Уроки флирта

Лекция профессора Пака тянулась бесконечной серой лентой, и Ли Минхо казалось, что он физически ощущает, как время замедляется. Голос преподавателя, монотонный и усыпляющий, давно превратился в фоновый шум, сквозь который пробивался только скрип его собственного карандаша, выводящего затейливые узоры на полях тетради. Солнечный свет падал из высоких окон на парту длинными полосами, и в них лениво кружилась пыль — обычная пыль, какая бывает в любой старой аудитории. Минхо смотрел на нее вполглаза, не думая ни о чем конкретном, просто существуя где-то на грани между бодрствованием и сном, когда мысли уже не складываются в предложения, а просто плавают где-то на периферии сознания. Телефон, лежащий экраном вверх, дернулся на гладкой поверхности парты, издав тихое жужжание. На экране загорелось имя: Джисон 🤍. Минхо скосил глаза, но не пошевелился. Преподаватель был слишком близко. Он проигнорирует. Спустя минуту телефон завибрировал снова. Потом еще раз. Джисон не унимался. Минхо представил, как тот сейчас там, наверное, лежит на своей кровати, болтая ногой в воздухе, и тычет в экран с улыбкой. От этой картинки внутри что-то дрогнуло, раздражение смешалось с чем-то теплым и липким, похожим на нежность. Новое уведомление — и на экране появился значок голосового сообщения. Минхо уставился на него с легким раздражением. Джисон ненавидел голосовые. Всегда. Ему было проще написать три предложения, чем записывать себя вслух. Минхо знал это точно — они дружили слишком долго, чтобы не выучить такие вещи. А раз он все-таки записал, значит, либо случилось что-то серьёзное, либо он просто хотел, чтобы Минхо услышал его голос прямо сейчас. Второе было вероятнее. Минхо покосился на профессора. Пак прохаживался вдоль доски, заложив руки за спину, и его взгляд скользил по рядам неторопливо, но цепко. Любопытство оказалось сильнее инстинкта самосохранения. Минхо медленно, стараясь не делать резких движений, опустил руку на телефон и накрыл его ладонью. Большим пальцем нащупал кнопку воспроизведения, поднес динамик к уху, практически касаясь его кожей, и склонил голову, делая вид, что задумался над конспектом. Из динамика донёсся голос Джисона — низковатый, с лёгкой хрипотцой и той дурашливой интонацией, которая означала, что он сейчас либо шутит, либо изображает кого-то третьего. «Возьми телефон, детка. Я же знаю, что ты хочешь позвонить мне...» Минхо почувствовал, как уголок его губ дрогнул в попытке сдержать улыбку. Он сразу узнал мем. Это был тот самый дурацкий тренд, который Джисон наверняка нашёл ночью в тиктоке и теперь решил применить в деле. Минхо закатил глаза — глубоко, выразительно, вкладывая в этот жест всё своё «фи» по поводу таких методов, — но внутри что-то неприятно и сладко ёкнуло от этого «детка». Он быстро, почти под партой, набрал ответ, стараясь, чтобы стук пальцев по экрану не привлекал внимания.

Минхо: «И ради этого ты мне спамил? Я на паре, идиот!»

Отправил и тут же пожалел. Слишком резко. Слишком зло. Но переписывать уже поздно. Телефон снова завибрировал. Ответ прилетел мгновенно. Джисон 🤍: «Ну ты ответил же. Значит, не настолько занят. :р» Джисон 🤍: «Чего делать будешь после?» Минхо бросает взгляд на профессора Пака — тот увлечённо пишет что-то на доске, мелок противно поскрипывает. Можно рискнуть.

Минхо: «Убью тебя. Чего надо?»

Джисон 🤍: «Дело есть. Серьёзно. Я тут подумал...» Джисон 🤍: «Короче, я научу тебя флиртовать. А то ты вечно в телефоне прячешься, даже если рядом человек симпатичный стоит. Это же бесплатный прокат харизмы, Хо. Не отказывайся сразу». Минхо сжимает губы, чтобы не фыркнуть вслух. Научит он флиртовать. Вот уж кого-кого, а Джисона слушать на эту тему — отдельный вид мазохизма.

Вы: «Не надо меня ничему учить. Отстань».

Джисон 🤍: «Надо, Минхо. Очень надо. Я за тебя переживаю. Ты вообще помнишь, когда последний раз с кем-то не по учёбе разговаривал?» Минхо усмехнулся, собираясь написать едкое «ни за что», как вдруг тишину в аудитории прорезал голос, от которого даже воздух, казалось, стал плотнее. — Мистер Ли, — профессор Пак стоял в полуметре от его парты, сложив руки на груди. Его взгляд, холодный и цепкий, был устремлен точно на телефон, который Минхо все еще сжимал под столом. — Я понимаю, что современные технологии — это неотъемлемая часть жизни. Но, быть может, вы удостоите нас своим вниманием хотя бы на оставшиеся двадцать минут? В аудитории повисла звенящая тишина. Минхо почувствовал, как жар стыда заливает шею, подбирается к ушам. Он медленно поднял голову, встречаясь взглядом с профессором. — Простите, — сказал он, и голос его прозвучал глухо, но ровно. — Больше не повторится. Он убрал телефон в карман и положил руки на парту, демонстрируя полную капитуляцию. Профессор ещё несколько секунд буравил его взглядом, а потом вернулся к своей лекции, к своему монотонному гудению. Минхо уставился в стол, чувствуя на себе любопытные взгляды сокурсников. Он больше не смотрел на телефон, но в голове крутились последние слова Джисона. Научить флиртовать. Идиот. Когда прозвенел звонок, ознаменовавший конец пары, Минхо выдохнул с облегчением. Он медленно собрал вещи, засунул тетрадь и ручку в рюкзак и, повесив его на одно плечо, вышел в коридор. Он знал, что Джисон, если уж вбил себе что-то в голову, будет ждать. И точно. Едва Минхо вышел за дверь и сделал пару шагов по заполненному людьми коридору, как его буквально снесло с траектории. Чьи-то руки — сильные, уверенные, пахнущие знакомым парфюмом с нотками цитруса и дерева — обхватили его со спины, прижав к себе. Теплое тело прильнуло к его спине, а подбородок Джисона удобно устроился на его плече. — А вот и мой непослушный ученик, — промурлыкал Джисон ему прямо в ухо, и от его дыхания по коже Минхо снова побежали мурашки. — Попался. Минхо дернулся, но хватка была железной. Он вздохнул, чувствуя, как колотится сердце где-то в горле, и как сильно хочется закрыть глаза и просто стоять так вечность. Вместо этого он буркнул максимально недовольным тоном: — Отвали. На меня уже сегодня наорали из-за тебя. — Кто? — голос Джисона стал мгновенно серьезным, он развернул Минхо к себе, но руки не убрал, только переместил их ему на талию. — Пак? Из-за меня? Хо, прости, я правда не подумал. Минхо наконец поднял на него глаза. Джисон был слишком близко. Его лицо — обеспокоенное, с чуть сдвинутыми бровями и мягким блеском в карих глазах — занимало собой все пространство. В коридоре гудела толпа, но для Минхо сейчас существовал только этот взгляд. И отказывать, глядя в него, было физически невозможно. — Да ладно, — Минхо первым отвел глаза, уставившись в узел шарфа Джисона. — Проехали. — Проехали? Отлично! — улыбка мгновенно вернулась на лицо Джисона, озарив его солнцем. — Тогда продолжим. Я серьезно насчет уроков, Хо. Ты же мой лучший друг, я не могу смотреть, как ты… существуешь в тени. А у тебя потенциал! Огромный! Просто нужно немного шлифовки, пару мастер-классов от профессионала, и всё, девушки и парни у твоих ног! — Я не хочу ничего менять, — тихо сказал Минхо, все еще глядя на шарф. — Хочешь, — мягко, но уверенно возразил Джисон. Он убрал одну руку с талии Минхо и легонько коснулся пальцами его подбородка, заставляя снова поднять голову и встретиться с ним взглядом. — Ты просто боишься. Но со мной тебе нечего бояться. Я не дам тебя в обиду. Даже на тренировках. Ну же, Хо. Давай попробуем? Один раз. Если не понравится — бросим. Обещаю. Минхо смотрел в эти глаза — бездонные, теплые, искренние. В них плескалась забота, азарт и что-то еще, чему Минхо боялся дать название. Он знал, что соглашается на пытку. Что каждый такой «урок» будет разрывать его изнутри. Но отказать Джисону, когда тот смотрит так… это было выше его сил. Выше всего. — Ладно, — выдохнул Минхо, чувствуя, как с этим словом рушится последняя стена его спокойствия. — Черт с тобой. Давай. Глаза Джисона вспыхнули победным огнем. Он сгреб Минхо в охапку, крепко обняв и хлопнув по спине, отчего у того перехватило дыхание. — Я так и знал! Ты не пожалеешь, обещаю! — затараторил он, отпуская друга, но тут же беря его под руку и увлекая за собой по коридору. — Значит, так. План на сегодня: идем ко мне, я составляю программу. Первое занятие — теория взгляда. Это база. Это важно. Ты должен уметь раздевать глазами, но так, чтобы никто не понял, что ты делаешь. Понял? Раздевать! Но невинно! Минхо шел рядом, позволяя тащить себя сквозь толпу студентов, и слушал этот бодрый, ни на секунду не умолкающий голос. Он понимал только одно: уроки взгляда ему не нужны. Он и так умел смотреть на Джисона так, что внутри все переворачивалось. Проблема была в том, что Джисон этого не замечал. Или делал вид, что не замечает. Впереди была долгая, мучительная и, возможно, самая счастливая пытка в его жизни. И Минхо был готов к ней. Ради одной лишь возможности быть так близко. Слышать его дыхание. Чувствовать его прикосновения. Даже если они будут всего лишь «уроками».

