Саундвейв и Бластер: жизнь многодетных родителей-одиночек

Часть первая: Вопрос

Вопрос задал Скайварп. Разумеется, Скайварп. Потому что Скайварп обладал уникальным талантом: задавать вопросы, которые все думали, но никто не произносил вслух. Не из деликатности — у Скайварпа не было деликатности. Из чистого, незамутнённого любопытства, не отфильтрованного ни одним социальным протоколом. Они сидели в столовой Немезиса. Саундвейв стоял у стены, как обычно. Прямой. Неподвижный. Идеальный. И тут его грудная панель дёрнулась. Изнутри донёсся глухой удар. Потом второй. Потом сдавленное «ОТДАЙ!», потом «ЭТО МОЁ!», потом характерный звук, с которым Рэведж кого-то придавливает лапой. Грудная панель ходила ходуном. Индикаторы на ней мигали в хаотичном порядке. Саундвейв слегка наклонился вперёд, положил руку на грудь и слегка постучал по ней. Внутри затихли. На три секунды. Потом началось снова. Скайварп смотрел на это широко раскрытыми глазами. Потом повернулся к Тандеркрэкеру. Потом обратно к Саундвейву. Потом к Тандеркрэкеру. — Тандер, — сказал он. — Скажи мне. Откуда берутся кассетники? Тандеркрэкер, который пил энергон, поперхнулся. — Что? — Ну, кассетники. Маленькие такие. Которые живут внутри. Они — откуда? Они там... появляются? Он их... делает? Внутри себя? Они что, растут в нём? Тандеркрэкер медленно поставил куб на стол. — Скайварп. Не надо. — Нет, серьёзно! Смотри на него! Они там пихаются, толкаются, дерутся! Это же... это же как... — Не говори это. — ...как беременность! Он это сказал. Столовая замерла. Двенадцать десептиконов одновременно перестали жевать. Кто-то уронил куб. Кто-то тихо застонал. Саундвейв медленно повернул голову в сторону Скайварпа. Визор полыхнул. — Скайварп, — произнёс он тоном, от которого температура в столовой упала на два градуса. — Я просто спросил! Научный интерес! Академический! — Рекомендация — сменить тему. Немедленно. Скайварп сменил тему. Немедленно. Но вопрос повис в воздухе, как дым после взрыва. Потому что все думали то же самое. Просто никто не произносил вслух. До сих пор.

Часть вторая: Теории

Через неделю на Немезисе ходило уже четыре теории. Неофициально. Шёпотом. В тех уголках базы, куда не доставали микрофоны Саундвейва. Проблема в том, что микрофоны Саундвейва доставали везде. Теория первая (автор — Скайварп): «Они реально рождаются. Он их вынашивает. Почкование. Как у кораллов.» Теория вторая (автор — Астротрейн): «Они были отдельными ботами, которых он как-то уменьшил и засунул к себе в грудь. Это не беременность, это похищение.» Теория третья (автор — Свиндл): «Они — фрагменты его собственной искры, которые обрели самосознание. Это делает их юридически частью Саундвейва, и, следовательно, я не обязан возвращать Рамблу деньги за тот энергон, потому что технически я продавал самому Саундвейву, а у Саундвейва есть кредитная линия, и...» Теория четвёртая (автор — Тандеркрэкер, после третьего куба): «Может, не надо об этом думать? Может, просто... не надо?» Теория Тандеркрэкера была самой мудрой. Но мудрость никогда не побеждала любопытство.

