-настоящему все равно даже на самые странные выходки Юнхо, да и вообще почти не обращает на него теперь внимания, занимаясь своими проектами. Юнхо делает все, что хочет, вообще все, что хочет, и никто не говорит ему “хватит” — никаких последствий, хотя даже Минги иногда тянет взять его за руки и настойчиво спросить — какого черта? Минги хотел для Юнхо свободы, но слишком привык, что тот был чужими указаниями связан, и Юнхо, творящий, что ему захочется, вводит в замешательство, когда он позволяет себе об этом задуматься. — Что происходит, хен? — не выдерживает он, когда с трудом прекращает листать ленту, заваленную видео с Юнхо на этом проклятом показе. — Тебя это что, вообще больше не трогает? Хонджун смотрит на него странно, а потом снимает наушники и щелкает мышью, поворачиваясь к Минги. Хонджун вглядывается в его лицо, но ничего, себе нужного, не находит, хмурясь и корябая ногтем уже облупившийся лак на пальце. — Минги, мой контракт с ним давно закончился, — объясняет ему Хонджун, как ребенку, будто бы чувствуя себя от этого ужасно неловко. — Я же не думал тогда, что мы продлевать будем. — Чего? — моргает Минги, ничего не понимая. — Он остался, потому что сам захотел, — терпеливо продолжает Хонджун, и по его лицу заметно, что он тоже не знает что с этим делать. — Я ему уже три месяца не хозяин. Минги моргает, слишком ошеломленный, чтобы что-то ему ответить. Хонджун отворачивается, краснея, возвращается к работе, а Минги смотрит на свой телефон, на котором вспыхивает уведомление о новом посте от Юнхо, и открывать его совсем не хочется. Он ложится спать, но стоит закрыть глаза, как под веками вспыхивает лицо Юнхо, улыбающееся и довольное. Минги стоит бояться, но пульс его заходится совсем не от страха или адреналина, когда он опускает руку к полу, и чьи-то пальцы за его ладонь цепляются. Он ошибался, когда думал, что сердца у Юнхо никакого нету, ведь отдал ему свое, даже этого не заметив, и одного на двоих им хватит сполна. — Иди сюда, — зовет Минги, замирая в ожидании ответа. — Вообще-то, я в Милане, — бурчит Юнхо под его кроватью, но все равно залезает наверх, оплетая Минги своим ледяным, податливым телом. “Спасибо” Минги говорить тоже не умеет, но может сказать: — Я знаю, — сжимая ладонь Юнхо в своей и переставая дышать. Юнхо вздрагивает и позволяет ему поцеловать себя в макушку. — Я тоже.