Саундвейв и Бластер: жизнь многодетных родителей-одиночек

Часть первая: Момент

Это произошло в четверг. Потом Рамбл будет вспоминать: почему-то важно, что это был четверг. Не понедельник, не суббота. Четверг. Обычный, ничем не примечательный четверг. День, в который ничего не должно было случиться. Бой был стандартный. Энергонный рейд. Автоботы перехватили, десептиконы отбивались. Рутина. Четыре миллиона лет одного и того же. Саундвейв стоял на левом фланге. Координировал. Передавал данные. Делал то, что делал всегда — был центром, стержнем, тем, кто видит всё поле боя одновременно. Внутри него шестеро были в режиме готовности. Рамбл и Френзи — на случай наземного развёртывания. Рэведж — на случай разведки. Лазербик — на случай воздушного наблюдения. Рэтбэт — на случай... на случай Рэтбэта. Обычный день. Обычный бой. Потом Уилджек выстрелил. Не в Саундвейва. В генератор рядом с Саундвейвом. Генератор, который никто не заметил. Генератор, который был повреждён ещё в начале боя и который накопил критический заряд. Взрыв. Рамбл помнил свет. Белый. Абсолютный. Проникающий сквозь стенки отсека, сквозь броню, сквозь закрытые глаза. Потом — удар. Не звук, не толчок. Удар. Всем телом. Всем существом. Как будто вселенная схлопнулась и расправилась обратно за одну наносекунду. Потом — тишина. Не обычная тишина. Не «все заснули» тишина. Не «Саундвейв приказал молчать» тишина. Другая тишина. Тишина, в которой не было пульса. — Босс? — прошептал Рамбл. Искра Саундвейва — та большая, тёплая, постоянная искра, которую они чувствовали каждую наносекунду своей жизни — молчала. — БОСС?!

Часть вторая: Извлечение

Грудная панель не открывалась. Снаружи — голоса. Крики. Чьи-то руки на корпусе Саундвейва. Рамбл слышал всё это — далёко, глухо, как сквозь воду. — Он дышит?! — Вентиляция — минимальная. Искра — нестабильна. Нужен медблок, немедленно! Голос Хука. Хук — хирург. Хук — тот, кто чинит. Хук знает, что делать. — У него кассетиконы внутри! — голос Скайварпа. Встревоженный. — Они там живые?! Рамбл забарабанил по стенке изнутри. — МЫ ЗДЕСЬ! МЫ ЗДЕСЬ! ОТКРОЙТЕ! — Панель заклинило, — голос Хука, ближе. — Взрывная волна деформировала замковый механизм. Мне нужен резак. — Ты будешь резать ему грудь?! — Я буду резать панель. Если не вытащить кассетиконов до того, как мы погрузим его в стазис, они уйдут в стазис вместе с ним. Их системы связаны. Внутри Рамбл обернулся. Темнота. Почти полная. Аварийные индикаторы Саундвейва мерцали красным — слабо, рвано, как умирающий пульс. — Перекличка, — сказал Рамбл. Голос не дрожал. Не мог позволить голосу дрожать. — Все живы? — Здесь, — Френзи. Тихо. — Здесь, — Рэведж. Хрипло. Щелчок клюва. Лазербик. — Здесь, — Рэтбэт. — Повреждения — минимальные. Ушибы. Трещина в левом крыле. Некритично. Рамбл кивнул. В темноте этого никто не видел, но все почувствовали. — Баззсо? Жужжание. Слабое, но есть. — Все живы, — сказал Рамбл. — Все. Снаружи визг резака. Искры. Грудная панель Саундвейва — их потолок, их небо, их крыша — задрожала, затрещала и отошла. Свет. Рамбл зажмурился. Потом открыл глаза. Хук стоял над ними. За ним — небо. Настоящее, открытое, огромное небо. — Вылезайте, — сказал Хук. — Быстро. Рамбл вылез первым. Встал на грудь Саундвейва — на ту самую грудь, которая была его домом — и посмотрел вниз. Саундвейв лежал на земле. Неподвижный. Визор — тёмный. Корпус — обожжённый, покорёженный, неправильный. Левое плечо — вывернуто. Грудная панель — срезана. Внутренности — обнажены. Провода, магистрали, камера искры — всё открыто, всё на виду. Рамбл видел камеру искры. Искра горела. Еле-еле. Как свеча на ветру. — Босс, — прошептал он. — Уходите, — Хук уже работал, его руки — внутри Саундвейва, среди проводов и трубок. — Уходите с него. Мне нужно пространство. Уходите и не мешайте. Рамбл стоял, и его ноги не двигались. — РАМБЛ! — рявкнул Хук. — Уходи! Френзи схватил его за руку. Потянул. Рамбл сошёл с груди Саундвейва — с развороченной, открытой, голой груди — и встал на землю. На обычную землю. Без стенок вокруг. Без потолка. Без гула чужой искры. Снаружи.