♡♡♡

Квартира Джисона встречает Минхо привычным запахом — смесью кофе, кондиционера для белья и того самого парфюма с цитрусовыми нотками, который уже успел въесться в шторы, в обивку дивана, кажется, даже в стены. В его квартире всегда было как-то по-особенному уютно — может, из-за того, что Джисон терпеть не мог яркий верхний свет и включал только маленькие лампы, разбросанные по комнатам, от которых по углам собирался мягкий, тёплый полумрак. Минхо стоит в прихожей, расстегивая куртку, и чувствует, как привычно сжимается что-то в груди. Он был здесь тысячу раз. Провел здесь сотни вечеров, засыпал на этом диване под работающий телевизор, пил кофе на этой кухне в пять утра, когда они засиживались допоздна. Но сегодня все иначе. Сегодня у него есть «легальная» причина быть здесь. Сегодня он «ученик». — Проходи, проходи, не стой в дверях! — Джисон уже умчался вперед, бросив куртку на кресло в прихожей — она тут же сползла на пол, но он даже не обернулся. — Я тут подготовился, между прочим. Все по-взрослому. Минхо вешает свою куртку на плечики — аккуратно, в отличие от Джисона, — и проходит в гостиную. И замирает в дверях. Джисон и правда подготовился. На журнальном столике стоит ноутбук с открытым документом, рядом — блокнот и две ручки, разноцветные. Даже вода в двух стаканах. А сам Джисон сидит на диване, поджав под себя ноги, и смотрит на Минхо с таким торжественным видом, будто собирается защищать диплом. — Ну как? — спрашивает он, широко улыбаясь. — Впечатляет? Минхо медленно обводит взглядом эту картину и чувствует, как внутри поднимается теплая волна — смесь умиления и какой-то щемящей нежности. Джисон реально готовился. Для него. Ради него. — Ты серьезно? — Минхо кивает на блокнот. — Ручки разноцветные? — А ты думал! — Джисон хлопает ладонью по дивану рядом с собой, приглашая сесть. — Флирт — это наука, Минхо. Тут нужен системный подход. Я даже структуру набросал. Идем от простого к сложному. Сегодня — первый урок. Самое важное. Минхо садится на диван, стараясь сохранять дистанцию. Джисон пахнет свежестью, будто только вышел из душа, хотя они вместе шли сюда от университета. Наверное, успел брызнуть чем-то, пока Минхо раздевался. Волосы еще чуть влажные на концах, и от этого они кажутся темнее, мягче. — И что же самое важное? — Минхо смотрит на ноутбук, на открытый документ с заголовком «План занятий для Ли Минхо (секретно)», и прячет улыбку в уголках губ. — Взгляд, — Джисон поворачивается к нему всем корпусом, подтягивает колени к груди и обхватывает их руками. — Все начинается со взгляда, Хо. Ты можешь молчать как рыба, но если смотришь правильно — человек уже твой. Это база. Фундамент. Без этого никуда. Минхо смотрит на него. Смотрит прямо, не отводя глаз. Взгляд у него всегда был тяжелым — так говорили. Слишком пристальным, слишком глубоким. Но сейчас он смотрит на Джисона так, как смотрел всегда, когда тот не замечал. Медленно. Внимательно. От переносицы к глазам, от глаз к губам — и снова вверх. — Как сейчас? — спрашивает он тихо. Джисон моргает. Раз. Другой. Его ресницы вздрагивают, и Минхо замечает, как на скулах проступает легкий румянец. Всего на секунду, но он замечает. Он всегда замечает. — Эм, — Джисон отводит взгляд первым, поправляя чёлку, которая и так лежит идеально. — Ну... допустим. Но на меня так нельзя смотреть, понял? Я тренер. Я иммунный. А на других — самое то. Минхо молчит. Внутри разрастается что-то горячее и горькое одновременно. Иммунный. Конечно. — Ладно, — Джисон хлопает в ладоши, возвращая себе боевой настрой. — Давай по пунктам. Смотри, есть несколько типов взглядов. Первый — заинтересованный. Ты как бы говоришь: «Я тебя замечаю, ты мне интересен». Второй — изучающий. Чуть более пристальный, как будто ты хочешь понять, что за человек перед тобой. Третий — тот самый, с поволокой. Когда ты как бы... ну... — Раздеваешь глазами, — подсказывает Минхо ровно. Джисон давится воздухом и начинает кашлять, прикрывая рот кулаком. — Минхо! — выдыхает он сквозь смех. — Я так и сказал в коридоре? Раздеваешь? Боже, зачем я это ляпнул... — Твои слова, — Минхо позволяет себе легкую улыбку, наблюдая, как Джисон смущается. Это редкое зрелище. И безумно красивое. — Я просто повторил. — Ладно, проехали, — Джисон трет щеки ладонями, проводит ими вниз — от скул к подбородку, будто пытаясь стереть предательский румянец, который всё равно проступает сквозь смуглую кожу алыми пятнами. — Короче, не бери в голову. Давай тренироваться. Смотри на меня и пробуй первый тип. Заинтересованный. Как будто я тебе правда интересен. Минхо смотрит. Этому не нужно учиться. Этому он учился годами — просто наблюдать, просто впитывать. Ему всегда интересен Джисон. Всегда. Каждое его движение — то, как он поправляет чёлку, когда волнуется, как покусывает губу, когда задумывается, как потирает ладони друг о друга, когда замёрз. Каждое слово — даже самые дурацкие, даже те, которые Минхо якобы не слушает. Каждый вздох — Минхо научился различать их по громкости, по глубине, по тому, что за ними стоит: усталость, радость, раздражение, нежность. Сейчас Джисон дышит ровно, но чуть чаще обычного. Минхо слышит это. Чувствует кожей, хотя между ними всё ещё есть расстояние. Он позволяет себе смотреть. Не просто смотреть — позволить этому чувству, которое живёт внутри годами, подняться на поверхность и отразиться в глазах. Здесь, в этой комнате, в этом придуманном «уроке», можно быть честным. Здесь это безопасно. Здесь это просто «упражнение». Джисон не отводит взгляд. Пока не отводит. В комнате тишина становится плотной, почти осязаемой. Она заполняет пространство между ними, делая воздух тягучим, как тёплый мёд. Минхо слышит, как за окном проезжает машина — далеко, где-то на соседней улице, звук приглушённый, почти нереальный. Слышит, как гудит холодильник на кухне — ровно, монотонно, создавая низкий фоновый шум. Слышит, как дышит Джисон — чуть чаще обычного, чуть глубже, и где-то на выдохе проскальзывает едва уловимая дрожь, которую Минхо ловит обострённым слухом. Он смотрит на губы Джисона — на то, как они приоткрыты, как нижняя чуть полнее верхней, как в уголке застыла крошечная складка, будто он хочет что-то сказать, но не решается. Минхо задерживается там на секунду дольше, чем нужно, и возвращается к глазам. Зрачки Джисона расширены. В полумраке комнаты это особенно заметно — тёмная радужка почти исчезла, уступив место бездонной черноте. Он смотрит в ответ, и в этом взгляде нет привычной игривости, нет дурашливости. — Хорошо, — голос Джисона звучит тише, чем обычно. — Очень хорошо. Он сглатывает — Минхо видит, как двигается кадык на его шее, плавно, тяжело. Пальцы Джисона, которые всё ещё лежат на колене, чуть заметно подрагивают. — Ты... э-э... — Джисон проводит языком по пересохшим губам, облизывает их быстро, нервно. — Понял суть. Давай второй. Второй тип. Изучающий. Минхо не меняет позы, не отводит взгляда. Он просто позволяет себе смотреть иначе — медленнее, пристальнее, будто пытается запомнить каждую деталь этого лица навсегда. Будто Джисон может исчезнуть в любую секунду, и ему нужно успеть сохранить его в памяти целиком. Он изучает линию челюсти — резкую, чёткую, ту, что всегда казалась ему невероятно красивой. Тень от ресниц ложится на скулы длинными полумесяцами, дрожит, когда Джисон моргает. Родинка над верхней губой — крошечная, тёмная, почти незаметная, если не знать, где искать. Минхо знает. Он искал её сотни раз. Джисон замирает окончательно. Он сидит неподвижно, будто боится спугнуть этот взгляд, будто любое движение разрушит что-то важное. Его грудь поднимается и опускается — Минхо видит это краем глаза — но дыхание стало поверхностным, прерывистым. Пальцы на коленях побелели на костяшках — он сжимает их слишком сильно, не замечая этого. Он не двигается. Только смотрит. И Джисон смотрит в ответ — не отворачивается, хотя Минхо видит, как ему тяжело. Видит, как дрожат ресницы, когда он моргает — слишком часто, слишком судорожно. — Достаточно, — выдыхает Джисон, и это слово выходит вместе с воздухом, почти беззвучно. Он отворачивается резко, будто очнувшись ото сна, и утыкается взглядом в стену. — Молодец. Ты быстро учишься. Голос его сел окончательно — низкий, хриплый, с той особенной интонацией, которая появляется только когда он сильно взволнован или только проснулся. Минхо слышал этот голос раньше. И каждый раз внутри всё сжималось от него. Минхо моргает, позволяя себе вынырнуть из этого состояния. Он чувствует, как гудит голова — от напряжения, от концентрации, от того, что он позволил себе слишком много. Отворачивается к окну, делая вид, что рассматривает что-то на улице. За стеклом уже почти стемнело, фонари зажглись, и их свет оранжевыми пятнами ложится на подоконник. — Третий не будем, — быстро говорит Джисон и резко поднимается с дивана так, что пружины внутри жалобно скрипят. Он проводит рукой по затылку, взъерошивая волосы, и отводит взгляд куда-то в сторону кухни. — На сегодня хватит. Переваривай. Я... в туалет схожу. Голос его звучит нервно, сбивчиво — слишком быстро для обычного Джисона, который всегда говорит плавно, с растянутыми гласными и дурашливыми интонациями. Он почти выбегает из комнаты, и Минхо слышит, как за ним закрывается дверь ванной — не хлопает, но