Дно ближе чем небо?

Петросян Аделия прыгала через скакалку, и каждый удар пластика о пол отдавался где-то в затылке глухой, ноющей болью. Лёд под ногами не звенел, не пел — он просто существовал, серая гладь, лишённая даже намёка на магию. Ротация, вращение, выезд — тело работало автономно, пока сознание витало где-то в другом месте, наблюдая за этим механическим процессом со стороны с ленивым презрением. В её группе не было соперниц. Совсем. Ни одной, кто мог бы зацепить взгляд, заставить мышцы напрячься в инстинктивном желании догнать, перепрыгнуть, превзойти. Пустота. Она скользила взглядом по соседкам и не чувствовала ничего. Ни зависти, ни азарта, ни даже профессионального любопытства. Только тупое, вязкое равнодушие, от которого хотелось выть. Остановилась у бортика, оперлась о пластик, закрыла глаза. Хотелось чем-то занять вечер. Сходить на тренировку мужчин например. Как минимум посмотреть на Петю на миланском льду. Но аккредитацию дадут только после девятнадцати. Она поймала себя на этой мысли и поморщилась. Хватит. У неё только временная — жалкий клочок бумаги, пускающий лишь в деревню и на тренировочный лёд. Так что мечтать о главной арене бессмысленно. Она открыла глаза, поймала взгляд тренера и просто качнула головой. Всё. Хватит. Тот понял без слов — кивнул, отпуская. Она сошла со льда, даже не обернувшись. --- В номере было душно до тошноты, хотя кондиционер гнал прохладный воздух, облизывая кожу искусственным холодом. Чемодан, раскрытый на кровати, походил на разворошенный улей, из которого выкурили всех пчёл — пустые ячейки, мёртвая геометрия. Аделия сидела на полу, прислонившись спиной к кровати, перебирая майки, которые всё равно не собиралась надевать. Мысли ворочались тяжело, как камни. Телефон на тумбочке ожил и зажужжал, врезаясь в тишину вибрацией. Петя. «Адель, ты где?» «В комнате». «Спускайся сейчас же в холл, на первый этаж». «Что-то случилось?» «Узнаешь 😉» Она уставилась на экран, и вместо естественного в такой ситуации любопытства в груди плеснулась глухая, иррациональная злость. Сейчас его дурацкие загадки казались издевательством над её правом на полу-добровольное затворничество. Крышка чемодана с гулким стуком захлопнулась. Пинок — и он исчез под кроватью, словно улика с места преступления. Куртка накинута на одно плечо, лифт вызван ударом пальца по кнопке. В холле пахло кофе и пластиком — смесью дешёвого уюта и казённой функциональности. Петя возвышался у автомата, как монумент без постамента. При её появлении на лице его расцвела та самая широкая улыбка, которая обычно располагала к ответной, но сегодня только раздражала, как яркий свет в больных глазах. — Петя. — Она остановилась в шаге от него, глядя в упор, тяжёлым взглядом, которым умела смотреть только она. — Если ты вытащил меня из номера ради шутки, я клянусь, ты пожалеешь. Говори быстро, пока я не передумала тебя слушать. Он, игнорируя её тон, протянул руку и потрепал её по макушке: — Слушай, есть идея. — Он наклонился, заглядывая в лицо. — Хочешь на мужскую тренировку пойти посмотреть? Прямо сейчас, на главную арену. — Петь, ты там кофе собирался пить с Малининым и написать, если что-то узнаешь, что изменилось? И вообще, ты издеваешься? У меня нет допуска. Только временная аккредитация, если помнишь. Он ухмыльнулся, и в этой ухмылке мелькнуло что-то заговорщицкое, почти мальчишеское. — Закрой глаза. — Что? Петь, я устала и не в настроении играть в угадайку. — Адель. — Он наклонился ниже, заглядывая в самые зрачки. — Сделай одолжение. Отпусти контроль. Хотя бы на минуту. Она шумно выдохнула — это был звук капитуляции, смешанной с раздражением, — но веки сомкнула. Темнота обступила со всех сторон, обостряя слух до болезненной чуткости. Где-то гудел лифт, кто-то разговаривал по-английски, пахло чужими духами и кофе. — Руки вытяни. Ладони вперёд. Секунда — и на них упало что-то тяжёлое, холодное, увесистое. Пальцы рефлекторно сжались, ощупывая предмет, прежде чем она открыла глаза. Она открыла глаза. На ладони лежала аккредитация. Не та временная, бумажная, похожая на театральную программку, которую выдают при заезде. Настоящая. Пластиковая. С чипом, с голограммой, с её фотографией и списком допусков, от которого перехватило дыхание. «All zones» — прочитала она про себя. — Ты… — Она подняла глаза на Петю, и в них плескалось изумление, граничащее с восторгом. — Мне обещали её только вечером! Как? — Ловкость рук. — Он подмигнул. — И никакого мошенничества. Это принципиально. Она сжала пластик в ладони, чувствуя, как тепло тела постепенно согревает холодную поверхность. Мысли заметались: главная арена, мужская