колечки

москва пахла предрассветной сыростью и жжёной резиной. хотя, может, сама по себе она так и не пахла — просто он снимал квартиру в паршивом районе. сёма рассеянно оглядел двор, высунув в окно ещё не успевшую до конца высохнуть голову. темно. пар изо рта идёт, хоть и не холодно совсем. выдохнул, убрал налипшие на лоб волосы, закурил. несколько минут смотрел на бетонную пустоту перед собой, пока бетон, по ощущениям, смотрел на него в ответ — но без особого интереса. люди здесь окончательно просыпаются только к восьми, по-хорошему, а до этого, если не спят, то бродят по улице безмозглыми болванчиками. а говорят ещё «москоу невер слипс». ну да, конечно. и тут напиздели. москва спала бесконечно. но не приятным, оздоровительным сном, после которого тянешься в кровати, делаешь пару глотков воды, и кажется, что жизнь начинается заново. москва спит сном коматозника под транками — липким и тревожным, с едва слышным дыханием под аккомпанемент постоянного электрического треска системы жизнеобеспечения. дёрнешь провод — сердце остановится. ну или так кажется, когда смотришь на неё из окна однокомнатной рядовой сталинки у железной дороги, снятой за — невероятное везение — тридцать пять штук в месяц без учёта залога. наскрести со дна остатки дешёвого растворимого кофе, залить кипятком, вылить горькую гущу в папоротник антонины петровны на подоконнике — магия утра в своём первозданном виде. почти «пилатес принцесс морнинг рутин», только вместо пилатеса — утренняя тряска от недосыпа и демонстрация чудес невероятной ловкости при снятии высохшей одежды с бельевых верёвок. в остальном сёма тоже нихуя себе принцесса, и рутина у него своя есть. экран телевизора бледно-синим светом освещает комнату; на нём очень умный пёс и очень тупой мент осуждающе глядят лескову в спину, пока он заказывает такси до метро. цена поездки равна стоимости упаковки кофе, который он растягивал почти целый месяц, но и получасовая прогулка под мокрым снегом — тоже так себе развлечение. лесков уже практически настоящий житель столицы: он почти привык игнорировать вздохи таксиста, уязвлённого отсутствием у семёна базовой способности поддерживать разговор ни о чём; почти привык к бесконечной спешке и максимум трём часам сна после съёмок, которые приходится компенсировать кофеином; привык слышать чертыхания вслед, пока бежит на эскалаторе вверх или вниз — в зависимости от ситуации. вот только к толпе он так и не привык. к взглядам бесконечным, прямо в лоб, к глупым вопросам, к нацеленным на него объективам камер. думал, справится, ещё и подзаработает, а в итоге каждый раз спрятаться хочется, зарыться в землю поглубже, чтобы его уже не откопали. кофту снимает, на машину запрыгивает, кинжалом с озона стекляшку раскалывает, а в голове постоянно только: «вот сейчас они всё увидят». сейчас они поймут, что ему здесь не место, что он только притворяется, на камеру играет, а на деле каждый шаг свой просчитывает настолько, насколько ума хватает. потому что просчитаться — страшно. просчитаться — значит остаться ни с чем, потерять все бабки и без возврата залога в новосиб вернуться. и все смотрят, смотрят, смотрят — но никто ничего не видит. только в готзале взгляд со стороны прямо куда-то между глаз впивается. вова-витя, как его там? вцепился в свою коробку — сёмина бабушка в такой уже как лет сорок нитки хранит, и если бы в ней вдруг появились какие-то духи, то он и не удивился бы даже, — и смотрит. в школе сёма таких, как он, обсмеивал и обходил стороной. в техникуме списывал у них домашку по технической механике. сейчас ему хочется дать виталику по ебалу. без какой-то конкретной причины и даже не из злости — просто чтобы тот поскорее отвернулся. но виталик смотрит, улыбается, несёт какую-то чушь про японские леса с лисами. интересно, был ли он хоть раз в тайге? виталик другой совсем. странный. сёма готов поспорить, что у виталика в голове такого бреда нет. у него каждая мысль, наверное, разложена по полочкам — аккуратно так, как его японские комиксы, от тома к тому. и это нездорово, должно быть. потому что сёме, кажется, впервые за всю жизнь по-настоящему любопытно, какой виталик на самом деле. без его бесконечной цветастой мишуры, свитеров из «твоё» или где он там их покупает, без ужимок неловких в кадре и улыбок за кадром. без его дурацких колечек — по одному на каждый палец. съёмки для него окончательно заканчиваются только тогда, когда варя едва ли не под руку тащит его в ближайший бар из тех, что подешевле. но все знают: подешевле — не значит дёшево, и сёма невольно кривится, потому что, по правде говоря, наебениться он мог бы и рядом с папоротником антонины петровны — было бы дешевле и как-то сердцу ближе. ему хочется спросить у вари многое. чувствует ли она то же, что и он, когда операторы подходят едва ли не вплотную? становится ли ей хоть иногда не по себе, когда приходится отвечать на вопросы, выбирая самые деликатные формулировки? хотя в варином случае — скорее просто отвечать на вопросы. хочется ли ей так же сбежать домой по дороге на съёмки? и, главное, завидует ли она виталику так же, как это делает сёма? но он ничего не спрашивает, только согласно кивает на очередной монолог: «какая же дженнифер сука. симпатичная, но сука же всё-таки, скажи?» — и сбегает в курилку. на сон в лучшем случае