По разные стороны льда

В этот вечер лёд был особенно быстрым. Слишком гладким. Слишком холодным. Слишком честным. Петросян чувствовала это с первых кругов — тело было напряжено сильнее обычного, движения резче, дыхание сбивалось быстрее. Брюнетка гнала себя вперёд, будто пыталась перегнать собственные мысли. После короткой программы внутри Аделии всё ещё стояла тяжёлая пустота. Не провал. Но и не облегчение. Что-то между — зыбкое, нестабильное, как лёд под тонким слоем воды. Брюнетка снова и снова заходила на прыжки, не позволяя себе сбавить темп. Четверной тулуп. Заход. Толчок. В воздухе всё пошло не так. Малейшее смещение корпуса — и приземление вышло жёстким. Лезвие соскользнуло, колено ударилось о лёд, боль вспыхнула резко, ослепляюще. Аделия не вскрикнула. Только шумно выдохнула и осталась сидеть, упершись ладонями в холодную поверхность. На катке стало тихо. Кто-то подъехал ближе, кто-то замер у борта. Слышались приглушённые голоса, но слова не различались. И вдруг рядом оказалась Гленн. Эмбер опустилась на лёд напротив Петросян, осторожно, будто боялась спугнуть момент. — Не двигайся, ладно? Просто дыши, — сказала блондинка тихо. Брюнетка кивнула, делая медленный вдох. Воздух обжигал лёгкие, но постепенно дыхание выравнивалось. — Больно? — спросила Гленн. — Терпимо, — ответила Аделия. Эмбер внимательно посмотрела на колено Петросян, потом на лицо. — Давай аккуратно попробуем встать. Если не получится — скажешь. Она протянула руку. Аделия на секунду замялась, но всё же оперлась на Эмбер. Ладонь блондинки оказалась тёплой, уверенной. Попытка встать закончилась резкой болью. Петросян поморщилась и тихо выдохнула. — Не выходит. — Тогда не будем, — спокойно сказала Гленн. — Обопрись на меня. Эмбер подставила плечо, и брюнетка, поколебавшись, сделала шаг ближе. Так они и добрались до борта — медленно, осторожно, будто весь мир сузился до этих нескольких метров льда. В раздевалке всё происходило будто сквозь вату. Врачи осмотрели колено Петросян, наложили холод, сказали, что ничего серьёзного, но покой сегодня обязателен. Тренер нервничал, что-то говорил, звонил, обсуждал транспорт. Аделия кивала, почти не вникая. Блондинка стояла рядом. Не вмешивалась. Просто была. Когда все наконец разошлись, Петросян медленно натянула куртку и попыталась подняться. Колено тут же отозвалось тупой болью. — Подожди, — сказала Гленн, инстинктивно подставляя руку. И Аделия позволила. Это было странно — опираться на почти незнакомого человека. Но в этом жесте не было неловкости. Только спокойствие. — Ты как добираться будешь? — спросила Эмбер, когда они вышли в коридор. — На такси. — Я поеду с тобой. Аделия подняла на неё взгляд. — Не нужно. — Я знаю. Но хочу. Пауза повисла между ними — тонкая, почти прозрачная. — Хорошо, — тихо сказала Петросян. В такси было тепло и тихо. Двигатель гудел ровно, за окнами медленно проплывал вечерний Милан — жёлтые огни фонарей, мокрый асфальт, редкие прохожие, спрятавшиеся в шарфы. Аделия сидела у окна, прижимая пакет со льдом к колену. Эмбер — рядом, достаточно близко, чтобы чувствовать тепло её плеча. Несколько минут они молчали. Потом Гленн осторожно спросила: — Ты всегда такая серьёзная? Петросян усмехнулась уголком губ. — Почти. — Почему? Она пожала плечами. — Если расслабишься — обязательно что-нибудь пойдёт не так. Эмбер тихо рассмеялась. — Тогда у меня всё должно идти ужасно. Я постоянно расслабляюсь. — И часто падаешь? — Часто сомневаюсь. Аделия повернула к ней голову. — В чём? — В себе, — призналась Гленн. Она посмотрела куда-то вперёд, в темноту за лобовым стеклом. — Я начала прыгать аксель в четырнадцать. Мне говорили, что поздно. Что не получится. Что я не создана для этого. — Но ты всё равно пошла. — Упрямство, — улыбнулась Эмбер. — И страх. — Страх? — Да. Страх остаться