щёлкает замком отчётливо, будто Джисону нужно отгородиться от всего мира хотя бы на минуту. Минхо остаётся один. Он прикрывает глаза и откидывает голову на спинку дивана. Кожа на затылке чувствует прохладу мягкой ткани — Джисон всегда выбирал самое удобное, самое мягкое, даже для мебели. Даже для дивана, на котором они сидят. Всё у него должно быть идеально, комфортно, правильно. Минхо сидит так с закрытыми глазами и слушает. Слышно, как за стеной шумит вода в ванной — то включается, то выключается. Джисон явно не просто так ушёл. Он умывается, наверное. Приводит себя в порядок. Или просто стоит, опершись руками на раковину, и смотрит на себя в зеркало, пытаясь понять, что только что произошло. Минхо понимает его. Он и сам не знает, что произошло. Он просто смотрел. Просто разрешил себе то, что обычно прячет глубоко внутри. И теперь не знает, как с этим жить дальше. Вода за стеной затихает. Слышны шаги — мягкие, по плитке в ванной, потом по паркету в комнату. Минхо открывает глаза за секунду до того, как Джисон появляется в проёме двери. Джисон останавливается на пороге, и Минхо видит его целиком — освещённого тусклым светом торшера, с влажным лицом и мокрыми прядями у висков, с покрасневшими глазами. Он правда умывался — холодной водой, судя по тому, как порозовела кожа на скулах и кончике носа. — Ты как? — спрашивает Джисон тихо, не двигаясь с места. — Нормально, — отвечает Минхо так же тихо. — А ты? Джисон пожимает плечами — слишком резко, слишком наигранно. Он заходит в комнату, но не садится обратно на диван. Вместо этого подходит к журнальному столику, берёт один из двух стаканов с водой, которые приготовил перед началом «урока», и делает большой глоток. Потом Джисон берёт второй стакан и протягивает Минхо. — Пей, — говорит он. — А то сидишь тут, сохнешь. Минхо тянется за стаканом. Их пальцы встречаются на гладкой поверхности стекла — тёплые пальцы Джисона, только что державшие холодную воду, и прохладные пальцы Минхо, которые всегда чуть холоднее, чем нужно. Их будто током бьёт. Минхо видит, как вздрагивает рука Джисона, как пальцы рефлекторно сжимаются сильнее, и вода в стакане плещется, поднимаясь к самому краю, грозя выплеснуться через стеклянную кромку. Пара капель падает на руку Минхо — холодные, обжигающие контрастом. — Садист, — беззлобно отвечает Джисон и плюхается обратно на диван, но теперь на другом конце, подальше. — Ты специально так смотришь, да? Чтобы меня смутить? — Ты сам просил, — пожимает плечами Минхо, делая глоток. Вода ледяная, обжигает горло. Приводит в чувство. — Просил, но не настолько! — Джисон взъерошивает волосы рукой, отчего они становятся похожи на воронье гнездо. — Ты когда так смотришь, у меня мурашки по коже. Представляешь, какой эффект это произведет на кого-то, кто в тебя реально влюблен? Да он растечется лужицей у твоих ног. «На кого-то, кто в тебя реально влюблен». Если бы Джисон только знал. Если бы он только видел, что этот кто-то уже сидит напротив и пытается не выдать себя дрожью в руках. — Не знаю, — говорит Минхо глухо. — Может, я не хочу, чтобы кто-то растекался лужицей. — А чего ты хочешь? — спрашивает Джисон, и в его голосе вдруг исчезает вся игривость. Он звучит серьезно, даже мягко. Почти нежно. Минхо поднимает взгляд. Джисон смотрит на него — без улыбки, без привычного дурачества. Просто смотрит, и в его глазах столько тепла, что у Минхо перехватывает дыхание. — Я не знаю, — врет Минхо. Он знает. Он всегда знал. Но сказать вслух — значит разрушить все. Разрушить эту дружбу, эти вечера, эти разговоры. Разрушить Джисона. — Наверное, просто хочу, чтобы все было как есть. — Как есть — это скучно, — Джисон улыбается, но улыбка выходит грустной. — Ладно, не будем о серьезном. Давай лучше к следующему упражнению. — Еще? — Минхо поднимает бровь. — А ты думал! — Джисон снова хлопает в ладоши, возвращая себе боевой настрой, хотя в глазах все еще плещется что-то теплое и непонятное. — Мы только начали. Следующее — комплименты. Учимся говорить приятное так, чтобы это не звучало как подлизывание. Минхо вздыхает, но внутри все поет. Еще немного времени здесь. Еще немного его внимания. Он готов на что угодно. — Давай, — говорит он. — Учи. Джисон пододвигается ближе, садится на край дивана, почти касаясь коленом колена Минхо. От него пахнет свежестью и чем-то родным, домашним. Тем, от чего хочется закрыть глаза и дышать, дышать, дышать. — Смотри, — Джисон подаётся чуть вперёд, и диван прогибается под ним, меняя угол наклона. Он начинает жестикулировать — активно, увлечённо, как делают люди, которые искренне верят в то, что говорят. — Комплимент должен быть привязан к детали. Не абстрактное «ты крутой», а что-то, что выдаёт твою наблюдательность. Например, «у тебя смешная привычка хмуриться, когда ты думаешь» или «мне нравится, как ты смеёшься — заразительно». Понимаешь? Человек должен чувствовать, что его видят. По-настоящему. Минхо кивает — машинально, потому что слова Джисона уже не складываются в предложения, рассыпаясь где-то на подступах к сознанию. Он смотрит на его руки. На то, как длинные пальцы рассекают воздух, очерчивая невидимые контуры смыслов. У него красивые руки. Минхо замечал это раньше, но сейчас — в этом приглушённом свете, в этой тишине, прерываемой только голосом Джисона — они кажутся произведением искусства. Хочется протянуть свои и накрыть сверху. Просто почувствовать вес, тепло, фактуру. — А теперь твоя очередь, — Джисон замирает на полуслове и смотрит на Минхо с вызовом, в котором сквозит любопытство. — Сделай мне комплимент. Прямо сейчас. Он улыбается, но улыбка выходит нервной — краешки губ дёргаются, будто он уже жалеет о своей просьбе. Минхо смотрит на него. — Ты когда слушаешь, — голос Минхо звучит низко, чуть хрипловато после долгого молчания, — у тебя голова чуть набок клонится. Всегда. Я замечал. Даже когда тебе неинтересно, ты всё равно делаешь так — будто пытаешься услышать что-то между строк. А ещё брови чуть сдвигаешь. Как будто уже внутри головы раскладываешь всё по полочкам, пока человек ещё говорит. Он делает паузу, и в этой паузе помещается целая вечность. Джисон замирает напротив — не дышит, не шевелится, только смотрит во все глаза, и Минхо чувствует этот взгляд кожей. — А когда смеёшься, — продолжает Минхо ещё тише, будто делится секретом, который доверяют только самым близким, — ты вообще другой становишься. У тебя глаза закрываются на секунду. Всегда. Как будто смех тебя целиком накрывает с головой, и в этот момент ты забываешь, что вокруг вообще кто-то есть. Что я есть. Что кто-то может на тебя смотреть. Он отводит взгляд к окну, за которым давно уже ничего не видно — только собственное отражение, размытое и чужое. — Я поэтому и сам начинаю улыбаться, когда ты рядом смеёшься, — добавляет он почти беззвучно. — Не потому что смешно. А потому что ты так делаешь. Потому что в эти секунды ты настоящий. Не тот, который для всех, а тот, который только для себя. Тишина, которая повисает после его слов, не просто плотная — она живая. Она дышит, пульсирует, заполняет каждый сантиметр комнаты, вытесняя воздух. Минхо слышит, как стучит сердце — где-то в висках, в горле, в кончиках пальцев. Он сказал. Слишком много. Слишком откровенно. Сейчас Джисон поймёт. Сейчас всё рухнет. Джисон молчит. Он сидит неподвижно, только грудь вздымается чаще обычного. Его глаза широко распахнуты — в них плещется что-то, чему Минхо боится подобрать название. Растерянность? Удивление? Или то, о чём он мечтает ночами, лёжа в своей пустой постели? — Минхо, — голос Джисона садится до хриплого шёпота. Он облизывает губы — медленно, будто во рту пересохло. — Ты... чёрт. Ты правда это замечаешь? Он смотрит на свои руки, лежащие на коленях, будто видит их впервые. Разворачивает ладонями вверх, рассматривает линии, сгибает пальцы. Потом снова поднимает взгляд на Минхо . — Никто никогда... — он осекается, сглатывает. Кадык на его шее резко дёргается вверх-вниз. — Ладно. Ты понял. Всё правильно. Очень... наблюдательно. Он отводит взгляд. Снова. Прячется в стену, в окно, в свои руки — куда угодно, лишь бы не смотреть на Минхо. И Минхо снова остаётся один в своей правде, которую никто не хочет замечать. Которая висит между ними невысказанным вопросом, ответа на который Джисон явно боится. — Слушай, — Джисон резко поднимается с дивана, едва не споткнувшись о собственные ноги. Он проводит ладонями по лицу — трёт глаза, щёки, лоб, будто пытается стереть с себя что-то липкое и невидимое. — Давай сделаем паузу. Мне нужно... в душ. Просто в душ. Посиди здесь, хорошо? Чувствуй себя как дома. Я быстро. Очень быстро. Он не ждёт ответа — выскальзывает из комнаты почти бесшумно, и через секунду Минхо слышит, как защёлкивается замок в ванной, как с шипением включается вода. Минхо остаётся один. Это пытка. Самая сладкая и самая страшная пытка в его жизни. Но он не остановится. Не сможет. Потому что даже такие моменты — когда Джисон сбегает от него в душ, когда его щеки горят румянцем, когда его голос срывается на хрип — даже они стоят всего этого. Минхо сидит в тишине чужой квартиры, вдыхает запах чужого парфюма и позволяет себе мечтать о том, что однажды эти уроки приведут их к чему-то большему. Или хотя бы к тому, что Джисон перестанет отводить взгляд.