остаётся часа три. и, рассуждая откровенно, проще уже не спать совсем, чем спать вот так. хмельная голова генерирует идеи вроде того, чтобы лечь прямо здесь на землю и пролежать так до часов шести или семи, пока солнце не выйдет и птички не запоют, хотя это тупость на самом деле: в москве ведь птички никогда не поют. — у тебя сейчас лицо такое, как будто ты чихнуть хочешь. окурок в грязно-серой луже мокрого снега гаснет, шипит, тонет, растворяется. неоригинально. виталика, почти как во сне, почему-то видеть совсем не удивительно. сёма плечами пожимает, сплёвывает горькую слюну в сторону, краем глаза видит, как питерско-японская цаца в цветастом свитере кривится. неженка. — сам придумал или подсказал кто? нет ответа. виталик пьяный и до смешного неловкий, стоит, из стороны в сторону покачивается, как маятник, сигарету между пальцами держит кое-как. лесков его за локоть машинально подхватывает. — это уже похоже на традицию. в назначенное время в назначенном месте, да? сёма смотрит на него несколько секунд, моргает часто. отвечать или нет? как у гамлета, честное слово, или у этого по-другому было? — ты чего трясёшься? — единственное, что в голову приходит, и становится как-то не по себе от того, что вопрос больше похож на рядовой доёб у метро, после которого семён должен предсказуемо поинтересоваться, есть ли у его собеседника с собой телефон и кошелёк. виталик этого не чувствует, кажется. он или пьяный слишком, или просто доверчивый, как щенок, сам к лескову тянется, плечи чужие своими пальцами некрепко сжимает — колечки поблёскивают в свете уличного фонаря, сёма глядит на них почти заворожённо. по одному на каждый палец, на указательном два соединены тонкой цепочкой. интересно, он их вообще снимает? — так мне холодно. — я тебя жалеть не буду. сёма сам не замечает, как его куртка на чужих плечах оказывается. виталик цепляется руками за его плечи и сгибается едва ли не вдвое, горячим лбом куда-то в ключицу утыкается, дышит часто-часто. лескову почти кажется, что он слышит, как стучит чужое сердце. бам-бам-бам. выдох шею щекочет, поморщиться хочется, оттолкнуть поскорее, но он почему-то не делает ни первого, ни второго, только с усилием машинальный порыв погладить виталика, как бездомную собаку, по голове сдерживает. — почему? сердобольный. мама в детстве запрещала приносить голодных котят со двора, в итоге сёма вырос и привёл домой пьяного мужика. варя в телеграме какие-то стикеры скидывает один за другим: «напиши потом, как прошло, предатель. хоть фотку скинь, посмотрю, ради кого ты меня кинул». с карты исчез примерно весь бюджет, рассчитанный для покупки еды на неделю, виталик, кажется, заблевал ему ванную. реальное убожество. кому расскажешь — не поверят, а если поверят — засмеют. сёма тратит последние минуты сна, сидя у закрытых дверей собственной ванной, прикрывает глаза, пока ждёт, когда виталику станет хоть чуточку лучше, помогает ему ополоснуть лицо холодной водой. капли воды стекают с подбородка по шее вниз, под грязный воротник цветастого свитера. от виталика пахнет потом и желчью. от семёна пахнет сигаретами и гелем для душа пять в одном, купленным в дикси по скидке. от недосыпа его потряхивает, и руки у него слегка дрожат, когда он помогает виталику стянуть с него грязные вещи. холодные пальцы скользят по животу, затем вверх по рёбрам, предплечьям, за рукава тянут, и виталик поддаётся практически беззаветно, как-то слишком доверчиво и бездумно. позволяет укутать себя в старый тяжёлый плед, за чужое, чересчур худое для мужской руки запястье как-то слишком настойчиво хватается, пальцы сжимает крепко-крепко. все колечки остались в прихожей у зеркала. семёну немного противно от мысли, что он безошибочно может вернуть каждое на его изначальное место. есть что-то неправильное в том, как руки виталика выглядят без украшений. есть что-то неправильное в том, как виталик, даже закрыв глаза, продолжает держать его за руку. есть что-то неправильное в том, что виталик здесь. и есть что-то отвратительное в том, что семёну почти бессознательно хочется прикоснуться губами ровно там, где в его памяти запечатлелись чужие серебряные побрякушки. он смотрит внимательно на ладонь в своей руке. на безымянном два кольца соединены цепочкой, на указательном красный камень на тоненьком колечке почти напоминает свежую каплю крови, как будто кожу только что случайно порезали листом бумаги, и если коснуться царапины языком, на нём останется едва уловимый металлический привкус. секунда, две, три. может, пару часов назад у бара это вовсе не у виталика сердце так часто билось? бам-бам-бам. кончики пальцев у виталика подрагивают каждые несколько секунд. сделать или нет? ёбаный гамлет. пальцы у виталика тёплые и пахнут сигаретами и сёминым цитрусовым мылом, когда лесков всего на секунду касается одного из них губами. для сна времени не осталось. заварить кофе, прикрыть окна, убедиться, что плед точно накрывает чужую голую шею и ноги, вывесить свитер из «твоё» яркой цветной кляксой на бельевые верёвки, надеясь, что он сможет высохнуть хотя бы к вечеру, — утренняя рутина. сегодняшняя москва пахнет дешёвым моющим, металлом, тростниковым сахаром и совсем немножко спиртом, и если она действительно хоть иногда спит, то сёме бы очень хотелось, чтобы ей обязательно снились только добрые сны.