Там журавли летели клином

 Там журавлі летіли клином

Вечірнім небом за селом.

А батько сивий, мати сива,

Дивились в небо за вікном...

Один журавлик повернувся,

Змахнувши їм своїм крилом,

І наче сином обернувся,

Почувся голос під вікном.

(Зоя Журавка)

      Присаживайтесь, Эпинэ, хотите выпить? Это была презабавнейшая история... не нужно так морщиться, вы добавляете себе возраста; в этот раз я не преувеличиваю, история и правда удивительная.       Можете ли вы представить: мгновение назад я с трудом глотал густой раскалённый воздух. От каждого тяжелого вздоха горло драло, будто я нажрался крупного песка. А потом стены моей камеры над пекарней вспыхнули. Глаза не привыкли к свету, и я чуть не ослеп... Громыхнуло над ухом, меня понесло куда-то вниз, в снег. Я свалился в ледяную мягкость, нелепо растопырив крылья. Твари Закатные, что за крылья?       Когда я катался на пиратском судне, мне случалось и пробовать, и раскуривать... разное, но таких видений у меня отродясь не было. Представьте себе, крылья. С блестящими чёрными пёрышками. Для пущей красоты припорошенные мелкими снежинками.       Это что, мой личный Закат? - изумился я. Моя судьба — превратиться в неразумную и гадящую под себя ворону? Да будь ты проклят, Леворукий и твоё своеобразное чувство юмора!       Вокруг было белым-бело, но в небе громыхала гроза. В моей груди непривычно колотилось и вздрагивало птичье сердце. Это же надо было додуматься, избрать родовым символом пугливую птицу!       Я отвлёкся. Вокруг громыхала гроза... Или не гроза. Воздух дрожал, точно сжатая пружина, небо прочертил белый след. Ухнуло, снежная земля вздрогнула, вдали поднялся огненный столб. Снова загудело, и рядом, в снег, упало что-то дымящееся…       – Обалдел? Ща ебанёт, крылья в клюв и шуруй отсюда! — злобно курлыкнуло над ухом.       Я привожу тут очень примерное содержание его речи: так, как этот малый, даже фок Варзов после пары бутылочек Крови не изъяснялся... Итак, с трудом маневрируя тяжелым клювом, я повернул голову. Передо мной спикировало огромное, ширококрылое, тонконогое создание. Серебристые перья, чёрно-серые крылья. Его жёлтые глаза смотрели весьма раздражённо.       – Что расселся, как курица? Или крыло посекло осколком?       Дорогой Робер, мне не подобрать слов, чтобы описать боль и унижение, которые я испытал в ту несчастную ночь… меня обругал журавль. Доколе?       Увы, я ещё не приноровился к новому пернатому обличью и был не в форме для поединка. На пробу я дёрнул крылом, но получилось только поелозить им по снегу. Мой обидчик не улетал: стоял на тоненьких и изящных, будто веточки, ножках и в упор пялился на мои терзания. Наконец, по-человечьи склонив голову набок, он спросил:       – Первый раз, да?       – Да, - раздражённо каркнул я.       – И как тебя угораздило? Дрон или на мину наступил?       Что за тарабарщину он нёс, я не очень понял. Зато наконец разобрался, как двигать крыльями. Я взмахнул им раз, другой, третий — и внезапно оттолкнулся от снега. С изумлением я смотрел, как кусты и мои следы становятся всё меньше и дальше. Журавль хмыкнул и взлетел следом.       – Ну так что? — нетерпеливо спросил пернатый мерзавец. — Как тебя убили?       – Никак, - откликнулся я, - сидел себе в камере, никому не мешал, а затем увидел вспышку. С этого момента я ничего не понимаю.       В жёлтых птичьих глазах мелькнуло сочувствие:       – Со всеми так было, брат. Я сидел в укрытии, управлял своей птичкой, а потом грохот, толкнуло в плечо и почему-то в живот — ну и всё. Я над своим трупом потом ещё пару раз пролетал, его не смогли эвакуировать. На нём каждый раз было всё меньше кожи и мяса. Жизнь, брат. Повезло, что мы возвращались из тёплых краев да тебя заприметили…       Мы скользили над полем, изрытым чёрными дырами, и над лесом, в котором не осталось веток на деревьях. Можете себе представить: лишь обугленные остовы. Потом мы видели израненную дорогу, всю в шрамах от пушечных ядер. Или, может, не пушечных. Посередине лежала кверху брюхом странная четырехколесная повозка без лошадей. Она напоминала огромную дохлую черепаху.       – Где мы? — охрипше каркнул я.       Журавль бросил на меня внимательный взгляд:       – Помнишь, где была твоя камера? СИЗО какое-то, или в яму по беспределу посадили?       – В Олларии. Белоштанный господин переименовал её в Ракану, но суть не изменить.       Тем временем узенькая полосочка неба вдалеке светлела.       – Нет такой страны, - сказал странный попутчик, - раньше я бы не поверил и нахер тебя послал. Но я сам, видишь, вместо Ада или Рая очнулся птицей. Так что я теперь во что угодно поверю…       Могут ли Повелители во сне путешествовать в другие страны? А в другие миры? А в другое время? Или это не сон, и Альдо пристрелил меня по тихой, отравил, да мало ли способов сжить узника со свету?       ...Простите меня, Эпинэ. Не хотел ворошить ваши воспоминания об этом молодом человеке. Давайте, налью вам ещё.       Воздух зажурчал, зазвенел от тоскливых журавлиных криков. Справа и слева появлялись всё новые и новые птицы, скользили сквозь предутренний холод в сизой весенней мгле. Внизу плыли пожары и разрушенные иноземные дома. До нас долетал горький дым.       …Порой мы видели людей: те стояли, запрокинув головы, и смотрели на плывущий по небу журавлиный клин. Птицы приветствовали живых печальными криками. Люди были одеты не по-нашему: многие их дамы носили мужские штаны. Может быть, на меня повлиял воздух этого мира, а может быть, дело в их грустных глазах, но эти странные девы совсем не казались мне пошлыми или распутными.       Они были такими чистыми и невинными в своей боли, что мне казалось, будто я пачкаю их одним взглядом.       – Мамо, мамо! - внезапно воскликнул мой надоедливый компаньон. Кричал он голосом журавлиным, но будто по-человечьи.       И можете себе представить, его услышали и поняли! Новый приятель спикировал вниз и пронёсся над маленьким белёным домиком. Старики, мужчина и женщина, выскочили на крыльцо… Неодетые, заспанные, растрёпанные... Как будто они понимали, как будто могли разобрать какие-то слова в птичьем кличе.       Я отвернулся. Смотреть на них было неприлично, стыдно, словно подглядывать в щёлку в бане. Я полетел прочь. Село подо мною медленно просыпалось.       Юная девица гуляла с собакой, глядя в чёрный мигающий прямоугольник. Порой эреа подносила его к тонким обкусанным губам и что-то говорила. Собачку я еле разглядел: махонькая, беленькая, на белом снегу совершенно неразличимая. Вдалеке снова бахнуло, и бедняжка вздрогнула всем телом, подхватила пса на руки, прижала к груди, оглянулась затравленно… Я попытался сказать ей «Не бойся», но девочка услышала лишь мрачное карканье.       Что мне оставалось делать? Я сорвал ветку замёрзшей рябины и уронил ей под ноги. На этом грустном и рано повзрослевшем личике появилась улыбка. Только на мгновение. До следующего баха вдалеке.       Мои призрачные друзья собирались улетать.       Журавль не мог напрощаться вдоволь со своими родными, но надо было. Не должны живые цепляться за мёртвых, словно утопающие. Им самим не выплыть уже, нет им возврата, а живых потопить можно. Изранить, изодрать им сердце пронзительными криками и призрачной надеждой...       Первые лучи солнца озарили село. Клин печальных мертвецов полетел дальше. А я, с больной головой и пересохшим горлом, открыл глаза в Багерлее.       Ох и трудную задачку мне задал пернатый: как прожить сегодняшний день, чтобы завтрашний не был похож на... это. Пейте, Эпинэ, пейте и думайте, потому что я пока ничего не придумал. Мамо, мамо! - Він крикнув криком журавлиним, Мамо, мамо! І янголом злетів у вись!... Чуєш, тату, Я захищав свою країну, А ви живіть! А ви живіть тут, як колись! Я вас прошу, мене пробачте, Інакше просто не зумів!.. Болить, я знаю, та не плачте! І в небо янголом злетів! Голосить матінка за сином, А батько, наче скам'янів, Вдивляється у небо синє, Когось з-за хмар чекає він... А ключ у небі журавлиний Махає їм з небес крильми, То не сім'я літа пташина - То наші янголи сини!