Право на жизнь

(Действие происходит за 20 лет до основных событий) Облачные Глубины. Совет четырёх великих орденов. Главы кланов собрались в зале для переговоров — редкое событие, обычно означающее либо большую войну, либо большую беду. — Они слишком сильны, — говорил глава ордена Вэнь, высокий мужчина с холодными глазами. — Вэй Чанцзэ уже контролирует треть северных территорий. Цансэ Саньжэнь сводит с ума наших людей одним взглядом. Если мы не объединимся сейчас, завтра будет поздно. — Ты предлагаешь убить их? — глава ордена Цзинь усмехнулся, поправляя золотые браслеты на запястьях. — Просто взять и убить? Они не преступники, Вэнь Жохань. Они не нападали на наши ордена. — Пока не нападали, — вмешалась мадам Юй, представляющая орден Цзян (её муж был болен и не мог приехать). — Но ты видел, что происходит с теми, кто встаёт у них на пути. Их сила растёт. Если у них родится ребёнок... — Именно, — подхватил Вэнь Жохань. — Ребёнок. Представьте, какая мощь будет в том, кто вберёт в себя кровь обоих. Это будет не человек — это будет оружие. Лань Цижэнь, самый молодой среди глав (он представлял орден Лань вместо своего старшего брата, погружённого в траур по жене), молчал. Ему было не по себе. Он чувствовал, что разговор сворачивает куда-то не туда. — Вы предлагаете убить их... из-за ребёнка, которого ещё даже нет в планах? — тихо спросил он. — Мы предлагаем быть предусмотрительными, — Вэнь Жохань посмотрел на него с высоты своего опыта. — Ты молод, Лань Цижэнь. Ты ещё не видел, что бывает, когда сила не знает границ. Я видел. И не хочу повторения. — Значит, договорились, — Цзинь Гуаншань поднялся. — Мы выступаем вместе. Четыре ордена. Если встанем порознь, они раздавят нас поодиночке. Вместе у нас есть шанс. — Шанс на что? — Лань Цижэнь всё ещё пытался понять. — На убийство? — На контроль, — поправила мадам Юй. — Мы не звери. Мы просто поставим их на место. Покажем, что они не боги. И если у них будет ребёнок... мы заберём его. Воспитаем правильно. Чтобы сила служила миру, а не разрушала его. Лань Цижэнь хотел возразить, но промолчал. Он был слишком молод, чтобы спорить с ветеранами. Это молчание будет преследовать его всю жизнь.