Часть третья: Диагноз

Медблок Немезиса. Хук работал семь часов. Семь часов шесть кассетиконов сидели в коридоре. На полу. В ряд. Никто не разговаривал. Это было неправильно. Они всегда разговаривали. Рамбл — громко. Френзи — язвительно. Рэтбэт — с цифрами. Рэведж — редко, но веско. Сейчас — тишина. Шестеро маленьких ботов на холодном полу коридора, и ни звука. Скайварп прошёл мимо. Остановился. Посмотрел. Открыл рот, чтобы что-то сказать. Не сказал. Прошёл дальше. Тандеркрэкер прошёл мимо. Остановился. Постоял. Молча сел на пол рядом с ними. Просто сел. Не говоря ни слова. Рамбл посмотрел на него. — Зачем ты тут? — спросил он. — Не знаю, — сказал Тандеркрэкер. — Просто... не хочу, чтобы вы тут одни. Рамбл отвернулся. Что-то в его визоре подозрительно блеснуло. Через семь часов дверь медблока открылась. Хук вышел. На его руках — следы энергона. Чужого энергона. Энергона Саундвейва. Шестеро вскочили одновременно. — Стабилен, — сказал Хук. — Жив. Искра — повреждена, но восстановится. Корпус — серьёзные повреждения, но ремонтопригодные. — Когда он очнётся? — спросил Рамбл. Хук помолчал. Эта пауза была хуже любых слов. — Я ввёл его в медицинский стазис. Глубокий. Искра должна восстановиться без нагрузки. Без внешних стимулов. Без... Он посмотрел на шестерых. — Без вас. — Сколько? — спросил Рэведж. — Минимум пять дней. Возможно, семь. Возможно, десять. Зависит от скорости регенерации искры. Пять дней. Рамбл попытался вспомнить, когда он в последний раз был вне Саундвейва пять дней подряд. Никогда. Ни разу за всю свою жизнь. — Можно к нему? — спросил Френзи. — Посмотреть — да. Но не трогать. Не шуметь. И ни в коем случае — ни в коем случае — не пытаться забраться в отсек. Его грудная камера сейчас открыта. Системы обнажены. Если вы туда полезете, вы можете повредить... — Мы поняли, — сказал Рамбл. Они вошли. Саундвейв лежал на медицинской платформе. Большой. Неподвижный. С закрытым визором, с трубками, с мониторами, с мерным писком аппаратуры. Грудная панель была снята. На её месте — временная защитная мембрана, прозрачная, сквозь которую виднелись внутренности. Провода. Магистрали. Грудной отсек. Их дом. Открытый. Пустой. Обожжённый изнутри. Рамбл смотрел на стенки отсека. На свои стенки. Вмятина слева — это он, Рамбл, однажды слишком резко повернулся. Царапины справа — Рэведж и его когти. Потёртость внизу — Рэтбэт складывал и раскладывал крылья тысячи раз. Выемка в углу — её форма точно повторяла форму свернувшегося Лазербика. Их следы. На стенках их дома. Дома, который сейчас был разрушен. — Босс, — сказал Рамбл. Тихо. Так тихо, как никогда в жизни. — Мы тут. Все шестеро. Целые. Саундвейв не ответил. Мониторы пищали. Ровно. Механически. Без тепла. — Мы подождём, — сказал Рамбл. — Сколько надо — подождём.