Часть третья: Медицинская перспектива

Хук был единственным, кто знал правду. Или хотя бы её медицинскую версию. Рамбл подкараулил его в медблоке. — Хук. Вопрос. — Нет. — Ты не знаешь, какой вопрос. — Если это про «откуда берутся кассетники» — нет. Я не обсуждаю медицинские данные пациентов. — Я не пациент! Я один из тех, про кого вопрос! Я имею право знать! Хук посмотрел на него поверх хирургических инструментов. — Ты хочешь знать, откуда ты взялся? — Ну... да? — А Саундвейв тебе не рассказывал? Рамбл замялся. Это был больной вопрос. В буквальном смысле. — Он сказал: «Рамбл — создан Саундвейвом. Дополнительная информация — нерелевантна.» — Ну вот. Ответ получен. — Это не ответ! Это отмазка! Как создан? Где создан? Он меня собрал? Напечатал? Выносил?! Хук отложил инструменты. — Рамбл. Ты действительно хочешь знать? По-настоящему? — Да! — Носители — уникальный подвид кибертронцев. Их искра обладает свойством... фрагментации. Не деления — фрагментации. Искра Саундвейва порождает осколки, которые развиваются в самостоятельные сущности внутри его камеры искры. Осколок получает протоформу из ресурсов носителя. Растёт. Формируется. Обретает сознание. И в определённый момент — выходит. Рамбл стоял с открытым ртом. — Так это реально... он меня реально выносил?! — Технически — да. Период формирования кассетикона занимает от трёх до шести месяцев. В это время носитель испытывает повышенное потребление энергона, структурное напряжение грудного отсека, перепады в работе систем и... — Хук замялся. — И? — И смены настроения. — У САУНДВЕЙВА?! — Поверь мне, — сказал Хук с выражением меха, который видел вещи, которые невозможно забыть, — ты не хочешь знать, каким был Саундвейв, когда вынашивал Рэведжа.

Часть четвёртая: Каким был Саундвейв, когда вынашивал Рэведжа

Немезис. Семь миллионов лет назад. — Мегатрон. Отчёт. Разведывательные данные... данные... Мегатрон поднял взгляд. Саундвейв стоял перед ним. Внешне — как всегда. Но что-то было не так. Что-то неуловимое. Какая-то вибрация. — Продолжай, Саундвейв. — Данные... — Саундвейв положил руку на грудь. Его визор мигнул. — Запрос: можно сесть? Мегатрон уставился на него. Саундвейв никогда не просил сесть. Саундвейв мог стоять сутками. Саундвейв предпочитал стоять. — Сядь, — сказал Мегатрон осторожно. Саундвейв сел. Тяжело. Его грудная панель заметно выпирала. — Разведданные. Автоботы сконцентрировали силы в секторе... в секторе... Он замолчал. Его рука снова легла на грудь. Внутри что-то двигалось. Мегатрон видел, как панель изнутри подталкивается — раз, другой, третий. — Саундвейв. — ...Всё в порядке. Плод... кассетикон... проявляет активность. Объект формирования — крупный. Четыре конечности. Хвост. Ориентировочная альтформа — хищник. Мегатрон моргнул. — У тебя внутри растёт хищник? — Подтверждаю. Предварительное обозначение — Рэведж. Время до завершения формирования — приблизительно один лунный цикл. — И... как ты себя чувствуешь? Саундвейв посмотрел на него. Визор мигнул дважды. Трижды. Четырежды. — Саундвейв... устал, — сказал он. Мегатрон никогда раньше не слышал от Саундвейва слово «устал». Никогда. Это было как услышать от океана слово «мокро» — технически верно, но настолько фундаментально, что само произнесение пугало. — Иди отдыхать, — сказал Мегатрон. — Отчёт не завершён... — Это приказ, Саундвейв. Саундвейв встал. Медленно. Тяжело. Внутри него будущий Рэведж перевернулся и пнул изнутри так, что один из индикаторов на груди мигнул красным. Саундвейв вздрогнул. Потом положил обе руки на грудь. Потом, очень тихо, так тихо, что Мегатрон едва расслышал: — Рэведж — прекратить. Пожалуйста. Будущий Рэведж не прекратил. Будущий Рэведж вообще никогда ничего не прекращал. Это была его определяющая черта ещё до того, как он обрёл сознание. Две недели до появления Рэведжа. — Саундвейв, почему ты ешь четвёртый куб подряд? — спросил Шоквейв. — Потребность — повышенная. Формирующийся кассетикон — требует ресурсов. — Четыре куба — это вдвое больше нормы. — Кассетикон — хищного типа. Энергопотребление — соответствующее. — Ты буквально ешь за двоих. Саундвейв посмотрел на него. — За семерых, — поправил он. Внутри уже были Рамбл, Френзи, Лазербик, Рэтбэт, Баззсо — и теперь Рэведж. — Саундвейв ест за семерых. Шоквейв, существо чистой логики, произвёл быстрый расчёт. Один носитель, шесть сформированных кассетиконов, один в процессе формирования. Энергопотребление, теплоотдача, нагрузка на системы, структурное напряжение. — Это... нелогично, — сказал он. — С точки зрения эффективности, один боец, расходующий ресурсы семерых... Саундвейв повернулся к нему. Медленно. Визор горел так, что Шоквейв — Шоквейв, у которого вместо эмоций была логическая матрица — сделал шаг назад. — Закончи. Предложение, — произнёс Саундвейв голосом, от которого стены загудели. Шоквейв не закончил предложение. Мудрое решение. День появления Рэведжа. Это произошло в три часа ночи. Как всегда. Кассетиконы всегда появлялись в три часа ночи. Саундвейв подозревал, что это космическая шутка. Он стоял посреди своей каюты. Один. Грудная панель пульсировала. Внутри Рэведж — завершённый, сформированный, готовый — давил на стенки отсека с силой, которая не снилась ни одному из предыдущих кассетиконов. Остальные пятеро были выпущены заранее. Они стояли полукругом и смотрели. — Он пинается, — прошептал Рамбл с благоговейным ужасом. — Он пинается сильнее меня. — У него четыре лапы, — заметил Рэтбэт. — Математически — вчетверо больше конечностей для пинания. Саундвейв опустился на одно колено. Его вентиляция работала на максимуме. Грудная панель раскрылась. И Рэведж вышел. Не выпал. Не выскользнул. Вышел. Медленно, уверенно, на четырёх лапах. Чёрный. Гладкий. С горящей красной оптикой. Он ступил на пол каюты, осмотрелся, оценил пространство, оценил присутствующих. Потом подошёл к Саундвейву. Ткнулся головой в его руку. И замурлыкал. В первый и, как все думали, единственный раз в жизни. Саундвейв положил руку на его голову. Грудная панель медленно закрылась. Пустая. Лёгкая. — Рэведж, — сказал Саундвейв. — Добро пожаловать. Рамбл потом клялся, что голос Саундвейва дрогнул. Френзи говорил, что показалось. Рэтбэт заявил, что не зафиксировал аномалий в звуковом спектре. Но Лазербик видел. Лазербик, который всегда молчал и всегда смотрел. Голос дрогнул.

