Ресницы Гонхо

В комнате было темно, но не совсем — шторы не сходились до конца, и уличный фонарь резал пространство узкой полосой жёлтого света. Мартин стоял посреди комнаты босиком, с телефоном в руке и выражением лица человека, который собирается совершить преступление. Очень тихое. Очень глупое. Очень личное. На своей кровати спал Гонхо. Если это вообще можно было назвать сном. Одеяло снова сбилось к талии — он всегда сбрасывал его, когда начинал метаться. Одна рука свисала вниз, пальцы почти касались пола. Чёрные волосы разметались по подушке, на белой наволочке они выглядели почти чернильными. Ресницы отбрасывали тонкие тени на щёки — слишком длинные, слишком аккуратные для человека, который засыпает только под утро. Мартин сглотнул. Он знал, что Гонхо плохо спит. Знал про сонный паралич — про то, как тот просыпается, не в силах пошевелиться, и потом несколько минут делает вид, что всё нормально. Знал, что иногда это случается по три-четыре раза подряд. Максимум был пять. Тогда Гонхо на утренней репетиции выглядел так, будто не спал неделю. Сегодня он уснул быстрее обычного. И Мартин, как самый адекватный человек на планете, решил… сфотографировать его ресницы. Он сделал шаг ближе. Кровать была слишком низкой. Сто девяносто сантиметров ответственности и бессонницы согнулись почти пополам. Он осторожно наклонился, чтобы не скрипнуть каркасом. Телефон в руке ощущался подозрительно тяжёлым. Экран мягко подсветил лицо Гонхо. Тот чуть поморщился — ресницы дрогнули. Мартин замер. Всё внутри сжалось — не из-за страха быть пойманным. Из-за привычного ожидания: сейчас он распахнёт глаза. Сейчас начнётся. Но дыхание оставалось ровным. Он приблизил камеру. Фокус. Чуть ближе. Ещё. На экране — закрытый глаз и тёмные ресницы веером, касающиеся кожи. Невозможные. Несправедливые. — Несправедливо, — едва слышно пробормотал Мартин. Он опустился на корточки — колени тихо хрустнули. Слишком большой для таких тихих операций. Слишком взрослый для того, чтобы завидовать чужим ресницам. Щёлк. Звук был выключен, но ему всё равно показалось, что это прогремело на всю комнату. И в ту же секунду Гонхо дёрнулся. Резко. Его дыхание сбилось. Пальцы на краю кровати сжались. Лоб нахмурился, будто он пытался проснуться, но не мог. Мартин похолодел. — Гонхо, — тихо позвал он. Никакой реакции. Глаза под веками двигались быстро. Грудная клетка вздымалась чаще. Это было слишком знакомо. — Эй, — уже ближе. Спокойно. Без паники. Он положил ладонь на плечо Гонхо — тёплую, уверенную, тяжёлую. Слегка сжал. — Ты дома. Всё нормально. Пауза длилась вечность. Потом — резкий вдох. Гонхо распахнул глаза. Несколько секунд он смотрел прямо перед собой, будто не узнавал комнату. Потом взгляд сфокусировался — на светлой пряди, упавшей ему почти на лицо. — Хён… — голос был хриплым. Мартин уже сидел на краю кровати, матрас заметно прогнулся под его весом. — Я здесь, — спокойно ответил он. Гонхо моргнул. Один раз. Второй. Пальцы медленно разжались. — Опять? — тихо спросил Мартин. Тот кивнул едва заметно. — Думал, что не могу пошевелиться… — он выдохнул и попытался усмехнуться. — А ты просто стоишь надо мной с телефоном. Мартин застыл. — Ты… заметил? — Ты как башня, хён. Тебя сложно не заметить. И даже в таком состоянии он нашёл в себе силы для колкости. Мартин закатил глаза — с облегчением. — Я вообще-то проводил важную операцию. — По вторжению на мою территорию? — По документированию преступно длинных ресниц. Гонхо фыркнул. Слабо, но искренне. Тишина вернулась — мягкая, уже не пугающая. Мартин не убрал руку с его плеча. — Сколько раз сегодня? — тихо. — Три… наверное, — Гонхо перевернулся на бок, лицом к нему. — Это четвёртый раз, если считать этот. Мартин сжал челюсть. Он ненавидел, что не может это исправить. Ненавидел собственную беспомощность больше, чем любые слухи или давление. — Ложись ближе, — сказал он вдруг. — Ты же не поместишься. — Проверим. Он осторожно устроился на краю, согнувшись почти пополам, чтобы не раздавить его своим ростом. Неловко. Слишком длинные ноги пришлось поджать. Спина протестующе заныла. Гонхо смотрел на него несколько секунд. Потом придвинулся сам. Лоб упёрся Мартину в грудь. Теперь ресницы были прямо перед глазами — те самые, ради которых началась эта шпионская миссия. Мартин тихо усмехнулся. — Если ты снова зависнешь, я тебя вытащу, — сказал он спокойно. — Пять раз подряд — не предел. Я посчитаю. — Мартин-хён… — сонно пробормотал Гонхо. — Мм? — Не фотографируй, если я выгляжу глупо. Мартин замер. — Ты никогда не выглядишь глупо. Гонхо фыркнул, но глаза уже закрывались. Ресницы дрогнули — и на этот раз не от тревоги, а от усталости. Мартин осторожно убрал телефон на стол. Экран погас. Он остался. Большой, неудобно согнувшийся, с онемевшей ногой и затёкшей спиной. Но когда дыхание Гонхо постепенно выровнялось — по-настоящему, глубоко — он понял, что вживую эти ресницы всё равно лучше любого кадра. И если ради этого нужно быть башней, согнутой пополам на краю кровати, он переживёт.