Часть четвёртая: Ночь первая

Им выделили каюту. Одну на шестерых. Маленькую — по меркам нормальных ботов. Огромную — по меркам тех, кто всю жизнь прожил в грудном отсеке. Рамбл стоял посреди каюты и не знал, что делать. — Тут... много места, — сказал Френзи. Много. Слишком. Стены — далеко. Потолок — высоко. Пространство — пустое, холодное, чужое. — Где мы будем спать? — спросил Рэтбэт. Шесть платформ для перезарядки. Шесть отдельных платформ. Каждая — на расстоянии метра от другой. Метр. Целый метр пустого пространства между ними. Рамбл лёг на свою платформу. Закрыл глаза. Тишина. Не их тишина. Не тишина грудного отсека, наполненная гулом искры, пульсом энергона в магистралях, теплом чужого тела вокруг. Это была мёртвая тишина. Тишина комнаты. Тишина стен, которые не дышат, не пульсируют, не живут. Рамбл открыл глаза. — Я не могу, — сказал он. — Я тоже, — сказал Френзи. — И я, — сказал Рэтбэт. Рэведж молча встал со своей платформы. Подошёл к платформе Рамбла. Лёг рядом. Прижался боком. Рамбл посмотрел на него. — Что? — сказал Рэведж. — Тут холодно. Тут не было холодно. Температура в каюте — стандартная. Двадцать два градуса. Идеально. Но — холодно. Да. Холодно. Френзи пришёл следующим. Лёг с другой стороны. Потом Рэтбэт — сверху, сложив крылья, накрыв остальных, как одеяло. Лазербик зацепился за край платформы и прижался к Рэведжу. Баззсо устроился между Рамблом и Френзи, тихо жужжа. Шестеро на одной платформе. Тесно. Локти, хвосты, крылья, клювы. Как в отсеке. Почти. Почти. Потому что вокруг не было его. Не было стенок, которые знали их форму. Не было гула, который был фоном всей их жизни. Не было искры — большой, тёплой, всеохватывающей. Рамбл лежал, прижавшись к Рэведжу, и чувствовал, как пульсирует его собственная искра. Маленькая. Осколок. Ищущая целое, к которому принадлежит. Не находящая. — Завтра будет легче, — прошептал Френзи. — Ты веришь в это? Пауза. — Нет. — Я тоже.