Часть пятая: Настоящее время. Вечное «предродовое».

— Значит, он нас выносил, — сказал Рамбл. Они были внутри Саундвейва. Как обычно. Как всегда. — Каждого из нас. Месяцами. С пинками. С перепадами. С жором на четверых. — На семерых, — поправил Рэтбэт. — И он до сих пор нас носит. Каждый день. Мы пихаемся, толкаемся, орём... — Ты орёшь, — уточнил Рэведж. — Я веду себя с достоинством. — Ты мне вчера наступил на лицо! — С достоинством. Рамбл помолчал. Потом сказал тихо, так тихо, что слышали только те, кто был совсем рядом — то есть все, потому что они всегда были рядом: — Он никогда не жаловался. На нас. Ни разу. Мы тут... мы тут живём, уже миллионы лет. Мы шумим. Мы деремся. Мы ломаем обшивку. Рэведж точит когти. Лазербик клюётся. Рэтбэт считает вслух. Я... ну, я — это я. И он ни разу не сказал: «Хватит. Выметайтесь. Живите отдельно.» — Потому что мы — его, — сказал Рэведж. Просто. Без пафоса. Как факт. — Мы — его. Он — наш. Это не обсуждается. Все замолчали. Вокруг них ровно гудел энергон в магистралях Саундвейва. Пульсировала его искра — большая, тёплая, та самая, осколками которой они все являлись. Они чувствовали её. Всегда. Как далёкий, постоянный гул родного мира. — Он нас слышит сейчас? — спросил Френзи. — Он нас слышит всегда, — сказал Рэтбэт. Пауза. — Спасибо, босс, — сказал Рамбл. Тихо. В грудную стенку. Снаружи Саундвейв стоял на мостике Немезиса. Мониторил частоты. Неподвижный. Непроницаемый. Его рука на мгновение коснулась грудной панели. Легко. Почти незаметно. ::САУНДВЕЙВ — КАССЕТИКОНАМ: Принято.::

Часть шестая: Ковчег. Та же тема, другой стиль.