***

Они пришли ночью. Четыре ордена, четыре армии, окружившие небольшой дом на склоне горы, где жили Вэй Чанцзэ и Цансэ Саньжэнь. Цансэ вышла первой — беременная, огромная, но с мечом в руке и безумной улыбкой на губах. — Красивая компания, — усмехнулась она. — Четыре клана против одной беременной женщины. Не боитесь, что люди узнают? — Люди узнают то, что мы им скажем, — Вэнь Жохань вышел вперёд. — Например, что вы напали первыми. Что мы защищались. Вэй Чанцзэ встал рядом с женой, положил руку ей на живот, чувствуя, как внутри бьётся маленькая жизнь. — Мы не хотим войны, — сказал он. — Мы просто хотим жить. Растить ребёнка. Быть счастливыми. — Счастливы? — Цзинь Гуаншань рассмеялся. — С такой силой нельзя быть просто счастливым. Сила — это долг. Это ответственность. А вы прячетесь в горах, как дикие звери. — Мы прячемся от таких, как вы, — Цансэ сплюнула под ноги. — От тех, кто видит в силе только оружие. Мы не ваши враги. Но если вы нападаете, мы будем защищаться. Битва длилась три дня. Три дня крови, криков и безумия. Цансэ использовала свой дар на полную. Заклинатели сходили с ума, бросались на мечи, убивали своих. Вэй Чанцзэ рубил ряды врагов, как траву. Но их было слишком много. На третий день Цансэ почувствовала первые схватки. — Нет, — прошептал Вэй Чанцзэ, видя, как лицо жены искажается от боли. — Только не сейчас. Пожалуйста, только не сейчас. — Надо... уходить... — выдохнула она, сжимая его руку. — Спрячь меня. Спрячь нас. Я рожу... а потом... Он унёс её в пещеру за водопадом. Спрятал, укутал в свой плащ, поцеловал в лоб. — Я вернусь, — сказал он. — Я приведу помощь. Я... — Ты не вернёшься, — она смотрела на него с той особенной нежностью, которая бывает только у женщин, прощающихся навсегда. — Я знаю. Но ты подаришь мне время. Этого достаточно. Он ушёл. И не вернулся. Цансэ рожала одна, слушая эхо битвы за стеной водопада. Когда раздался первый крик ребёнка, она поняла — всё кончено. Отец никогда не увидит сына. Она завернула малыша в окровавленную ткань, прижала к груди и вышла из-за водопада прямо в окружение. — Красивая сцена, — Вэнь Жохань стоял в окружении своих людей, глядя на неё с холодным любопытством. — Прямо как в легендах. Героиня с ребёнком на руках. — Где мой муж? — спросила Цансэ. — Мёртв, — равнодушно ответил Цзинь Гуаншань. — Сражался до последнего. Надо отдать должное, он был великим воином. Цансэ засмеялась. Этот смех, смешанный с рыданиями, заставил многих заклинателей отшатнуться. В нём слышалось безумие, горе и сила, которая вот-вот вырвется наружу. — Вы убили его, — прошептала она. — Вы убили отца моего ребёнка. Вы хотите убить и меня? — Мы хотим договориться, — мадам Юй вышла вперёд. Её голос был жёстким, но в глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие. — Отдай ребёнка. Мы воспитаем его. Дай нам свою силу, не всю, но достаточно, чтобы мы могли контролировать таких, как вы. И ты останешься жить. — Контролировать? — Цансэ покачала головой. — Вы ничего не понимаете. Силу нельзя контролировать. Её можно только принять. Или уничтожить. Она посмотрела на сына — крошечного, сморщенного, но такого живого. Потом на людей, окруживших её. На тех, кто убил её мужа. На тех, кто хотел сделать из её ребёнка оружие. — Я выбираю уничтожение, — сказала она. И её сила ударила во все стороны. Последнее, что видели заклинатели, — Цансэ Саньжэнь, смеясь и плача одновременно, закрывает собой ребёнка, принимая на себя сотни ударов. Её тело падает, но ребёнок в её руках остаётся невредимым — защищённый последним всплеском материнской силы. Когда пыль осела, и крики стихли, Лань Цижэнь подошёл к телу. Ребёнок лежал на груди мертвой матери и... улыбался во сне. — Заберите его, — приказал Вэнь Жохань. — Он принадлежит нам по праву победителей. — Нет, — Лань Цижэнь впервые за весь разговор поднял голос. — Мы договаривались: ребёнок не достанется никому. Он будет расти вдали от кланов. Чтобы его сила, если она проснётся не стала оружием в руках одного ордена. — Ты предлагаешь просто отпустить его? — усмехнулся Цзинь Гуаншань. — Я предлагаю спрятать, — Лань Цижэнь смотрел на ребёнка и видел в нём приговор и надежду одновременно. — Отдать в семью, которая ничего не знает о его происхождении. Которая вырастит его просто человеком. И если в нём действительно проснётся дар его родителей, мы всегда успеем его остановить. Но давайте хотя бы попробуем дать ему шанс. Повисла тишина. — Я согласна, — неожиданно сказала мадам Юй. — Пусть растёт в ордене Цзян. Мы будем за ним присматривать. И если что... Она не договорила, но все поняли. Так Вэй Ин попал в Пристань Лотоса. Не как приёмный сын, не как наследник, не как гость. Как заложник. Как подопытный. Как спящая бомба, которую четыре клана договорились сторожить сообща.