Часть пятая: Дни

День первый. Они ходили по базе и не знали, куда себя деть. Буквально — не знали. Четыре миллиона лет их жизнь имела чёткую структуру: быть внутри Саундвейва. Выйти, когда нужно. Сделать дело. Вернуться. Всё. Простая, ясная, правильная жизнь. Теперь — ничего. Пустота. Расписания нет. Приказов нет. Голоса в голове — ::РАМБЛ — вернуться в отсек:: — нет. Рамбл сидел в столовой и крутил куб энергона. Не пил. Крутил. — Ты будешь есть? — спросил Френзи. — Не хочу. — Надо. — Не хочу, Френзи. Френзи посмотрел на него. Потом на куб. Потом забрал куб и поставил прямо перед Рамблом. — Босс бы сказал: «Потребление энергона — обязательно. Голодовка — недопустима.» Рамбл уставился на куб. Потом медленно выпил. Вкус был... никакой. Просто энергон. Без привычного ощущения разделённости — когда ты пьёшь, и часть энергии идёт к носителю, и ты чувствуешь, как он принимает, как его системы работают, как вы — вместе. Сейчас — просто топливо. В пустом баке пустого бота. День второй. Рэведж исчез. Просто — исчез. Утром был, днём — нет. Френзи обыскал базу. Рамбл проверил все уровни. Рэтбэт просканировал частоты. Нашли его в медблоке. Рэведж лежал под медицинской платформой Саундвейва. На полу. Свернувшись. Его голова была повёрнута к платформе — вверх, туда, где над ним, за слоем металла, лежал Саундвейв. — Рэведж, — сказал Рамбл. — Хук сказал — не мешать. — Я не мешаю. Я лежу. Под платформой. Я не трогаю его. Не шумлю. Просто лежу. — Зачем? Рэведж молчал долго. Потом: — Я его слышу. Отсюда. Еле-еле. Его искру. Если я прижмусь к полу и отключу все сенсоры, кроме одного — я слышу. Пульс. Слабый. Но — есть. Рамбл сел рядом. На пол. Прижался к основанию платформы. Закрыл глаза. Отключил всё. Слушал. Тишина. Тишина. Тишина. И — на самом краю восприятия — слабый, далёкий, еле различимый... тум. И ещё раз. Тум. И ещё. Пульс. Рамбл заплакал. Нет — трансформеры не плачут. У них нет слёзных желёз. У них нет слёз. Но оптический охладитель может дать сбой, и жидкость может потечь по лицевой пластине, и это — не слёзы. Технически. Определённо не слёзы. Через час под платформой лежали все шестеро. Хук заглянул. Увидел шесть пар глаз, светящихся в темноте под платформой. Ничего не сказал. Закрыл дверь. День третий. Мегатрон вызвал их. Шестеро стояли перед троном. Маленькие. Без носителя. Без дома. Шесть крошечных фигур в огромном тронном зале. Мегатрон смотрел на них сверху вниз. — Отчёт о состоянии Саундвейва — получен, — сказал он. — Хук прогнозирует выход из стазиса через два-три дня. — Понял, — сказал Рамбл. Голос ровный. Пустой. Мегатрон молчал. Смотрел. — Вам нужно что-нибудь? — спросил он. Шестеро переглянулись. Мегатрон — Мегатрон — спрашивал, нужно ли им что-нибудь. Мегатрон, который не спрашивал этого ни у кого. Никогда. — Нет, лорд Мегатрон, — сказал Рамбл. — Вы можете находиться в медблоке, — сказал Мегатрон. — Я распоряжусь. Рамбл моргнул. — Мы... спасибо. Мегатрон кивнул. Коротко. Резко. Потом: — Он выкарабкается. Он — Саундвейв. Это было не утешение. Это был факт. И от этого — лучше. Факты Рамбл понимал. Факты были надёжными. День четвёртый. Они больше не уходили из медблока. Хук поставил им шесть маленьких платформ — рядом с медицинской платформой Саундвейва. Рядом. Не под — рядом. На уровне его руки, если бы он мог протянуть руку. Он не мог. Он был в стазисе. Но они были рядом. Рамбл лежал и смотрел на лицо Саундвейва. Визор — тёмный. Маска — на месте. Неподвижный. Как статуя. Как памятник самому себе. — Босс, — шептал Рамбл. Каждый час. Как отчёт. Как ритуал. — Мы тут. Все шестеро. Целые. Живые. Ждём. Саундвейв не отвечал. Мониторы пищали. Рэтбэт считал. Не проценты, не ставки. Он считал удары искры Саундвейва. Каждый. Вёл журнал. Частота. Амплитуда. Стабильность. — Восемнадцать ударов в минуту, — сообщал он. — Стабильно. Без ухудшений. Лёгкая позитивная динамика — плюс ноль целых три десятых удара по сравнению со вчерашним днём. Никто не просил его считать. Он считал, потому что это было единственное, что он мог сделать. Его навык. Его дар. Его способ говорить «я здесь, я слежу, я не отвернусь». Лазербик сидел на спинке платформы. Не двигался. Не ел. Не спал. Просто — сидел. Смотрел. Караулил. Хук попытался его согнать. — Ему нужна перезарядка. — Он не уйдёт, — сказал Рэведж. — Не пытайся. — Он не заряжался двое суток! — Он — не уйдёт. Хук посмотрел на Лазербика. Лазербик посмотрел на Хука. В глазах птицы было что-то, от чего Хук — хирург, видевший всё — отступил. Он принёс Лазербику куб энергона и поставил рядом. Молча. Ночью четвёртого дня Рэведж заговорил. Все давно уснули — вповалку, как обычно, сдвинув платформы вместе. Рэведж лежал на краю, ближе всего к Саундвейву. Его голова — на уровне руки носителя. — Я помню, — сказал Рэведж в темноту. — Помню, как вышел. Из тебя. Ты был тёплый. Я ткнулся в твою руку. Ты положил ладонь мне на голову. Это было... первое, что я почувствовал. Твоя рука. На моей голове. Пауза. — Я замурлыкал. Ты помнишь? Я замурлыкал в первый раз. И все думали — в последний. Но я мурлыкал потом ещё. Когда никто не слышал. Внутри тебя. Тихо. Только для тебя. Он положил голову ближе к руке Саундвейва. Не касаясь — Хук запретил. Но близко. Так близко, что чувствовал остаточное тепло. — Проснись, — сказал Рэведж. — Пожалуйста. Тут холодно без тебя. Мониторы пищали. Рэведж замурлыкал. Тихо. Только для Саундвейва.