На Ковчеге тему поднял, как ни странно, Уилджек. — Бластер, — сказал он, заглядывая в рекреационную зону, где Бластер лежал на диване, а его грудная панель ритмично подпрыгивала от внутренней активности. — Чисто научный вопрос. Твои кассетиконы — они были всегда? Или они... появились? — Появились, — сказал Бластер. — Как? — А ты как думаешь, Уилджек? Уилджек задумался. Его боковые индикаторы замигали — верный признак того, что мыслительный процесс идёт полным ходом. — Ну... конвейерная сборка? Нет? Программирование? Тоже нет? Клонирование? Почкование? Спонтанная генерация? — Теплее, — сказал Бластер. — Искровое деление?! — Бинго. Уилджек сел. Его индикаторы перестали мигать и просто горели ровным светом — признак глубокого потрясения. — То есть... они — часть тебя. Буквально. — Буквально. — И ты их... вынашивал. — Каждого. Рэмхорн был самым тяжёлым — шесть месяцев, и он пинался так, что у меня вмятины на внутренней обшивке до сих пор. Рэтчет говорит — «боевые шрамы», но мы-то знаем. — А Стилджо? — Стилджо был тихий. Мурлыкал внутри. Единственный период в моей жизни, когда я спал идеально — у меня внутри кто-то мурлыкал. — А Эджект и Ремотчик? Бластер рассмеялся. — Близнецы, бро. Одновременно. Два месяца они дрались внутри меня. Ещё не сформировались, ещё не обрели полное сознание — а уже дрались. За место. За энергон. За принцип. Рэтчет хотел меня госпитализировать. Я ходил, держась за грудь, и из меня доносились звуки мини-войны. Прохожие шарахались. — И ты всё ещё их носишь, — сказал Уилджек. — Каждый день. Они там... пихаются? Как по команде, грудная панель Бластера содрогнулась. Изнутри донеслось: — ГОЛ!!! — НЕ СЧИТАЕТСЯ!!! — СЧИТАЕТСЯ!!! Потом удар. Потом фырканье Рэмхорна. Потом мяуканье Стилджо — протестующее. Бластер даже не вздрогнул. Просто постучал по груди. — Тише, парни. У папы гости. — Ты сказал «папы», — заметил Уилджек. — А что мне говорить? «У носителя гости»? Холодно как-то, не находишь? Уилджек смотрел на него с выражением абсолютного, кристального понимания. — Бластер, — сказал он. — Ты — самый терпеливый бот, которого я когда-либо встречал. — Не терпеливый. Привычный. Разница есть. Терпение кончается. Привычка — нет.

Часть седьмая: Разговор, который почти состоялся

Рэтчет поймал Бластера после осмотра. — Бластер. Серьёзный разговор. — О? — Ты знаешь, что твои внутренние системы изношены на тридцать процентов больше нормы для твоего возраста? Знаешь, почему? — Потому что внутри меня живут четверо? — Потому что внутри тебя непрерывно живут четверо. Четырнадцать миллионов лет, Бластер. Непрерывно. Без отпуска. Без перерыва. Ты — в вечном предродовом состоянии. Твоё тело думает, что ты всё ещё их вынашиваешь. Бластер моргнул. — В смысле? — В смысле — твои системы не различают «вынашивание» и «хранение». Для твоего корпуса между «у меня формируется новый кассетикон» и «мои кассетиконы просто живут внутри» нет разницы. Ты постоянно в режиме повышенного энергопотребления. Постоянно в режиме защиты. Постоянно в режиме заботы. — Это... плохо? — Это изнашивает тебя, Бластер! Быстрее, чем остальных! Твоя грудная камера работает в режиме, который был рассчитан на несколько месяцев, а ты держишь его миллионы лет! Бластер долго молчал. — И что ты предлагаешь? — спросил он. — Выселить их? — Я... нет. Я не предлагаю... — Они — часть меня, Рэтч. Осколки моей искры. Если они уйдут... ты знаешь, что происходит с носителем без кассетиконов? Рэтчет знал. Конечно, он знал. Пустота. Холод. Фантомные ощущения — словно они всё ещё там, но их нет. Носители без кассетиконов сходили с ума. Тихо, медленно, необратимо. — Нет, — сказал Рэтчет. — Я не предлагаю их выселить. Я предлагаю тебе отдыхать. Иногда. Хоть иногда. Бластер улыбнулся. — Рэтч. Послушай. Он замолчал. В тишине стало слышно: четыре маленькие искры пульсировали внутри его груди. Каждая — со своим ритмом. Эджект — быстро, энергично. Ремотчик — ровно, размеренно. Стилджо — мягко, как мурлыканье. Рэмхорн — мощно, тяжело. И под всем этим — искра самого Бластера. Большая. Тёплая. Охватывающая четыре маленькие, как ладони охватывают свечу. — Слышишь? — сказал Бластер. Рэтчет слышал. — Вот мой отдых, — сказал Бластер.