тренировка, Малинин. Увидеть его вживую — не на экране, не в записи, не в столовой. На льду. — Петь. — Она посмотрела на него в упор, прямым, тяжёлым взглядом. — Ответь честно. Ты зовёшь меня, потому что хочешь, чтобы я пошла с тобой, или это был просто цирковой трюк? Он слегка смутился — всего на секунду, но она уловила, — и пожал плечами. — А есть разница? — Он усмехнулся, но в усмешке этой не было привычной лёгкости. — Мне будет спокойнее, если ты рядом. Ну и тебе, думаю, не помешает развеяться. Если ты не устала, конечно. Перелёт, все дела. — Ну как же я могу тебе отказать? — произнесла она вслух, и голос её прозвучал легкомысленно, почти кокетливо, хотя внутри всё дрожало от предвкушения. — Можешь, — парировал Петя. — Ты вообще всё можешь, Адель. Ты просто забыла, как этим пользоваться. --- Малинин Дворец встретил его привычным запахом — смесь озона, хлорки и холодного металла, который въедается в лёгкие с первого вдоха. Илья прошёл в раздевалку, переоделся механически, не думая. Коньки зашнуровались сами. Чехлы наделись сами. Ноги понесли к выходу на лёд — сами. В коридоре было пусто. Только где-то вдалеке гудела заливочная машина, да из-за дверей доносились голоса. Он толкнул дверь и вдохнул холодный воздух арены. Отец стоял у бортика. Руки скрещены на груди — жест, который Илья выучил раньше, чем четверной тулуп. В этом жесте не было угрозы. В нём был приговор, вынесенный ещё до того, как ты вышел на лед. Отец даже не посмотрел на часы. Ему не нужно было. — Я смотрю, ты выигрывать не торопишься? Илья пропустил фразу, как сквозняк сквозь щели в старом доме — прохладно, не смертельно. Стянул чехлы с коньков, бросил их на скамейку, жест получился чуть резче, чем он предусматривал, и в этот момент поймал обрывок мысли... В отце-тренере есть один несменный плюс. Тебя не выгонят. Фигурное катание всегда жило по своим законам: переходы — нонсенс, исключение, почти катастрофа. В более сильную группу — переманили, значит, ты монета, имеющая цену. В более слабую — уходишь сам, дохаживаешь, допрыгиваешь остатки, растворяешься без лишних свидетелей. Но уйти от собственных родителей? Илья не знал мировых прецедентов. Не потому что их не существовало — просто в его вселенной этой мысли даже быть не могло. Здесь был только лед. И на нём — отец. Тренер и надсмотрщик в одном лице. Он сделал несколько кругов, вкатываясь в ритм, скользя взглядом по разношерстному населению катка. Канадец с тренером о чём-то спорили у борта, итальянец покачивался в наушниках, отгородившись от мира стеной музыки. А в углу, у самого выхода, наклонившись к борту, стоял... Гуменник. Петр. Илья узнал его — вчерашний ужин, нейтральные фразы, обмен ничего не значащими любезностями. А за бортиком рядом с ним... Та самая девушка. Чей-то тулуп он тогда похвалил — сам не помнил зачем, наверное, просто чтобы не допустить неловкой паузы. Смотреть чужие прокаты — профессиональная деформация. Ты учишься, воруешь, анализируешь, запоминаешь ошибки, чтобы не совершать своих. Холодная война нервов и техники. Но она не была соперницей. Никогда не была. А на просмотр того чемпионата он попал случайно — подруги по сборной попросили составить компанию, и он согласился. Просто чтобы быть с кем-то. Просто чтобы не сидеть одному в номере, не смотреть в потолок, не слушать тишину, которая громче любой музыки. Сейчас она стояла за бортиком. В руках — невидимки. Пальцы — тонкие, быстрые, уверенные — поправляли Петру выбившиеся пряди. Жест до того обыденный, до того небрежный, что Илья на секунду забыл, где находится. Она поправляла чужие волосы так, будто делала это всегда. Будто имела право. Будто касаться другого человека — самая естественная вещь на свете. Кто она ему? Подруга, девушка? Вопрос пришёл и застрял. И потянул за собой другое, более страшное осознание. Ему никто и никогда не поправлял волосы. Ни перед прокатом. Ни после. Тем более на тренировке. Никогда. Мать — та боялась подойти лишний раз, боялась отца, боялась нарушить невидимые границы, которые он выстроил вокруг сына, она просто не приезжала на соревнования. Отец — тот касался только затем, чтобы поправить. Руку, локоть, корпус. Научить. Наставить. Исправить. Никогда — просто так. Никогда — чтобы поддержать. Илья сглотнул. Комок в горле не проходил. Впрочем, он подумает об этом потом. Как и обо всём не о прыжках, о всех неудобных мыслях. --- Четверной лутц. Толчок. Идеальный, выверенный, тот самый, что вбит в мышечную память тысячами повторений под отцовским взглядом. Вход в ось. Полет. Мир схлопнулся до одной точки. Трибуны проносились мимо, как в калейдоскопе разноцветные пятна. А потом пришёл он.

