колечки

когда виталик, стараясь не попадаться никому из съёмочной группы на глаза, наконец смог незаметно выбраться через аварийный выход на улицу, на экране блокировки его телефона, под дисплеем с едва заметными царапинками от ключей, виджет с погодой показывал плюс два. теплеет постепенно, но от ветра всё равно неприятно, а мокрый снег под ногами тут же превращается в грязь. конец зимы в москве объективно гадкий. холодно, сыро, деться особо некуда, и в конечном итоге ты бесконечно трясёшься. трясёшься на выходе из метро, трясёшься в ожидании начала съёмок в каком-то лесу, изо всех сил сдерживая в себе внутренний порыв присоединиться к какому-нибудь умнику, пытающемуся разжечь костёр в снегу только чтобы погреться, трясёшься даже на курилке прямо у аварийного выхода, пока диковатого вида коллега всего в паре метров от тебя то ли делает вид, что в действительности тебя не замечает, то ли по-настоящему игнорирует твоё существование, расслабленно затягиваясь какими-то дешёвыми сигаретами и даже не застегнув куртку. впрочем, чего ждать от человека, которому только дай повод что-то с себя снять. как там его звали? семён. сука, семён. последний раз он слышал это имя пятнадцать лет назад, когда бабушка по папиной линии после пары глотков отвратительно горько-кислой настойки на рябине вдруг вспомнила при виталике его покойного прадеда. от имени семён несло нафталином, вареньем из кедровых шишек, а ещё самогоном и пыльными фотоальбомами с помятыми черно-белыми фотками, от времени пожелтевшими настолько, что кажется, будто на них кто-то наложил безвкусный эффект сепии из инстаграма. с самим семёном это никак не сочеталось. вообще-то, говоря начистоту, с семёном удивительным образом сочетались его странные, с виду бессмысленные татуировки, запах хвои и магическое сочетание цифр два-два-восемь, но виталик уже заблаговременно обещал себе начистоту ни с кем здесь не говорить. во-первых, никому это и не нужно, а во-вторых, даже не будучи магом, можно было предсказать вполне резонный ответ в духе: «а тебя никто нахуй и не спрашивал». он почти может представить, как лесков произнесёт это своим сдавленным голосом, возможно добавив от себя в конце какое-нибудь обращение из той же серии. слова проскрипят над покрасневшим то ли от холода, то ли от неловкости ухом, как ржавые качели из детства, с металлическим лязгом и усилием, а затем рассеются во влажном московском воздухе. слова виталика, как бы он ни старался придать им веса, всегда тут же таяли, как сахарная вата в луже из глупого видео с енотом. были — нет, и никакого эффекта. может, поэтому писать ему всегда нравилось куда больше, чем говорить, хоть он и заставлял себя: с усилием вылавливал из сознания более-менее складные предложения, пытался придумывать ответы, заранее репетировал в уме все свои реплики. «доброе утро, погодка сегодня очень не очень, конечно, да?», «мне, на миндальном молоке и с сиропом „солёная карамель“, пожалуйста», «да, наверное, у меня просто было не очень много друзей в японии». последнее лучше вычеркнуть. звучит как-то жалко. если бы у него было чуть больше времени, он бы наверняка придумал что-то получше. фразы кружились перед ним, как в интерактивном кино с не слишком талантливо проработанной вариативностью концовок. «выбери ответ за пять секунд, или все подумают, что ты идиот». с семёном выбирать особо не получалось: все варианты исчезали, а если появлялись, то тут же разбивались о чужое непроницаемое выражение, раскалывались на куски и отлетали куда-то в неизвестность. «холодно, да?» да нихуя вообще-то не холодно. вот в сибири холодно, а здесь просто дождик капает, руки трясутся и, если честно, очень хочется домой. вычеркнуть. «о, привет, как себя чувствуешь?» это бы могло сработать минуты две назад, когда он только подошёл, а теперь момент упущен, и он будет выглядеть как больной, что, впрочем, не так далеко от действительности. вычеркнуть. «один тут отдыхаешь?» господи, боже, блять, какой ужас. вычеркнуть-вычеркнуть-вычеркнуть. — будь здоров. на скрип не похоже совсем. — чего? — вопрос вырывается сам собой, интонация выходит совсем не такой дружелюбной, как хотелось бы. неотрепетированной. — у тебя сейчас лицо такое сложное, — лесков шмыгает, бросает окурок, уже начавший подгорать у фильтра, себе под ноги и старательно вдавливает его ботинком в бетон так, будто хочет, чтобы он исчез, — как будто чихнуть хочешь. — не хочу. — тогда пожелание мимо. несколько секунд молчания. у семёна даже взгляд диковатый, почти как у собак с жёлтыми чипами в ухе: с виду спокойная, но, если протянешь руку, может отгрызть тебе пальцы, а может завилять пушистым хвостом и уткнуться мокрым носом в запястье — тут уж как повезёт. виталик с детства вообще не очень везучий. семён смотрит на него выжидающе, сверху вниз, ботинок всё ещё на раздавленном подобии окурка. тёмные глаза впиваются в чужие руки так внимательно, будто лесков действительно зачем-то ждёт, когда терлецкий протянет ему руку, но ещё сам не знает точно, вгрызётся он в неё или нет. — если будешь такую хуйню на настоящем холоде носить, у тебя пальцы отвалятся. ты в курсе? у лескова с подбором слов явно никаких проблем нет. он их просто не подбирает. говорит что думает или вообще ничего не говорит. если выбирать между слегка диким взглядом и очень тупым, виталик бы, конечно, лучше выбрал дикий, но всё-таки достался ему тупой. он на чужое лицо не смотрит, а скорее заставляет себя смотреть, старательно избегая встречи с глазами собеседника. ресницами хлопает, как птичка колибри крылышками; хлоп-хлоп-хлоп, и улетел от этого неловкого диалога. сознание не предлагает ни одного варианта ответа. — конечно в курсе, я же из питера. у нас тоже холодно. лесков фыркает, но в этот раз уже не отвечает, и виталик не знает, укусили его или нет, но, когда на месте, где он сидел до этого, видит стаканчик с кофе из автомата и растёкшейся, неразборчивой подписью «грейся» белым маркером по картону, решает, что всё-таки в этот раз ему повезло, хоть кофе из автомата и почти такой же гадкий, как и конец зимы в москве.