Часть восьмая: Общественное мнение

Значит, всё-таки — как на них смотрели? Зная правду? Скайварп: «Он их родил. Реально родил. Всех шестерых. И таскает внутри. И они его пинают. Каждый день. Четыре миллиона лет. Саундвейв — самый страшный бот на этом корабле, и не потому что он сильный. А потому что после этого его уже ничто не может сломать.» Тандеркрэкер: «Я никогда не хотел детей. Теперь я знаю точно, что никогда не хотел детей.» Мегатрон (после долгого молчания): «Он носит в себе шесть жизней. Шесть искр, которые зависят от него. Любой другой под такой ношей сломался бы. Он — нет. Я не понимаю, как. Но я — уважаю.» Старскрим: «Это неэффективно, сентиментально и тактически уязвимо. И если бы у меня была хоть малейшая возможность иметь кого-то, кто всегда рядом, кто всегда на моей стороне, кто...» (запись обрывается, Старскрим удалил файл) Оптимус Прайм (говоря с Бластером): «Я несу Матрицу. Ты несёшь нечто большее.» Джазз: «Каждый раз, когда мне одиноко — а мне бывает одиноко, не сомневайся — я думаю о Бластере. О том, что он никогда, ни на секунду, не один. И я не знаю, завидую я или нет. Но думаю.» Рэтчет: «Как медик — я в ужасе. Как друг — я восхищён. Как рационально мыслящее существо — я совершенно, окончательно сбит с толку тем, как он это выдерживает. И знаете что? Он скажет вам, что это не тяжело. И он будет верить в то, что говорит. Вот что самое невероятное.»

Эпилог

Ночь. Немезис. Саундвейв лежал в своей каюте. Внутри него — шестеро. Как всегда. Как с самого начала. Рамбл перевернулся, задел Френзи. Френзи буркнул. Рэведж придавил обоих хвостом. Рэтбэт пробормотал во сне что-то про процентные ставки. Лазербик тихо щёлкнул клювом. Они толкались. Пихались. Занимали чужое место. Сопели, ворочались, бормотали. Шесть осколков его искры. Шесть маленьких жизней, которые он создал, выносил, и носит до сих пор. Саундвейв положил руку на грудь. Шесть маленьких искр пульсировали под его ладонью — каждая по-своему, но все вместе, все рядом, все внутри. Тяжело? Вопрос — нерелевантен. Ночь. Ковчег. Бластер лежал в своей каюте. Внутри — четверо. Эджект бормотал счёт воображаемого матча. Ремотчик тихо гудел. Стилджо мурлыкал. Рэмхорн фыркнул — один раз, несильно — и температура в отсеке поднялась на полградуса. Бластер улыбнулся. Постучал по груди. — Спокойной ночи, парни. Четыре голоса — сонных, тёплых, привычных: — Ночи, Бласт. — Мняу. — Угу. — Фырк. Бластер закрыл глаза. Внутри него пульсировали четыре маленькие искры. Его собственные. Его дети. Его вечная, неизлечимая, прекрасная беременность. Он бы не променял это ни на что во вселенной. Потому что вот в чём секрет, который знают только носители: тяжесть в груди — это не бремя. Это — полнота.