***

Пристань Лотоса. Вэй Ин стоял на коленях в углу кухни и чистил рыбу. Руки замерзли, костяшки пальцев были сбиты в кровь. Вчера он не успел убрать со стола посуду после ужина, и мадам Юй «напомнила» ему о порядке тяжелой оплеухой, от которой он врезался лицом в угол стола. Никто не помог подняться. Никто не спросил, больно ли. Цзян Чэн, проходивший мимо, только скривился и бросил: «Вечно ты путаешься под ногами». Это была обычная жизнь. Вэй Ин не помнил, когда его впервые назвали «приемышем» — не как сына, а как дворовую собаку, которую приютили из жалости. Он не помнил, ел ли он когда-нибудь за общим столом. Он не помнил, когда к нему прикасались не для того, чтобы ударить или оттолкнуть. Кроме Яньли. — А-Ин, — тихий голос за спиной заставил его вздрогнуть. Цзян Яньли присела рядом на корточки, пряча в рукаве что-то теплое. — Ты не завтракал. Держи. Она сунула ему в руки пару паровых булочек, еще горячих, завернутых в чистую ткань. — Яньли-цзе... — Вэй Ин попытался улыбнуться, но губа, разбитая вчера, тут же заныла. — Тебе же попадет, если увидят. — Не увидят, — она погладила его по голове быстро, будто крадучись, но в этом жесте было столько тепла, что у Вэй Ина защипало в глазах. — Ты только никому не говори. И... будь осторожен сегодня. А-Чэн в плохом настроении. Матуша снова ругала его за то, что дар проявился поздно. Вэй Ин кивнул, пряча булочки в рукав. Он знал, что значит «плохое настроение» Цзян Чэна. Это значило, что сегодня надо быть особенно быстрым. Особенно незаметным. Особенно тихим. Не помогло. Цзян Чэн нашёл его во дворе, когда Вэй Ин развешивал мокрую одежду. Руки были заняты, спину не защитить, убежать некуда. — А, приёмыш, — голос Цзян Чэна звучал лениво, но Вэй Ин знал этот тон — тон хищника, который нашёл жертву. — Скучно что-то. Развлеки меня. — Цзян Чэн... — Вэй Ин попытался говорить ровно. — Я занят, матушка Юй велела... — Матушка велела? — Цзян Чэн шагнул ближе. — А я тебе велю. Развлекай. Он свистнул. Из-за угла выбежали собаки. Три огромных пса, которых Цзян Чэн держал для охоты. Они знали команду — «взять приёмыша» была любимой игрой молодого господина. Вэй Ин побелел. Руки задрожали так сильно, что мокрое бельё упало в грязь. — Не надо... — прошептал он, пятясь к стене. — Цзян Чэн, пожалуйста... — Беги, приёмыш, — улыбнулся Цзян Чэн. — Беги, если хочешь жить. Это же весело. Собаки рванули вперёд. Вэй Ин бежал. Он бежал так быстро, как только могли нести его худые, вечно голодные ноги. Он слышал за спиной лай, тяжёлое дыхание псов и смех Цзян Чэна — звонкий, молодой, жестокий. Он споткнулся, упал, и первая собака вцепилась ему в ногу. Крик Вэй Ина разнёсся по всей Пристани Лотоса. Цзян Яньли выбежала из дома, увидела эту сцену и закричала: — А-Чэн! Прекрати! Немедленно прекрати! Цзян Чэн нехотя отозвал собак. Слишком нехотя. Слишком медленно. Вэй Ин лежал на земле, сжимаясь в комок, закрывая голову руками. Он дрожал так сильно, что, казалось, кости стучат друг о друга. Штанина была разорвана, из глубоких укусов текла кровь. — Цыц, — Цзян Чэн пнул его носком сапога. — Не вой. Всего лишь собаки. Не умер же. — А-Чэн! — Яньли бросилась к Вэй Ину, отталкивая брата. — Ты... как ты можешь?! Он же человек! — Человек? — Цзян Чэн усмехнулся. — Матуша говорит, что он просто мусор, который мы подобрали на дороге. Мусор можно пинать. Он развернулся и ушёл, насвистывая. Яньли помогла Вэй Ину подняться, укрыла его своей накидкой, отвела в свою комнату, единственное место в доме, где его никто не трогал. Там она обработала раны, прижимая тонкие пальцы к дрожащим губам Вэй Ина, чтобы он не кричал слишком громко. — Тише, тише, А-Ин… Я с тобой. Я здесь. Никто не войдёт. Вэй Ин смотрел на неё и не мог сдержать слёз. Не от боли, к боли он привык. От неожиданной, обжигающей доброты, которая была сильнее любой жестокости. — Яньли-цзе… — прошептал он, уткнувшись лицом ей в плечо. — За что они меня так? Она не ответила. Она просто гладила его по голове и молчала, потому что ответа не знала.