Страх.

Липкий, скользкий, холодный. Заполз под кожу, свернулся там змеёй, сжал внутренности ледяной рукой. А вдруг не получится? А вдруг опять не получится? А вдруг он прав? А вдруг я ничего не стою?

Степ

Кривой, скомканный, на две ноги и руку. Илья чудом устоял, пропоров лед коньком, оставив длинную белую борозду — шрам на теле катка. — Fuck. Он знал, что там, за спиной. Знал, не оборачиваясь. Руки, скрещенные на груди. Губы, сжатые до белых полос. Взгляд, который прожигает затылок быстрее, чем любой лазер. Взгляд, который говорит: «Я же говорил. Ты ничтожество. Ты всегда был ничтожеством». Ещё раз. Разгон, ребро, полет. Сердце сжало в тиски. Не вкрутился.

Двойной.

По новой. Дуга. Толчок. Высота.

Глухой удар тела о лед.

Опасный. Почти головой. Если бы не рука, выставленная в последнюю миллисекунду, всё могло кончиться тут, на этом проклятом льду, тем, что потом бы назвали «несчастный случай в ходе тренировочного процесса». — ILIA! Голос отца прошил пространство катка, как коньки бороздят свежий лед. Несколько спортсменов, не знакомых с Малининым ближе, чем по протоколам, синхронно свернули шеи к бортику. Илья поднялся, чувствуя, как горит ушибленное плечо, как кровь стучит в висках, как внутри всё стягивается в тугой узел. Подъехал к бортику. Отец схватил его за предплечье, притягивая ближе, воздух разрезало шипение, цеженное сквозь зубы: — Скажи пожалуйста, где ты разучился прыгать? Что с тобой? Из-за твоей вчерашней ошибки отрыв минимален, мы рискуем проиграть золото Японии. Последнее слово он произнёс почти беззвучно. То ли чтобы Япония в лице Шуна Сато, разминавшегося в другом конце катка, не услышала. То ли потому что выговорить это вслух значило признать то, от чего внутри всё переворачивалось: золото ускользает, надежды тают, сын, его собственный сын, вылепленный за годы бесконечных тренировок, вдруг разучился прыгать... Илья перевел взгляд на трибуну. Петр уже катался, ушёл в другой конец катка, оставив у бортика...