♡♡♡

Прошло три дня. Три дня, в течение которых Минхо успел сто раз пожалеть о том, что согласился на эту авантюру. И сто раз порадоваться. Потому что ночью, лёжа в темноте и глядя в потолок, он прокручивал в голове тот вечер — каждую секунду, каждый взгляд, каждое слово. Особенно то, как Джисон сбежал в душ. Как долго оттуда не выходил. Как вернулся с мокрыми волосами и красными глазами, будто пытался смыть с себя что-то, что не смывается водой. Они не обсуждали это. Джисон в тот вечер стал вдруг очень разговорчивым — сыпал шутками, рассказывал какие-то истории из детства, включал музыку, делал чай, снова шутил. Он делал всё, чтобы заполнить тишину, чтобы не оставаться наедине с тем, что произошло. И Минхо позволил ему это. Позволил спрятаться за привычной маской дурачка, который вечно несёт чушь и ни о чём серьёзном не думает. Джисон 🤍: «Жду в шесть. Урок номер три. Самый важный. Не опаздывай 🔥». Минхо смотрел на это сообщение и чувствовал, как внутри разрастается липкое, тягучее предчувствие. Самый важный. Что может быть важнее взглядов и слов? Теперь он знает. Минхо не опоздал. Он пришёл на десять минут раньше и теперь стоял в прихожей, слушая, как Джисон возится на кухне, и пытаясь унять сердце, которое колотилось где-то в горле. — Проходи, я сейчас! — донеслось из глубины квартиры. — Чайник ставлю! Минхо проходит в гостиную и замирает. Сегодня здесь всё иначе. На журнальном столике — никаких блокнотов, никаких ноутбуков. Только две чашки с дымящимся чаем и маленькая тарелка с печеньем, которое Минхо любит, а Джисон терпеть не может. Он специально купил. Заметил. Запомнил. Минхо сглатывает и садится на диван, на то же место, что и в прошлый раз. Пальцы сами находят ободок чашки — тёплый, почти горячий. Хочется спрятать в эту теплоту лицо, закрыть глаза и просто дышать. — Ну как тебе антураж? — Джисон появляется в дверях, опираясь плечом о косяк. На нём свободная футболка, выцветшая от старых стирок, и домашние штаны с нелепым принтом. Волосы растрёпаны, будто он всё время запускал в них пальцы, пока ждал. — Я решил, что для сегодняшней темы нужна особая атмосфера. Никакой теории, никаких записей. Только практика. — И какая тема? — Минхо старается, чтобы голос звучал ровно. Получается не очень. Джисон отлипает от косяка и подходит к дивану. Садится рядом — ближе, чем в прошлый раз. Ближе, чем обычно. Между их бёдрами остаётся сантиметров пять. — Прикосновения, — говорит Джисон просто. Смотрит прямо, без дурацкой улыбки, без привычного прищура. Серьёзно так, будто обсуждает расписание экзаменов. — Самый сложный урок. Потому что словами можно соврать, взглядом можно играть, но прикосновения... они либо есть, либо нет. Либо ты чувствуешь, либо нет. Минхо молчит. Сердце колотится где-то в висках — глухими, тяжёлыми толчками. — Важно уметь создать момент, — продолжает Джисон. Он отставляет свою чашку в сторону и поворачивается к Минхо всем корпусом. — Не нападать, не хватать, а просто... обозначить. Дать человеку понять, что ты здесь, что ты его замечаешь. Например, поправить выбившуюся прядь волос. Или стряхнуть пылинку с плеча. Вроде мелочь, а работает сильнее любых слов. Рука Джисона ложится в пространство между ними — медленно, будто он даёт Минхо время отступить, отвернуться, остановить его. Пальцы тянутся к лицу, к виску. Минхо чувствует тепло ладони Джисона за мгновение до касания — кожей, нервными окончаниями, что не требует слов. И перехватывает запястье. Пальцы смыкаются на тонкой кости, на горячей коже, под которой бешено бьётся пульс. Минхо не планировал этого. Тело сработало быстрее сознания — инстинкт, запрет, нежелание быть тем, кого учат, кого касаются для примера. Он не хочет быть наглядным пособием. Не хочет получать эту нежность дозированно, понарошку, с пометкой «тренировка». Джисон замирает. Секунда. Две. Три. Он не выдёргивает руку. Не спрашивает «в чём дело». Просто смотрит — широко распахнутыми глазами, в которых плещется растерянность, смешанная с чем-то ещё. Чем-то, от чего у Минхо внутри всё переворачивается. Минхо медленно, очень медленно, поднимает вторую руку. Он не отводит взгляда. Смотрит прямо в эти глаза, которые сейчас кажутся бездонными, и позволяет себе то, что всегда прятал глубоко внутри. Пальцы касаются щеки. Кожа под ними горячая — почти обжигающая. Минхо чувствует, как напрягаются мышцы под скулой, как Джисон задерживает дыхание, как всё его тело становится струной, натянутой до предела. Он ведёт рукой вверх — медленно, бесконечно медленно, давая Джисону привыкнуть, успокоиться, отстраниться. Тот не отстраняется. Пальцы добираются до виска, где выбилась непослушная прядь. Волосы мягкие, они скользят между подушечками, когда Минхо заправляет их за ухо. Движение выходит слишком интимным для простой демонстрации — он задерживается дольше, чем нужно, проводит по завитку уха кончиками пальцев, чувствуя, как Джисон вздрагивает. Потом обратной стороной ладони ведёт вниз — по скуле, по щеке, почти к самым губам. Останавливается в миллиметре. Чувствует, как дыхание Джисона сбивается, становится рваным, горячим. Как воздух между ними вибрирует от напряжения, от невысказанных слов, от того, что оба боятся произнести вслух. В комнате тишина. Даже холодильник на кухне не гудит, даже машины за окном куда-то исчезли. Есть только это — его пальцы на чужой щеке, чужое дыхание, слишком частое, слишком горячее, и взгляд Джисона, в котором плещется что-то, чему Минхо боится дать название. — Вот так, — голос Минхо звучит низко, чуть хрипло. — Ты это имел в виду? Джисон сглатывает. Минхо видит, как двигается кадык на его шее, как напрягаются мышцы горла. Он не отвечает. Только смотрит — и в этом взгляде больше слов, чем они оба могли бы произнести за всю жизнь. Он убирает руку. Джисон молчит. Сидит неподвижно, только грудь вздымается часто-часто. Его щека всё ещё хранит тепло пальцев Минхо — он, кажется, даже не моргает, просто смотрит куда-то в пространство, пытаясь переварить то, что только что произошло. — Ты... — голос его срывается. Он прокашливается, проводит ладонью по лицу — по той самой щеке, которой только что касался Минхо. — Это было... да. Именно это. Пауза. Тягучая, вязкая, как тёплый мёд. — Только ты не пылинку стряхивал, — голос Джисона звучит тихо, но в тишине комнаты каждое слово отдаётся где-то под рёбрами Минхо. — Ты... не по сценарию пошёл. Минхо смотрит куда-то в сторону торшера. Боится встретиться взглядом с Джисоном и увидеть там то, что разрушит всё окончательно. Или не увидеть того, что надеялся увидеть. — А ты хотел по сценарию? — спрашивает он в пустоту. Джисон молчит. Секунда, другая, третья. Минхо слышит, как он трёт затылок — этот звук он узнал бы из тысячи: ладонь о волосы, лёгкий шорох, за которым обычно следует вздох. — Я не знаю, — наконец выдыхает Джисон, и в голосе его столько растерянности, сколько Минхо не слышал никогда. — Я вообще перестал что-то понимать, Минхо. Он взъерошивает волосы — Минхо видит это краем глаза: резкое движение, пальцы запутываются в прядях, дёргают, будто Джисон пытается привести в порядок не только причёску, но и мысли. — Ты как на меня смотришь... как сейчас... — голос Джисона срывается, он прокашливается, начинает снова. — Я забываю, чему тебя учу. Забываю, что я вообще должен тебя учить. Забываю, кто из нас здесь ученик. Минхо молчит. Внутри всё сжимается в тугой болезненный узел. Джисон заметил. Джисон чувствует. Но что он сделает с этим знанием? Примет? Испугается? Оттолкнёт? Сердце колотится где-то в горле, мешая дышать. Джисон резко поднимается с дивана — пружины протестующе скрипят, — но не уходит. Начинает ходить по комнате: три шага к окну, разворот, три шага обратно. Мельтешит на периферии зрения Минхо — руки в карманы, вытащил, снова в карманы, провёл по лицу, потер шею. — Давай... давай просто продолжим, — говорит он наконец, останавливаясь. Голос звучит неестественно бодро, натянуто, как струна, которая вот-вот лопнет. — Ты понял принцип. Осталось отработать. Давай ещё раз. Теперь ты показываешь, а я буду учеником. Он смеётся — коротко, нервно, без тени веселья. — Или как? Чёрт, я запутался окончательно. Он замирает напротив Минхо. Стоит, уперев руки в бока, и смотрит сверху вниз. В глазах — что-то лихорадочное, почти отчаянное. Будто он пытается удержать контроль, который ускользает сквозь пальцы. — Смотри, — говорит Джисон и тянет руку. Ладонь ложится Минхо на плечо — тяжёлая, горячая даже сквозь ткань футболки. Пальцы чуть сжимаются, массируя, пробуя на ощупь. — Вот так можно, — голос Джисона ниже обычного, в нём появилась хрипотца. — Простое касание. Дружеское. Без подтекста. Он ведёт рукой выше — по шее, к затылку. Пальцы зарываются в волосы Минхо, перебирают пряди у корней. Легко. Почти невесомо. Будто Джисон пробует что-то новое, экспериментирует, проверяет границы. — Или так, — шепчет он. Минхо закрывает глаза. Позволяет себе эту секунду слабости — всего одну, маленькую, жалкую. Чувствует, как пальцы Джисона перебирают его волосы, как по всему телу разливается тягучее тепло, как дыхание сбивается, становится рваным. Это длится всего несколько секунд, но Минхо успевает прожить в них целую жизнь. — Ты хорошо учишь, — говорит он, не открывая глаз. Голос звучит глухо. — Лучше, чем я. Пальцы Джисона замирают. А потом исчезают — рука уходит, оставляя после себя холод и пустоту. — Нет, — говорит Джисон тихо. Минхо наконец открывает глаза и видит, что тот стоит, опустив руки, и смотрит куда-то в пол. Плечи напряжены, спина прямая — в этой позе столько защиты, сколько Минхо не видел даже в самые сложные моменты их дружбы. — Ты просто слишком талантливый ученик. Слово «талантливый» он произносит с какой-то особенной горечью. Будто это не комплимент, а приговор. — На сегодня хватит, — Джисон поднимает голову, но смотрит не на Минхо, а куда-то сквозь него, в стену. — Правда. Мне нужно подумать. Он трёт переносицу — жест, который Минхо знает как признак сильной усталости. — Ты не против, если мы закончим? Минхо молча кивает. Поднимается с дивана — ноги ватные, не слушаются. Идёт в прихожую, нащупывает свою куртку среди вещей Джисона. Пальцы дрожат — молния не поддаётся, застревает на полпути, но Минхо не останавливается. Толкает её вверх рывком, с третьей попытки, чувствуя, как ноготь срывается о металл. — Минхо, — голос Джисона доносится из глубины квартиры. Глухой, напряжённый, будто ему трудно выдавливать из себя слова. Минхо замирает. Рука на дверной ручке — металл холодный, пальцы на нём немеют. — Ты завтра придёшь? Тишина. Минхо слышит, как стучит его сердце — кажется, в этой тишине его слышно даже на улице. Слышит, как дышит Джисон где-то там, в комнате, не решаясь подойти ближе. Секунда. Другая. Третья. Минхо открывает дверь. — Приду, — говорит он тихо, не оборачиваясь. Голос звучит ровно, хотя внутри всё дрожит. — Если позовёшь. Дверь закрывается за ним почти беззвучно. Только щелчок замка — тихий, невыразительный, совсем не соответствующий тому, что сейчас разрывает его изнутри. «Если позовёшь». Он придёт. Всегда приходит. Даже когда это разрушает его по кусочкам. Даже когда каждый такой урок оставляет новые шрамы. Даже когда Джисон смотрит на него и не видит того, что прямо перед глазами. Лифт приезжает с тихим звонком. Двери открываются. Минхо заходит и прислоняется спиной к холодной стене. Он придёт. Потому что не может иначе.