***

Через три дня мадам Юй вызвала его в главный зал. Вэй Ин вошёл, стараясь не хромать слишком заметно. Нога ещё болела, раны затягивались, но при малейшем напряжении начинали кровоточить. — Подпиши, — лист бумаги лег перед ним. Он прочитал. Раз. Два. Три. Слова расплывались перед глазами. — Это... договор о браке? — его голос сорвался на писк. — Но я же... я мужчина. Я не могу... замуж... — Можешь, — оборвала мадам Юй. — И будешь. Клан Лань согласен принять тебя в качестве супруга для Лань Ванцзи. Считай это повышением. Из нищего приёмыша в нефритовую жену. — Но я... я не хочу... — Вэй Ин посмотрел на Цзян Фэнмяня. Дядя Цзян отвернулся. На Яньли она плакала в углу. На Цзян Чэна тот смотрел в пол, но в глазах его было облегчение? Конечно. Он избавлялся от мусора, который можно пинать. — Если я откажусь? — спросил Вэй Ин тихо. Мадам Юй улыбнулась. Это была страшная улыбка. — Ты не откажешься, — сказала она. — Потому что если ты откажешься, я вышвырну тебя на улицу прямо сейчас. Без денег, без вещей, без единого шанса. И скажу охране, что ты вор. Посмотрим, как долго ты протянешь с собаками за спиной. При упоминании собак Вэй Ину передёрнуло. Нога заныла сильнее, будто раны открылись снова. — Я... — он сглотнул комок в горле. — Я подпишу. Мадам Юй довольно кивнула. — Умный мальчик. Собирайся. Завтра утром выезжаешь. Ночью к нему в каморку пришла Яньли. — А-Ин... — она прижала его к себе, не боясь испачкать платье о его старую одежду. — Прости нас. Прости меня. Я не смогла тебя защитить. — Ты единственная, кто пытался, — прошептал Вэй Ин ей в плечо. — Этого достаточно. Она сунула ему в руки узелок: — Здесь деньги. Немного, мои личные. И письмо. Если что — пиши. Я всегда отвечу. — Яньли-цзе... — Вэй Ин посмотрел на неё в последний раз. — Ты веришь, что там может быть лучше? Она не смогла соврать. — Я не знаю, А-Ин. Но верю, что ты достоин лучшего. Утром его посадили в закрытую повозку без окон. Мадам Юй даже не вышла проводить. Цзян Фэнмянь стоял у ворот, старый и виноватый, и молчал. Цзян Чэн не вышел совсем. Только Яньли махала рукой, пока повозка не скрылась из виду, и плакала так горько, будто хоронила родного. А Вэй Ин сидел в темноте, прижимая к груди узелок с деньгами и письмом, и трогал языком разбитую губу. Собаки, мадам Юй, Цзян Чэн, вечный голод, вечный страх — всё это оставалось позади. Впереди был мужчина, которого он никогда не видел. Впереди был брак, которого он не хотел. Впереди была клетка — просто новая, с другими стенами. Он ещё не знал, что эта клетка станет его первым в жизни домом.