Она.

Девушка с невидимками стояла там же, где и раньше. Не ушла. Не отвернулась. Смотрела прямо на него — не на Петра, не на тренеров, не на лед. На него. На Илью. И в этих глазах было что-то такое, чему он не мог подобрать названия. Не жалость. Жалость он видел в глазах матери и ненавидел её лютой ненавистью, потому что жалость — это приговор, это крест, это «ты не справишься, бедненький». Не любопытство. Любопытных вокруг хватало — каждый второй зритель на трибуне смотрел на него сейчас с вопросом: «Это тот самый бог квадов? А почему он падает?» Не сочувствие. Не поддержка. Не то, что он умел опознавать и классифицировать. Что-то другое. Теплое. Живое. Янтарный огонёк. Из тех измерений, где люди касаются друг друга просто так, где поправляют чужие волосы и не ждут за это медалей. Илья смотрел на неё. И впервые за долгое время — может, за всю жизнь — ему захотелось подойти. Не к отцу. Не к тренеру. Не к сопернику. Просто подойти и спросить: «Ты кто? Почему ты смотришь на меня так, будто я человек?» Он отвернулся первым. — Я понял, — сказал отцу. Коротко. Сухо. Без интонаций. И скользнул в новый заход. Плечо ныло. Где-то внутри, в самой глубине, что-то саднило — то ли старая рана, то ли новая, то ли та самая дыра, которая теперь требовала, чтобы её заполнили. А на трибуне стояла девушка, которая умела одним взглядом пробивать бреши в броне идеального мальчика. Илья прыгал. Падал. Вставал. Снова прыгал. Не оборачивался. Боялся, что если обернётся, то уже не сможет заставить себя делать ни то, ни другое. Ни прыгать. Ни падать. Ни вставать. Тренировка прошла тяжело. Физически — больно. Ноги в коньках казались деревянными, чужими, будто пришитыми не к тому телу. Пальцы сквозь тонкую ткань перчаток одеревенели, не слушались — шнурки поддались только с третьей попытки, да и то скорее от злости, чем от умения. Отец под страхом смерти запретил четверной аксель. Илья умолял — заменить им стартовый лутц, просто попробовать, просто выдохнуть иначе, просто почувствовать тот прыжок, который никогда не подводил. Но отец был непреклонен. "Не рискуй там, где не надо рисковать". Слова правильные. Только почему внутри от них так паршиво? Он решил подняться в кафе. Выпить кофе, согреть руки, обмануть усталость хотя бы на минуту. А главное — побыть одному. Чтобы никто не смотрел, не оценивал, не ждал. Коридор был пуст. Только гул ламп, только эхо собственных шагов, только пластиковые столы со стульями у окна, на одном из которых...

Она.