♡♡♡

Четыре дня Минхо жил в режиме ожидания. Четыре дня после того вечера, когда они так и не закончили разговор. Когда Джисон долго смотрел на него в прихожей, будто хотел что-то сказать, но в последний момент передумал, только улыбнулся своей обычной улыбкой и бросил: «Ладно, завтра продолжим. Ты как, не передумал ещё быть моим подопечным?» Минхо не передумал. Он вообще не мог думать ни о чём другом. Они переписывались каждый день — Джисон присылал мемы, голосовые с дурашливыми интонациями, спрашивал про учёбу и планы. Всё было как всегда. И в то же время ничего не было как раньше. Между строк, в паузах между сообщениями, в том, как Джисон вдруг замолкал на полуслове и отвечал спустя минуту — «сорри, отвлекли», — чувствовалось что-то новое. Что-то, что оба боялись произнести вслух. А потом пришло это сообщение. Джисон 🤍: «Срочно. Важное задание. Я нашёл тебе идеального парня. Кафе „Волна“, 18:00. Будь лучшей версией себя. Я рядом, но невидимка. Не подведи 🔥». Минхо смотрит на это сообщение уже полчаса, изучая каждую букву. Идеальный парень. Джисон нашёл ему идеального парня. Чанбин оказался именно таким, как описывал Джисон — высоким, с открытой улыбкой и глазами, в которых читалось искреннее желание понравиться. Он пришёл вовремя, даже на пять минут раньше, и теперь сидел напротив Минхо, нервно помешивая ложечкой давно остывший американо. Минхо смотрел в окно. За стеклом тянулась серая, размытая улица. Дождь барабанил по подоконнику, стекал по стеклу мутными дорожками, заставляя всё происходящее за окном терять очертания — прохожие превращались в расплывчатые силуэты, машины в цветные пятна, фонари в мокрые ореолы света. Кто-то пробежал под козырьком, прикрывая голову сумкой, кто-то, наоборот, шёл медленно, давно промокший и уже не видящий в этом смысла. Чанбин что-то рассказывал. Кажется, о работе. Или о путешествиях. Минхо слышал слова, но они не складывались в предложения — рассыпались где-то на подступах к сознанию, оставляя только фоновый шум. Он кивал в нужных местах — машинально, не вслушиваясь. Уголки губ приподнимал в подобии улыбки, когда пауза затягивалась слишком надолго. Всё, чему учил Джисон, работало. Вот только применял он это не здесь. Минхо не видел его — только краем глаза отмечал размытый силуэт у окна, — но чувствовал. Там, где на затылке сходятся позвонки с основанием черепа, вдруг становилось горячо, будто Джисон касался этого места пальцами, а не просто смотрел. Взгляд его был тяжёлым, ощутимым — он давил на плечи, скользил по шее, заставлял выпрямлять спину и дышать иначе. Минхо знал, что Джисон не читает меню. Знал, что Джисон смотрит именно на него. И каждый жест свой, каждый наклон головы он делал теперь не для Чанбина — для того, кто сидел у окна и делал вид, что его здесь нет. Комплименты? Минхо мысленно перебирал их, прокручивал в голове, но ни один не предназначался человеку напротив. «У тебя красивый голос, когда ты смеёшься по-настоящему» — это для Джисона. «Ты умеешь молчать так, что рядом спокойно» — тоже ему. «Я замечаю, как ты смотришь на людей, будто пытаешься понять их до конца» — только ему, всегда только ему. Чанбин замолчал. Секунда превратилась в две, две — в пять, и вот уже целая минута повисла между ними тяжёлой, неудобной тканью, которую никак не разрезать. Минхо моргнул, возвращаясь из своих мыслей, и поднял глаза на человека напротив. Взгляд Чанбина был красноречивее любых слов. В нём читалось спокойное, почти философское принятие: «Я тебе не нужен. Я здесь лишний». Он не обижался — просто констатировал факт, и от этого становилось только хуже. Минхо провёл пальцем по ободку чашки, собираясь с мыслями. Кофе давно остыл, на поверхности образовалась тонкая плёнка. — Прости, — сказал он, и голос его прозвучал глухо даже для самого себя. — Я сегодня не очень. Плохо спал последние дни. Чанбин кивнул — медленно, с пониманием, от которого внутри всё сжималось ещё сильнее. Он допил остатки кофе, хотя в чашке уже давно ничего не было, просто давая себе время, просто чтобы не вставать резко, не делать этот момент ещё более неловким. — Бывает, — наконец сказал он, ставя чашку на блюдце с тихим звоном. Поднялся, одёрнул край свитера, повесил сумку на плечо. — Спасибо, что пришёл. Передавай Джисону привет. Минхо тоже встал — автоматически, наработанным за годы вежливости движением. Кивнул на прощание и снова уставился в окно, пока Чанбин расплачивался у стойки и уходил, растворяясь в полумраке кафе. Оставшись один, Минхо выдохнул. Опустил плечи, которые всё это время держал напряжёнными, и позволил себе просто сидеть, глядя, как люди спешат по своим делам, как где-то вдалеке мигает светофор. В груди было пусто и тихо — никаких сожалений, только усталость. Он не заметил, как появился Джисон. Просто вдруг рядом со стулом материализовалось знакомое тепло, знакомый запах парфюма, знакомая растрёпанная макушка. Джисон плюхнулся на стул, который только что освободил Чанбин, и вперился в Минхо взглядом, в котором смешались возмущение, растерянность и что-то ещё, чему Минхо пока не находил названия. — Ты что творишь? — голос Джисона прозвучал выше обычного, срываясь на эмоциях. — Я же тебя учил! Столько времени, столько усилий! А ты? С ним надо было работать, Минхо! Использовать те приёмы, которые мы отрабатывали! Смотреть в глаза, говорить комплименты, создать момент! А ты... Он замолчал, переводя дыхание. В свете тусклых ламп кафе было видно, как ходят желваки на его скулах, как он сжимает челюсть, пытаясь справиться с собой. Минхо смотрел на него спокойно. Слишком спокойно для того, кто только что провалил экзамен. — Я использовал, — сказал он тихо, но отчётливо. — Всё, чему ты меня учил. Джисон замер. — В смысле использовал? Ты на него даже не смотрел! Я всё видел — ты в окно пялился весь вечер! Минхо склонил голову чуть набок. В его взгляде появилось что-то новое — тёплое, опасное, от чего у Джисона внутри всё перевернулось. — Я смотрел на тебя, — ответил он всё так же тихо. — Ты сидел за стойкой, в синей толстовке с капюшоном. Пил американо. Три раза поправлял волосы. Один раз улыбнулся, когда Чанбин что-то сказал про проекты. Джисон открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — Откуда ты... — Я смотрел на тебя, — повторил Минхо. — Я говорил комплименты тебе. Про себя. О том, как тебе идёт этот свет. О том, что у тебя глаза усталые, но ты всё равно здесь. О том, что я хочу подойти и коснуться твоего лица. Прямо сейчас. Он сделал паузу. Между ними повисла тишина — густая, плотная, живая. — Ты просил тренироваться на других, — Минхо отводит взгляд к окну, за которым всё ещё льёт дождь. — Наверное, я плохой ученик. Потому что все эти взгляды, все слова, всё это было... только для тебя. Я просто ждал, когда ты заметишь. Джисон сглотнул. Кадык на его шее дёрнулся резко, будто ему стало трудно дышать. — Скажи, — Минхо подался чуть вперёд, сокращая расстояние между ними до минимума. — Я хорошо справился? Ты покраснел. Джисон провёл ладонью по лицу — нервно, смазано, будто пытался стереть этот предательский румянец, который только ярче проступил на скулах после его прикосновения. Пальцы дрожали — Минхо заметил это, хотя Джисон и пытался спрятать руки под стол. — Это не считается, — выдавил Джисон, и голос его сел до хриплого шёпота. — Я... это совсем другое. — Что другое? — Минхо смотрел на него в упор, не позволяя отвести взгляд. — Ты на меня так смотришь, — Джисон облизнул пересохшие губы, не в силах выдержать этот взгляд. — Я не могу, когда ты так смотришь. Я забываю, что мы делаем. Забываю, кто я вообще в этой ситуации. Он провёл ладонью по лицу — нервно, смазано, будто пытался стереть с себя что-то липкое и невидимое. Стул под ним скрипнул, когда Джисон подался назад, будто хотел увеличить расстояние, но даже не сдвинулся с места. Тот самый стул, на котором всего несколько минут назад сидел Чанбин. Ещё тёплый. Ещё хранящий память о чужом присутствии. — Я привёл тебе «идеального парня», — голос Джисона дрогнул. — Посадил его сюда. Думал, вы заговорите, засмеётесь, может, понравитесь друг другу. А ты... ты даже не смотрел на него. Ты смотрел на меня. Всё время. И я сидел там, у окна, и не знал, куда себя деть, потому что... Он замолчал, сглатывая. Отвёл взгляд к окну, за которым всё ещё шёл дождь. — Потому что я тоже смотрел на тебя, — выдохнул он тихо. — Всё это время. Минхо молчал. Не потому, что нечего было сказать — просто слова сейчас казались лишними. Он