Часть шестая: Параллельно. Ковчег.

Когда на Ковчеге узнали — из перехваченных частот, из обрывков десептиконских переговоров — что Саундвейв в стазисе, реакция была... неожиданной. Бластер сидел в рекреационной зоне и не двигался. — Бласт? — Джазз тронул его за плечо. — Ты в порядке? — Их кассетиконы, — сказал Бластер. — Одни. Без него. Шестеро. — Они — десептиконы, Бластер. — Они — дети, Джазз. Дети без дома. Без... — он положил руку на свою грудную панель. Внутри Эджект притих. Ремотчик перестал записывать. Стилджо прижался к стенке отсека. Рэмхорн не фыркал. — Представь, — прошептал Бластер. — Представь, что это я. Что мои — одни. Снаружи. Без меня. Джазз промолчал. Внутри Бластера Эджект прижался к стенке отсека, к его стенке, к его теплу — и прошептал: — Бласт. Пообещай, что ты никуда не денешься. Бластер прижал обе руки к грудной панели. — Обещаю.

Часть седьмая: День пятый. Утро.

Рамбл проснулся от звука. Не от писка мониторов — к ним он привык. Не от сопения Френзи — к нему он привык за миллионы лет. Не от тихого жужжания Баззсо. От другого звука. Знакомого. Далёкого. Родного. Он сел. Посмотрел на Саундвейва. И увидел. Визор. Визор мерцал. Слабо. Рвано. Как лампочка, которая пытается загореться. Мигнул — погас — мигнул — погас — мигнул... Загорелся. Тускло. Неровно. Но — загорелся. — РЕБЯТА! — заорал Рамбл. — РЕБЯТА, ПРОСЫПАЙТЕСЬ! Шестеро вскочили одновременно. Шесть пар глаз — на Саундвейва. На его визор. На слабый, неровный, прекрасный красный свет. Саундвейв смотрел на потолок. Потом — медленно, бесконечно медленно — повернул голову. Шесть кассетиконов стояли у его платформы. Маленькие. Растрёпанные. С потухшей оптикой и следами четырёх бессонных ночей на лицевых пластинах. — ...Статус, — прохрипел Саундвейв. Голос — как наждак по металлу. Слабый. Сломанный. Но — его голос. — Все целы, босс, — сказал Рамбл. И его голос сломался на последнем слове. — Все целы. Все тут. Все ждали. Саундвейв смотрел на них. На каждого. По очереди. Рамбл. Френзи. Рэведж. Лазербик. Рэтбэт. Баззсо. Считая. Проверяя. Убеждаясь. Потом его рука — медленно, с усилием, сквозь боль — поднялась от платформы. Протянулась к ним. Рамбл схватил её первым. Обеими руками. Маленькие пальцы — на большой ладони. — Мы тут, — повторил он. — Мы никуда не делись. Мы тут. Френзи положил руку поверх. Рэведж ткнулся головой. Рэтбэт коснулся крылом. Баззсо сел на запястье. Лазербик — Лазербик, который всегда молчал, который никогда ничего не говорил вслух... Лазербик наклонился к руке Саундвейва. Коснулся клювом. И тихо, так тихо, что услышали только те, кто был рядом — а рядом были все, потому что они всегда были рядом: — Папа. Одно слово. Первое слово, которое Лазербик произнёс при всех. За четыре миллиона лет — первое. Саундвейв закрыл визор. Но мониторы показали: пульс искры — двадцать четыре удара в минуту. Скачок. Резкий. Вверх. Рэтбэт записал: «Аномальный скачок частоты искры. Предполагаемая причина: эмоциональный стимул. Классификация: положительный».