обычной. Петросян задумалась. — А я боюсь быть другой. Эмбер посмотрела на неё внимательнее. — В каком смысле? Брюнетка чуть напряглась. — В любом. Ответ был слишком коротким. И слишком честным. Гленн кивнула, не задавая вопросов. — Мне двадцать шесть, — вдруг сказала блондинка. — И иногда мне кажется, что я опоздала к жизни. — Ты выступаешь на Олимпиаде. — Да. Но это не вся жизнь. Пауза. — А тебе всего восемнадцать, и ты уже выглядишь так, будто несёшь на себе целый мир. Петросян тихо усмехнулась. — Иногда мне кажется, что я его и правда несу. — Ты не должна. — Я знаю. Но не умею иначе. Они снова замолчали. — А ты когда последний раз была просто счастливой? — спросила Эмбер. Брюнетка задумалась. — Не знаю. Гленн кивнула, будто ожидала этого ответа. — Я — сегодня утром. Когда выпила ужасный кофе и поняла, что он настолько плох, что даже смешно. Петросян тихо рассмеялась. — В олимпийской деревне? — Да. Если хочешь, свожу тебя туда. Это почти свидание с самым отвратительным кофе в мире. Слова сорвались легко. Слишком легко. Они обе это почувствовали. Брюнетка посмотрела на неё долго. — Может быть. И это «может быть» прозвучало как обещание. Подъезд встретил их тишиной. Лифт ехал медленно, будто нарочно растягивая момент. Они стояли рядом, почти не касаясь, но чувствовали друг друга слишком отчётливо. Дом оказался тихим, почти пустым. Небольшая квартира, аккуратная, минималистичная, будто здесь старались не оставлять следов жизни. Куртки на вешалке, кроссовки у двери, мягкий свет в коридоре. Петросян сняла обувь, опираясь на стену. — Проходи. Эмбер вошла, стараясь не шуметь, словно боялась разрушить хрупкое ощущение уюта. — Садись, — сказала брюнетка, показывая на диван. — Я принесу лёд. Она ушла на кухню, и Гленн осталась одна в тишине чужой квартиры. Странно, но здесь Петросян ощущалась совсем другой — не той собранной, почти недосягаемой фигуристкой с катка, а обычной девочкой, уставшей и ранимой. Петросян вернулась с пакетом льда и полотенцем. — Держи. Эмбер осторожно помогла приложить холод к колену. Их пальцы на секунду соприкоснулись. Мелочь. Почти ничего. Но от этого прикосновения по коже пробежали мурашки. Они замерли. Потом брюнетка тихо убрала руку. — Спасибо, что поехала со мной. — Я рада, что ты позволила. В комнате повисло мягкое, тёплое молчание. — Ты скучаешь по дому? — вдруг спросила Петросян. — Иногда. Но я привыкла быть в разъездах. — А по кому ты скучаешь больше всего? Эмбер задумалась. — По себе. По той версии себя, которая ещё не жила от старта к старту. Брюнетка слабо улыбнулась. — Я, кажется, никогда такой не была. — Ты можешь быть. — Здесь? — Внутри себя. Петросян опустила взгляд, сжимая край полотенца. — Иногда мне кажется, что внутри меня только лёд. — Лёд может таять. Они снова замолчали. В какой-то момент Гленн встала. — Мне пора. Тебе нужно отдыхать. Брюнетка почувствовала странное разочарование — неожиданное и слишком острое. — Да. Наверное. Эмбер надела куртку, задержалась у двери. — Если вдруг станет хуже — напиши. — Хорошо. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Слишком долго. Слишком внимательно. Будто каждая пыталась запомнить этот момент. — Спокойной ночи, Эмбер. — Спокойной ночи, Аделия. Дверь тихо закрылась. В квартире стало пусто. Слишком. Брюнетка медленно прошла в комнату, опустилась на кровать, глядя в одну точку. Мысли путались. В голове звучал голос. Перед глазами стоял взгляд. Петросян вдруг поняла, что впервые за долгое время ей хочется, чтобы завтра наступило быстрее. И эта мысль пугала. Очень. Она осознала, что улыбается. Совсем немного. Почти незаметно. И от этого стало страшно. Потому что завтра — произвольная. Потому что впереди — решающие прокаты. Потому что между ними — лёд, границы, страны, страхи. И потому что она уже чувствовала: назад дороги не будет.