ждал. Смотрел, как мечется взгляд Джисона по пустому кафе, как пальцы теребят край скатерти, как грудь вздымается слишком часто для простого разговора. — Я идиот, — выдохнул Джисон вдруг и закрыл лицо руками. Ладони прижались к глазам, к щекам, будто он пытался спрятаться от всего мира. — Полный, конченый идиот. Как я мог не замечать? Как я мог столько времени не видеть того, что у меня под носом? Голос его звучал глухо, приглушённо — и в этой глухоте Минхо услышал то, чего не слышал никогда раньше. Боль. Сожаление. И что-то очень похожее на страх. — Ты видел, — тихо сказал Минхо, не повышая голоса. Слова легли в пространство между ними мягко, без нажима. — Ты просто не хотел признавать. Это разные вещи. Джисон убрал руки от лица медленно — будто через силу. Глаза у него покраснели, ресницы слиплись — то ли от напряжения, то ли от того, что он сдерживал что-то, чему не позволял выйти наружу. Он смотрел на Минхо так, будто видел впервые. Будто все прошлые годы были черновиком, а сейчас перед ним лежал чистый лист. — А если я хочу признать сейчас? — спросил он тихо, почти неслышно. — Если я хочу попробовать? Не понарошку, не для тренировки, а по-настоящему? Минхо чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, отдаваясь тяжёлыми толчками в висках, в кончиках пальцев, в каждой клетке тела. Внутри всё замерло и одновременно летело куда-то в пропасть. Он протянул руку через стол. Медленно, очень медленно, давая Джисону время отступить, если тот передумает. Ладонь легла поверх пальцев Джисона — горячих, чуть влажных, дрожащих. — Тогда пробуй, — сказал он просто. Пальцы Джисона дрогнули под его ладонью. Секунда — и они перевернулись, сжимаясь в ответ, вплетаясь в пальцы Минхо так, будто боялись, что он исчезнет. Тепло разлилось по всему телу Минхо — от кончиков пальцев вверх, по запястьям, по рукам, к груди, где что-то давно замершее наконец начало оттаивать. — Здесь слишком людно, — прошептал Джисон, оглядываясь по сторонам. В кафе действительно было несколько человек — пара за дальним столиком, официант у стойки, кто-то читал книгу у окна. Чужие. Лишние. — Пойдём отсюда? Минхо кивнул. Поднялся, не отпуская его руку — словно боялся, что если разомкнёт пальцы, всё окажется сном. Джисон встал следом, задел плечом его плечо, и от этого случайного прикосновения по коже побежали мурашки. Они вышли из кафе. Воздух был влажным, тяжёлым, пахло мокрым асфальтом и приближающейся ночью. Джисон поднял воротник куртки и посмотрел на Минхо. В его глазах не было больше растерянности — только решимость и что-то тёплое, настоящее, от чего у Минхо перехватывало дыхание. — Ты правда всё это время смотрел на меня? — спросил он, будто проверяя, будто всё ещё не веря до конца. — Правда. — И комплименты мне говорил? — Только тебе. Джисон выдохнул — шумно, облегчённо, будто снял с плеч тяжёлый груз, который тащил годами. Потом шагнул ближе, сокращая расстояние до минимума, и уткнулся лбом в плечо Минхо. Тёплое дыхание коснулось ключицы даже через ткань куртки. — Я боялся, — признался он глухо, упираясь лбом так сильно, будто хотел провалиться сквозь одежду, сквозь кожу, внутрь. — Думал, показалось. Думал, ты просто играешь со мной. Что я тебе нужен только как тренер, только как друг, а всё остальное я сам придумал. Минхо поднял руку и осторожно, будто боясь спугнуть, погладил Джисона по затылку. — Я не умею играть, — сказал он тихо. — Тем более с тобой. — Поехали ко мне, — сказал Джисон вдруг, отрываясь от его плеча. Глаза блестели. — Я не хочу никуда идти. Не хочу в кафе, не хочу в людно. Хочу туда, где будем только мы. Минхо кивнул — молча, потому что голос мог сейчас подвести. Дорога до квартиры Джисона заняла вечность и одновременно пролетела мгновением. В такси они сидели молча, но руки не размыкали — пальцы Джисона лежали в ладони Минхо, и это простое прикосновение значило больше, чем любые слова. Водитель что-то рассказывал про погоду, про пробки, но они не слушали. Смотрели друг на друга в отражении тёмных окон, и Минхо чувствовал, как с каждым поворотом колёс напряжение внутри нарастает, превращаясь в сладкую, тягучую истому. В прихожей зажегся свет — резкий, неприятный после полумрака улицы. Джисон щурился, вешая куртку, и Минхо видел, как дрожат его пальцы на вешалке. — Проходи, — голос Джисона звучал хрипло, непривычно низко. — Я сейчас... Он не договорил. Минхо шагнул вперёд, сокращая расстояние между ними до нуля. Одной рукой взял Джисона за подбородок, заставляя поднять глаза, второй обхватил талию, притягивая к себе. Ближе. Ещё ближе. Чтобы между ними не осталось даже воздуха. — Хватит убегать, — голос Минхо прозвучал так тихо, что слова скорее угадывались по движению губ, чем слышались. Его дыхание уже касалось рта Джисона — тёплое, чуть сбившееся. — Хватит искать причины. Джисон выдохнул — и этот выдох целиком ушёл в Минхо, горячий, прерывистый, с ноткой того самого отчаяния, которое он так долго прятал за улыбками. — Я не убегаю, — прошептал он. — Я здесь. — Тогда докажи. Мгновение между словами и действием растянулось до бесконечности. Они смотрели друг на друга в полумраке прихожей, и где-то в этой тишине лопнула последняя нить, которая держала их на расстоянии. Поцелуй родился из ничего — из миллиметра воздуха, из чужого дыхания, из долгих лет, которые вели к этой секунде. Сначала робко, неуверенно — просто касание губ. Минхо чувствовал вкус дождя на губах Джисона — свежий, чуть сладковатый, смешанный с чем-то родным, что невозможно было описать словами. Губы Джисона дрожали под его губами. Это осознание ударило куда-то под рёбра — жарко, остро, до боли. Джисон, всегда такой уверенный, такой громкий, такой живой, сейчас дрожал в его руках, как впервые целующийся подросток. И от этого хотелось быть ещё нежнее, ещё осторожнее, хотя внутри уже всё горело. Минхо углубил поцелуй — медленно, давая привыкнуть, давая ответить. Язык скользнул по нижней губе, пробуя на вкус, дразня, приглашая. Джисон выдохнул ему в рот что-то неразборчивое — может, имя, может, стон, может, просто звук, которому не нужно было слов. Руки Минхо сами нашли дорогу под футболку. Кожа на пояснице у Джисона оказалась обжигающе горячей — контраст с холодным дождём, с прохладой прихожей, со всем миром. Пальцы скользнули выше, по позвоночнику, считая позвонки, запоминая каждый изгиб. Джисон выгнулся навстречу, вцепился в плечи Минхо так, будто земля уходила у него из-под ног. И может, так оно и было. Потому что Минхо и сам чувствовал, как всё привычное рушится, освобождая место для чего-то нового. — Минхо, — имя прозвучало как молитва, как вопрос, как ответ одновременно. Джисон оторвался от его губ на секунду, чтобы вдохнуть, чтобы сказать: — Я не... я никогда не думал, что это будет так. — Я знаю, — Минхо прижался лбом к его лбу, чувствуя, как тяжело дышит Джисон. — Я тоже не знал. Я просто ждал. — Чего? — Тебя. Джисон всхлипнул — коротко, сдавленно. И потянулся за новым поцелуем сам. Воздух кончился давно, но они всё не могли оторваться друг от друга — дышали вперемешку, ловили ртами кислород между поцелуями, и этого было мало. Всегда будет мало. Футболка Джисона намокла окончательно — то ли от дождя, то ли от того, как сильно Минхо прижимал его к себе. Но никто не думал о мокрой одежде. Никто не думал ни о чём, кроме губ напротив, кроме рук на коже, кроме сердец, которые колотились где-то в унисон, пытаясь пробить рёбра и встретиться друг с другом. — Я только с тобой, — выдохнул Минхо куда-то в щёку Джисону, в уголок губ, в ямочку у подбородка. — Всегда был только с тобой. Джисон закрыл глаза и позволил себе утонуть в этих словах, в этих руках, в этом поцелуе, который длился уже целую вечность. — Идём, — выдохнул Джисон, отрываясь от его губ с видимым усилием. Взял за руку и потянул за собой, в глубь квартиры, мимо гостиной, прямо в спальню. В комнате было темно — только бледные полосы уличного света ложились на пол сквозь неплотные шторы, выхватывая из мрака край кровати, сбитое одеяло, их лица. Джисон стоял посреди этой полутьмы, и в его глазах, огромных и тёмных, плескалось что-то такое, от чего у Минхо сжималось сердце. — Я не знаю, как правильно, — голос Джисона дрогнул, сорвался на шёпот. — Но я хочу. Очень хочу. Минхо шагнул к нему, сокращая расстояние. Ладони легли на талию — горячую даже сквозь тонкую ткань футболки, притянули обратно, вжимая в себя. — Не надо правильно, — выдохнул он ему в губы. — Просто будь со мной. Футболка Джисона