Илья остановился. Резко, будто наткнулся на невидимую стену. Девушка сидела, поджав под себя ногу, и смотрела в телефон. Экран подсвечивал лицо — темные глаза, сведенные к переносице брови, губы, чуть приоткрытые в сосредоточенности. Она листала что-то, не замечая ничего вокруг. Илья замер. Надо пройти мимо. Сделать вид, что не видит. Что торопится. Что лед ждет, отец ждет, медали ждут — весь этот бесконечный конвейер, перемалывающий людей в пыль. Надо. Но ноги приросли к полу, а взгляд — к ней. Она подняла голову. Их глаза встретились. Секунда. Две. Три. Она отвела взгляд первой. Вернулась к телефону. Сделала вид, что ничего не случилось. Илья выдохнул — сам не заметил, что задержал дыхание. Надо идти. Надо пройти мимо. Надо забыть. Он сделал шаг. Второй. Третий. Поравнялся с ней, чувствуя спиной ее присутствие, хотя она даже не смотрела в его сторону. — You... — сказал он вдруг. Голос прозвучал хрипло. Чужим. Он сам не понял, зачем открыл рот. Она подняла глаза. Медленно. Внимательно. — Sorry? Илья запнулся. Слова разбегались, как мыши по углам. — Ты с Петром была. На тренировке. Я тебя видел. Пауза. Она смотрела на него, и в этом взгляде было что-то, чему он не находил названия. Внимание. Полное, абсолютное, будто она видела не его — Илью, — а что-то за ним, внутри него, глубоко. — Видел, — повторила она. Без вопроса. Без удивления. Просто констатировала факт. И чуть заметно улыбнулась. Так, что у него внутри что-то дрогнуло. Илья кивнул. Стоял, переминаясь с ноги на ногу, и чувствовал себя полным идиотом. Надо было уходить. Раствориться в коридоре, пока не случилось что-то, чему он не знал названия. Но она смотрела. И он не мог уйти. — Ты Петра ждешь? Вы...— спросил он. — Жду. Мы тренируемся вместе. — Он там, — Илья мотнул головой в сторону катка. — С тренером. — Знаю. Снова пауза. Тягучая, вязкая, но не как болото — как патока. В ней хотелось утонуть и не выплывать. — Я видел твой прокат, — сказал Илья вдруг. — На прошлом чемпионате. Она подняла бровь. — Ты смотришь женское одиночное? — It happens. — Happens? Илья дернул плечом — и поморщился от боли в ушибленном месте. — Подруги попросили. Посидеть с ними. — Подруги? Она смотрела на него с интересом. Тем же — теплым, живым, от которого внутри разливалось что-то, чему он не знал названия. — Бывает, — сказал Илья. И вдруг поймал себя на том, что хочет, чтобы этот разговор не заканчивался. Чтобы она продолжала смотреть. Чтобы этот вечер длился вечность. — Ты сегодня падал, — сказала она. Не спросила — сказала. Илья кивнул. — Painful? Слова застряли в горле, растеряли весь смысл. Он только и смог выдавить: — Normal. — You're lying. Он поднял глаза. Она смотрела в упор, и в этом взгляде было что-то другое — то, от чего захотелось рассказать всё. Про отца. Про шрам. Про четырнадцать лет бега по кругу. Он не рассказал. — Happens, — сказал он вместо этого. — Happens, — повторила она. Кивнула. И отвернулась к окну. Илья стоял. Смотрел на ее профиль, на темные волосы, рассыпавшиеся по плечам, на пальцы, сжимающие телефон, но не смотрящие в него. Она смотрела на улицу, на вечерний Милан, на огни, зажигающиеся один за другим. — It's beautiful here, — сказала она вдруг. Илья перевел взгляд на окно. Город плавился в закате, стекал по крышам оранжевым, розовым, лиловым. Где-то там было море, которого он не видел. — I don't know, — сказал он честно. — I haven't looked. Она повернулась к нему. В глазах — то самое. Теплое. Живое. — Then what do you look at? Илья замер. Вопрос повис в воздухе — простой и невозможный одновременно. На что он смотрит? На лед. На оценки. На отца. На свою жизнь, которая проносится мимо, пока он прыгает и падает. Но прямо сейчас — на неё. — I don't know, — повторил он. Она кивнула. Будто поняла. Будто услышала то, чего он не сказал. Они смотрели друг на друга. Секунда. Две. Три. Где-то в конце коридора открылась дверь. Шаги, голоса — чужая жизнь ворвалась в их тишину. Илья дернулся, будто очнулся. — I have to go, — сказал он. — Then go, — ответила она. Он кивнул. Развернулся. Сделал шаг. Второй. Третий. — Аделия? Он обернулся. Она сидела все так же, поджав ногу, с телефоном в руках, но не смотрела в него. Смотрела на Илью. — Ты завтра будешь на прокатах? — Буду. — Good. Просто слово. Но в нем поместилось всё — и надежда, и страх, и то тепло, от которого внутри разливалось что-то живое. Илья ушел. Она осталась сидеть у окна. Смотрела ему вслед. Не улыбалась. Не отводила взгляд. Просто смотрела — долго, внимательно, будто пыталась запомнить каждую деталь. Телефон в руках давно погас. Она не замечала.