Часть восьмая: Возвращение домой

Хук восстанавливал грудную панель три дня. Три дня Саундвейв лежал с открытым отсеком, и шестеро кассетиконов сидели рядом — не внутри, но рядом — и ждали. На третий день Хук установил новую панель. Подогнал. Проверил механизм. Открыл. Закрыл. Открыл снова. — Готово, — сказал он. — Можешь забирать своих... — он замялся. Посмотрел на шестерых, которые уже стояли наготове, уже трансформировались, уже ждали. — ...своих детей. Саундвейв сел. Медленно. С трудом. Ещё слабый. Ещё повреждённый. Грудная панель открылась. Внутри — чисто. Новая обшивка. Новые стенки. Без вмятин Рамбла. Без царапин Рэведжа. Без потёртостей Рэтбэта. Без выемки Лазербика. Пустой дом. Новый. Незнакомый. — Ну? — сказал Саундвейв. Шестеро влетели. Разом. Все шесть. Как в первый раз — столкнувшись, стукнувшись, перепутавшись. Рамбл — в левый угол. Френзи — в правый. Рэведж — развернулся, свернулся, хвост обмотал вокруг всех. Рэтбэт — сверху, крылья расправлены. Лазербик — зацепился за потолок. Баззсо — между всеми, жужжа. Тесно. Невыносимо тесно. Новые стенки — жёсткие. Необмятые. Непривычные. Неважно. Грудная панель закрылась. И — пульс. Искра Саундвейва — близко, рядом, вокруг. Большая. Тёплая. Ещё слабая, ещё неровная, но — живая. Обнимающая. Та самая. Единственная. Дом. Рамбл прижался к стенке — к новой, незнакомой стенке — и закрыл глаза. — Мы дома, — прошептал он. — Мы дома, — прошептал Френзи. Рэведж замурлыкал. Не стесняясь. Не скрывая. Громко. Рэтбэт считал — пульс искры. Двадцать шесть ударов в минуту. Стабильный. Сильный. Радостный. — Двадцать шесть, — сообщил он. — Норма — двадцать два. Избыток — четыре удара. Классификация... — Заткнись и просто послушай, — сказал Рамбл. Рэтбэт заткнулся. И послушал. Впервые — просто послушал. Тум. Тум. Тум. Шесть маленьких искр пульсировали в унисон с большой. Шесть осколков — вернувшиеся к целому. Шесть детей — вернувшиеся к отцу. Снаружи Саундвейв положил руку на грудную панель. Привычный жест. Автоматический. Пальцы на металле. Под ладонью — тепло. Движение. Жизнь. Шесть жизней. Его. — Саундвейв — рад, — сказал он. Без модулятора. Тихо. Только для них. И это было достаточно.

Эпилог

Через неделю вмятина Рамбла вернулась — точно на том же месте. Рэведж поточил когти о правую стенку. Рэтбэт обмял свой угол крыльями. Лазербик проделал выемку на потолке — идеальную копию прежней. Дом перестал быть новым. Дом стал — домом. И когда ночью Рамбл перевернулся, задел Френзи, Френзи буркнул, Рэведж придавил обоих хвостом, Рэтбэт пробормотал во сне что-то про процентные ставки, а Лазербик щёлкнул клювом — Саундвейв, лежащий на своей платформе, положил руку на грудную панель. Шум. Толкотня. Пихание. Ворчание. Жизнь. Он закрыл визор и заснул. Впервые за десять дней — мгновенно. Глубоко. Спокойно. Потому что дом — это не стены. Дом — это то, что внутри. А внутри — все были на месте. В каюте, которую им выделили на пять дней, остались шесть платформ для перезарядки. Пять из них — нетронутые. Чистые. Неиспользованные. Шестая — та, на которую они сдвинули все остальные, чтобы спать вповалку — несла на себе следы шести маленьких тел, которые пять ночей прижимались друг к другу. Потому что без стенок Саундвейва вокруг них единственными стенками были — они сами. Друг для друга.