полетела на пол — Минхо стянул её одним движением, нетерпеливо, почти грубо. Свою следом. И вот уже кожа к коже, грудь к груди, жар, передающийся от одного тела к другому, дыхание, смешавшееся окончательно, переставшее быть чьим-то отдельно. Губы Минхо скользили по его плечам — медленно, смакуя. Целовал ключицы — острые, выступающие, дрожащие под его ртом. Ямочку у горла, где бился бешеный пульс. Чувствовал, как Джисон плавится в его руках, как откликается на каждое прикосновение, как шепчет его имя в темноту — хрипло, отчаянно, не в силах сдержаться. — Ты даже не представляешь, — выдохнул Джисон, запрокидывая голову, открывая шею для поцелуев, — как долго я... как сильно... — Представляю, — Минхо прижался губами к его кадыку, чувствуя, как тот дёргается под кожей, как бьётся жилка. — Потому что у меня было так же. Всё это время. Они упали на кровать — сплетённые, неразличимые в полумраке, жадные друг до друга. Простыни пахли Джисоном, подушка пахла Джисоном, воздух вокруг был им — и Минхо тонул в этом запахе, утопал, растворялся с наслаждением. — Не останавливайся, — попросил Джисон, глядя на него снизу вверх. — Пожалуйста. Минхо не собирался останавливаться. Он целовал его живот — спускаясь ниже, чувствуя, как под губами перекатываются мышцы, как дрожит это тело, как пальцы Джисона зарываются в его волосы, сжимаются, тянут. Не больно — отчаянно, будто он боялся, что Минхо исчезнет, растворится в темноте. — Я здесь, — шептал Минхо между поцелуями, касаясь губами дорожки волос, уходящей вниз. — Я никуда не уйду. Джисон всхлипнул — то ли смеялся, то ли плакал, уже не разобрать. Минхо развёл его бёдра шире, устраиваясь между ними. Джисон откинулся на подушки, запрокинул голову, открывая длинную линию шеи — от подбородка до ключиц, где бился бешеный пульс. Глаза его были закрыты, ресницы дрожали, грудь вздымалась часто и глубоко. Первый поцелуй пришёлся на внутреннюю сторону бедра — туда, где кожа особенно тонкая, почти прозрачная, где каждый нерв отзывается на прикосновение. Джисон дёрнулся, прикусил губу, но промолчал. Только пальцы вцепились в простыни по бокам. Второе бедро. Минхо целовал так же медленно, так же нежно — языком, губами, дыханием. Поднимался всё выше, к самой середине, где тело уже ждало, уже тянулось навстречу, уже горело в предвкушении. Первый пробный языком по расселине заставил Джисона выдохнуть — длинно, протяжно, со свистом сквозь зубы. Ладонь взлетела ко рту, прижимаясь к губам, глуша звук, который рвался наружу. Глаза распахнулись на секунду — мутные, влажные — и снова закрылись. Язык работал глубже, растягивая, подготавливая. Минхо чувствовал, как под ним тает это тело — как расслабляются мышцы, как становится влажно и горячо, как Джисон непроизвольно подаётся бёдрами навстречу, хотя, кажется, сам этого не замечает. Когда язык проник достаточно глубоко, растягивая анус изнутри, Джисон выгнулся дугой — голова ушла в подушку, спина оторвалась от кровати, ладонь сильнее вжалась в рот. Сквозь пальцы прорвался звук — низкий, гортанный, полный такого отчаяния, что у Минхо внутри всё сжалось. И тогда его рука скользнула вперёд. Пальцы сомкнулись вокруг члена Джисона — горячего, влажного от выступившей смазки, напряжённого до предела. Минхо провёл от основания к головке — медленно, дразняще, чувствуя, как дёргается плоть в ответ. Джисон замер на секунду, перестав дышать, а потом выдохнул длинно, прерывисто, и этот выдох утонул в ладони, зажавшей рот. Язык продолжал работать внутри — ритмично, глубоко, раздвигая, растягивая, дразня. А рука двигалась в такт — вверх-вниз, сжимаясь ровно настолько, чтобы Джисон терял связь с реальностью. Каждое движение языка отзывалось в теле Джисона судорогой, каждое движение руки — дрожью, пробирающей до кончиков пальцев. Два ритма сплелись в один. Язык входил — рука сжималась. Язык выходил — рука скользила к головке, дразня, заставляя Джисона выгибаться навстречу. Минхо чувствовал, как под языком пульсируют мышцы, как в руке наливается член, как Джисон теряет контроль — медленно, необратимо, прекрасно. — Минхо, — выдохнул Джисон, отнимая ладонь ото рта на секунду. Голос сел окончательно, превратившись в хриплый шёпот. — Я сейчас... я... Минхо ускорился. Язык — глубже, рука — быстрее, доводя до грани, за которой уже нет возврата. Он чувствовал, как член в его руке начинает пульсировать, как мышцы вокруг языка сжимаются в последнем усилии, как Джисон замирает на пике. Джисон кончил с приглушённым стоном, который всё равно прорвался сквозь стиснутые зубы. Семя выплеснулось на живот горячими толчками, заливая кожу, стекая по напряжённым мышцам. Мышцы вокруг языка пульсировали в такт оргазму — сильно, ритмично, выжимая из Минхо ответный стон, который он даже не пытался сдержать. Минхо не остановился. Он медленно убрал язык, провёл им по влажной расселине напоследок — дразняще, нежно — и поднялся выше. Джисон лежал, тяжело дыша, с закрытыми глазами, мокрый от пота, расслабленный до предела. Грудь вздымалась часто, пальцы всё ещё сжимали простыню, на животе медленно остывала сперма. Минхо наклонился. Провёл языком по влажному животу — там, где белые дорожки уже начали стекать вниз. Слизнул первую каплю медленно, смакуя. Потом вторую. Джисон дёрнулся под ним, распахнул глаза — мутные, расширенные, непонимающие. — Ты что... — выдохнул он хрипло. Минхо не ответил. Он лизнул ещё раз — шире, захватывая больше, собирая языком всё, что Джисон только что отдал. Вкус был горьковатым, солёным, таким живым, что у Минхо закружилась голова. Он слизывал медленно, тщательно, будто пробовал что-то запретное, будто пил Джисона до дна. Джисон смотрел на это, не в силах пошевелиться. Его член, только что переживший оргазм, дёрнулся снова, отзываясь на это зрелище. Глаза потемнели, дыхание снова сбилось. — Чёрт, — выдохнул он, когда Минхо слизал последнюю каплю и облизнулся, глядя ему прямо в глаза. — Ты... это было... — Вкусно, — просто сказал Минхо и улыбнулся. — Ты вкусный. Джисон закрыл лицо руками и застонал — то ли от смущения, то ли от того, как сильно это заводило. Пальцы, смазанные гелем, коснулись ануса — скользнули по влажной расселине, собирая смазку, дразня, заставляя Джисона задерживать дыхание в ожидании. Он смотрел в потолок расширенными глазами, было слышно, как часто, как рвано он дышит. Первый палец вошёл медленно. Джисон зажмурился, вцепился пальцами в подушку по бокам от своей головы — так сильно, что костяшки побелели, а ткань собралась в тугие складки под его ладонями. Дыхание вырвалось длинным, сдавленным выдохом сквозь стиснутые зубы — шипящим, почти беззвучным. Мышцы сжались вокруг пальца туго, сопротивляясь, но Минхо замер, давая привыкнуть, давая телу время. — Всё хорошо, — прошептал он, гладя свободной рукой бедро Джисона. — Ты справляешься. Палец двинулся дальше — сантиметр за сантиметром, растягивая, проникая глубже. Джисон выгнулся, запрокинул голову, открывая линию шеи, и закусил губу — нижнюю, до боли, до крови, только бы не закричать. Сквозь зубы прорывалось только тихое, жалобное мычание, гортанное и низкое — и это было громче любого крика. Второй палец присоединился к первому — и Джисон замер, перестав дышать. Мышцы вокруг пальцев напряглись до предела, до дрожи, до мелкой пульсации, которая передавалась Минхо в руку. Он чувствовал, как борется это тело с вторжением, как пытается принять, раскрыться, подчиниться. — Расслабься, — шепнул Минхо, целуя внутреннюю сторону бедра. — Дыши. Джисон выдохнул — шумно, прерывисто, всем телом. Мышцы дрогнули и начали сдаваться, расслабляться, раскрываться. Пальцы вошли глубже, растягивая анус шире, подготавливая к большему. Джисон стонал — тихо, в потолок, не сдерживаясь больше. Глаза были закрыты, ресницы дрожали, по вискам стекал пот. Пальцы одной руки всё ещё впивались в подушку, вторая скользнула выше, к собственным волосам, вцепилась в них, оттягивая — и это было так откровенно, так красиво, что у Минхо перехватило дыхание. Ноги Джисона разъехались шире, приглашая, открываясь, принимая. Он сам подавался навстречу каждому движению пальцев, сам искал больше, глубже, сильнее. Пальцы двигались внутри — медленно, ритмично, растягивая и подготавливая. Минхо чувствовал, как под ними пульсирует тело Джисона, как каждый толчок отдаётся дрожью в бёдрах, как сбивается дыхание с каждым новым движением. С губ Джисона срывались тихие, сдавленные стоны — такие интимные, такие настоящие, что у Минхо кружилась голова. — Ещё, — выдохнул Джисон, приоткрывая глаза. Голос сел, охрип, сломался. — Пожалуйста. Я готов. Минхо убрал пальцы медленно, чувствуя, как мышцы сжимаются вокруг них в последний раз, будто не хотят отпускать. Пристроился между разведённых бёдер, провёл головкой по влажной расселине, собирая смазку, дразня, заставляя Джисона выгибаться навстречу. — Смотри на меня, — попросил Минхо, входя. Джисон поднял на него глаза. В полумраке они блестели — влажные, тёмные, расширенные до предела. Губы были прикушены, на нижней выступила капелька крови. Он кивнул — коротко, отчаянно. Медленно. Сантиметр за сантиметром. Член входил внутрь, раздвигая тугие мышцы, заполняя Джисона. Головка проходила сквозь сжимающийся анус, и Джисон выдохнул длинно, протяжно, не в силах сдержать этот звук — низкий, вибрирующий, полный такого облегчения, будто он ждал этого момента всю жизнь. Из глаз выкатилась слеза — не от боли, от переполнявших эмоций, от того, что это наконец случилось. — Всё, — выдохнул Минхо, когда вошёл до конца. — Я внутри. Я с тобой. Джисон кивнул, не в силах говорить. Смотрел снизу вверх — расширенными глазами, влажными, сияющими, и в этом взгляде было столько всего, что слова оказались бы лишними. Первый толчок родился из тишины — осторожный, почти робкий, будто Минхо всё ещё боялся, что Джисон исчезнет, если нажать слишком сильно. Джисон вздрогнул всем телом — от пяток до затылка, от кончиков пальцев на ногах до губ, которые снова прикусил, чтобы не закричать. Мышцы сжались вокруг члена туго, инстинктивно, но тут же расслабились, узнавая, принимая, привыкая. Выдох вырвался длинный, шумный, со свистом сквозь зубы — и в этом выдохе было облегчение. Второй толчок вошёл глубже, увереннее. Минхо чувствовал, как стенки внутри скользят по члену, как раскрываются, как становятся податливее с каждым миллиметром. Джисон выгнулся навстречу — сам, не контролируя это движение. Третий толчок задал ритм. Медленный, тягучий, как патока, — Минхо не торопился. Он входил и выходил плавно, смакуя каждое мгновение, каждое сокращение мышц вокруг себя, каждый звук, который срывался с губ Джисона. Член скользил по горячим стенкам, находил те места, от которых дыхание Джисона сбивалось окончательно, от которых тело выгибалось дугой, от которых сжатие становилось почти невыносимым. Джисон стонал — открыто, не сдерживаясь больше. Глаза его были закрыты, ресницы дрожали, по вискам стекал пот. Пальцы вцепились в подушку с такой силой, что, казалось, сейчас порвут ткань. Каждое движение Минхо отзывалось в нём дрожью, которая начиналась где-то внизу живота и расходилась по всему телу горячими волнами. — Минхо... — выдохнул он, запрокидывая голову. И это имя прозвучало как молитва. Минхо наклонился, поцеловал его колено — единственное место, до которого мог дотянуться, не меняя ритма. Кожа под губами была солёной от пота, горячей, живой. Джисон дёрнулся от этого прикосновения, сжался вокруг члена ещё сильнее, и Минхо зарычал, зажмурившись на секунду. — Ты как? — выдохнул он, замедляясь. Вместо ответа Джисон прошептал, разлепив пересохшие губы: — Быстрее. Пожалуйста. Голос его сел окончательно, превратившись в хриплый шёпот, в котором не осталось ничего от привычного Джисона — только желание, только правда, только он настоящий. Минхо ускорился. Толчки стали глубже, жёстче, отчаяннее. В каждом из них была вся та нежность, которую он копил годами, и вся та боль, которую причиняло ожидание. Кровать ходила ходуном — ритмично, в такт движениям, в такт дыханию, в такт всему. Где-то на тумбочке звякнула кружка, за стеной что-то упало — может, книга, им было всё равно. Минхо нашёл ту точку. Член скользнул по простате — и Джисон выгнулся так, что, казалось, сейчас сломается пополам. С губ сорвался крик — громкий, протяжный, полный такого наслаждения, что у Минхо потемнело в глазах. — Здесь? — выдохнул он, нанося удар точно в то же место. Джисон закивал — отчаянно, не в силах говорить. Глаза его распахнулись, мутные, влажные, расширенные до предела. В них плескалось что-то первобытное — и Минхо видел это, тонул в этом, умирал и воскресал в этом взгляде. Он бил точно в цель — снова и снова, чувствуя, как Джисон сжимается вокруг него в такт каждому толчку, как мышцы пульсируют, как тело просит разрядки. — Кончи для меня, — прошептал Минхо, наклоняясь к самому уху. — Давай. Ещё раз. — Я... — Джисон задохнулся, не в силах закончить фразу. — Минхо, я сейчас... Он кончил. Выгнулся дугой, запрокинув голову, открывая горло, отдаваясь этому моменту целиком. Семя выплеснулось на живот горячими толчками — белое на влажной коже, стекающее по напряжённым мышцам вниз, к пупку, к бёдрам. Крик прорвался наружу — громкий, почти на одной ноте, и Минхо замер на секунду, боясь, что соседи действительно услышат. Мышцы вокруг члена сжались так сильно, что Минхо зарычал, вцепившись в бёдра Джисона до синяков. Он был на грани — ещё чуть-чуть, ещё один толчок, и он кончит следом, глубоко внутрь, заливая Джисона изнутри... — Не надо, — выдохнул Джисон вдруг, хватая его за запястье. Голос сел окончательно, превратился в хриплый шёпот, но в нём была такая настойчивость, что Минхо замер. — Не надо внутрь. На живот. Минхо посмотрел на него — непонимающе, мутным взглядом, всё ещё находясь на грани. — Что? — На живот, — повторил Джисон, глядя ему прямо в глаза. Влажные, расширенные, но такие ясные сейчас. — Хочу видеть. Как ты кончаешь. На меня. Минхо зарычал — коротко, сдавленно — и вышел. Рванул член рукой несколько раз — раз, другой, третий, глядя на разгорячённое тело Джисона, на его разведённые бёдра, на размякший анус, на размазанную по животу сперму, на этот безумный, жадный взгляд снизу вверх. Он кончил. Горячие капли выплеснулись на живот Джисона — поверх его собственной спермы, смешиваясь с ней, стекая вниз по напряжённым мышцам. Минхо смотрел, как белое растекается по влажной коже, как Джисон зажмуривается на секунду, чувствуя это тепло на себе, как его грудь вздымается часто-часто. — Да, — выдохнул Джисон, когда Минхо кончил. — Да... Минхо, всё ещё тяжело дыша, потянулся вниз — инстинктивно, желая попробовать, желая слизать эту смесь с его живота, как делал в прошлый раз. Язык уже коснулся нижней губы, когда Джисон вдруг дёрнулся и выставил вперёд руку, останавливая его. — Нет, — выдохнул он. — Не слизывай! Минхо замер, нависая над ним, не понимая. — Почему? — Потому что... — Джисон сглотнул, пытаясь отдышаться. — Потому что если ты сейчас это сделаешь, я кончу в третий раз, а я не уверен, что мой организм это переживёт. Минхо моргнул. Потом улыбнулся — медленно, криво, бесконечно довольно. — То есть проблема не в том, что тебе не нравится? — Проблема в том, что мне слишком нравится, — выдохнул Джисон, закрывая лицо руками. — Боже, зачем я это сказал. Зачем я вообще это говорю. Минхо фыркнул, падая рядом на кровать. Притянул Джисона к себе, не обращая внимания на липкие животы, на размазанную сперму, на то, что простыни теперь точно придётся менять. Тело ещё помнило недавнюю дрожь, но теперь это была дрожь другого рода — лёгкая, расслабленная, полная покоя. — Ты только что провалил мой экзамен, — прошептал Джисон, гладя его по затылку. — Почему? — Потому что я больше никогда не смогу оценивать твои навыки флирта. Я теперь не объективный экзаменатор. Я — заинтересованное лицо. Минхо улыбнулся, прижимаясь ближе: — Значит, придётся пересдавать всю жизнь? Джисон потянулся к нему, поцеловал — легко, в уголок губ. Потом в щёку. Потом в кончик носа. Каждое касание было благодарностью, каждое — обещанием. — Я тебя люблю, — сказал он просто. Минхо закрыл глаза, прижимаясь к нему всем телом. Кожа к коже, грудь к груди, сердце к сердцу. — Я знаю. Я тоже. Давно. Дождь за окном стихал. Капли стучали по стеклу всё реже, всё тише, пока не превратились в едва слышный шёпот. Где-то далеко снова проехала машина — звук растаял в ночи, не оставив следа. И снова стало тихо. Минхо чувствовал, как дыхание Джисона выравнивается, становясь ровным и глубоким. Как расслабляются мышцы под его рукой — медленно, одна за другой. Как уходит напряжение последних дней, месяцев, лет, растворяясь в этой тишине, в этом тепле, в этом «мы наконец вместе». — Спи, — прошептал он, целуя Джисона в висок. — Ммм, — отозвался тот, уже проваливаясь в сон. Минхо смотрел в темноту и улыбался. Этот вечер начинался как катастрофа. А закончился — как начало чего-то такого, ради чего стоило ждать все эти годы. Они были дома. Наконец-то дома.