Дно ближе чем небо?

Она не помнила, как дотащилась до номера. Лифт, коридор, дверь — всё слилось в одно размытое пятно, сквозь которое тело двигалось на автопилоте, пока сознание судорожно перебирало кадры последнего часа. Щелчок замка — и она прислонилась спиной к двери, сползла вниз, не в силах сделать ни шагу дальше. Позвоночник скользил по гладкой поверхности, позвонок за позвонком, пока таз не встретился с полом. Удар отдался где-то в затылке глухой, ноющей болью. В номере было темно. Только уличные огни пробивались сквозь неплотно задернутые шторы, рисуя на полу бледные, дрожащие полосы. Чемодан так и валялся под кроватью Напоминание о том, как она вылетела из комнаты два часа назад, злая, уставшая, готовая послать Петю куда подальше. А теперь... Она закрыла глаза и провалилась в темноту, где перед внутренним взором снова и снова прокручивалось одно и то же. Кадры, закольцованные, как дешёвый триллер. Коридор. Гул ламп. Он стоит в трёх метрах и смотрит так, будто увидел призрака. Или спасение. Или отражение собственной боли в чужом зеркале. Она не знала, что там было в его глазах — слишком быстро, слишком мимолётно, слишком много слоёв, чтобы расшифровать за секунду. Но что-то было. Точно было. Тяжелое. Настоящее. Такое, от чего внутри всё переворачивается и встаёт на ребро. — You... Он сказал это по-английски. Почему? Она видела его сегодня на тренировке — видела, как он падал, как отец орал на него, как он вставал и снова шёл в атаку. Видела, как он смотрел на неё — в тот самый момент, когда отец держал его за предплечье и шипел что-то...

Он смотрел на неё. В самый разгар своего личного ада — смотрел на неё.

Аделия открыла глаза и уставилась в потолок. Сердце колотилось где-то в горле, хотя она лежала неподвижно уже полчаса. Каждое биение отдавалось в висках, в кончиках пальцев, в пустом желудке, который скручивало от смеси голода и кофейной тошноты. Что это было? Просто случайность? Просто он устал и искал, на чем остановить взгляд? Просто растерялся? Нет. Нет, она не могла себе врать. Она видела это выражение — она сама так смотрела на лёд, когда он слушался, когда тело становилось продолжением музыки, когда исчезало всё, кроме чистого, стерильного восторга полёта. Так смотрят на то, что хотят. На то, что нужно. На то, без чего задыхаются. Но он смотрел на неё. Зачем? Она перевернулась на живот, уткнулась лицом в подушку и застонала — глухо, в ткань, чтобы никто не услышал, даже стены. Подушка пахла кондиционером, стерильной чистотой, ничем. В этом хотелось раствориться, исчезнуть, перестать чувствовать то, что расползалось под кожей горячей, липкой волной. — Идиотка, — прошептала она в подушку. — Ты идиотка. Он просто вежливый. Просто увидел знакомое лицо. Просто... просто... Просто сказал, что видел её прокат. Просто запомнил. Просто смотрел так, будто она — единственное живое существо в этом бетонном коридоре, где даже лампы гудят механически, бездушно. Просто. Просто. Просто. Слова-заклинания, которые должны были притупить эти чувства. Не работали. Она села резко, отбросила подушку в сторону. В груди теснилось что-то огромное, невыносимое, требующее выхода. Хотелось кричать. Хотелось бежать. Хотелось высказать. Кому? Что именно? Что она тоже смотрела на него? Что она специально пришла на тренировку, не ради лучшего друга, а ради него, хотя могла пойти в кафе, гулять по городу, в тренажёрный зал, куда угодно, лишь бы не видеть его? Что её сердце ёкнуло, когда он упал, и замерло, когда он встал, и снова ёкнуло, когда он поднял глаза и встретился с ней взглядом через разделяющие их метры льда и пластика? Глупости. Она даже не знает его. Один разговор — и тот прерванный, нелепый, полный пауз и недосказанности, как будто они оба забыли текст и теперь лихорадочно импровизируют на чужих языках. Она даже не спросила, как его зовут — хотя она знала, но это не вежливо... Малинин, Малинин... Все вокруг только и говорят, что о Малинине. О том, кто должен выиграть всё, потому что иначе мир рухнет. А вместо этого он падает. И смотрит на неё так, будто она — единственная, кто не требует от него побед. Единственная, кто не держит в руках секундомер. Единственная, кто спрашивает не «почему?», а «больно?». Аделия встала, подошла к окну, отдёрнула штору. Резко, слишком резко — ткань зашипела по карнизу, выпуская в комнату порцию холодного воздуха от стекла. Милан светился огнями — красивый, чужой, равнодушный, как витрина дорогого магазина. Где-то там, внизу, гуляли люди, смеялись, пили вино, жили свои маленькие жизни, не подозревая, что где-то там стоит девушка и пытается переварить пять минут разговора. Она коснулась пальцами стекла, провела линию по холодной поверхности. Её собственное отражение смотрело на неё — тёмные глаза, растрёпанные волосы, губы, которые до сих пор помнили улыбку, когда он сказал: «I don't know». Улыбка вышла кривая, жалкая, но это было единственное, что она смогла выжать из себя в тот момент. Потому что внутри всё кричало: он не знает. Он действительно не знает. И это самое честное, что она слышала за последние годы. Он не знает, на что смотрит. А она знает? Она знает, куда смотрит? На оценки. На соперниц. На табло. На тренера. На лёд, который с каждым днём становится всё более чужим. На этот чужой итальянский город. А теперь и на него... И это страшно. Не просто страшно — чудовищно. Потому что она привыкла контролировать всё. Своё тело. Свои эмоции. Свои мысли. Свою жизнь, которая давно уже превратилась в идеально выстроенную траекторию: тренировка, сон, еда, снова тренировка. Никаких сбоев. Никаких отклонений. А он? Ошибка траектории. Вот до чего доводит любопытство. Это раздражало. Но... Она резко отдёрнула руку от стекла, будто обожглась. На мгновение показалось, что на пальцах остался иней — холод отражения, холод её собственного страха. Отошла к кровати, села на край, сжала пальцами одеяло так, что побелели костяшки. — Прекрати, — сказала себе вслух. Голос прозвучал хрипло, чуждо, будто не она говорила, а кто-то другой, запертый внутри. — Ты приехала кататься. Ты приехала работать. А он... он просто случайный человек в коридоре.

Просто тот, кто посмотрел на неё так, будто увидел душу. Не обёртку. Не достижения. Душу.

Она мотнула головой, отгоняя эту мысль, как назойливую муху. Но мысль не улетала — билась о стенки черепа, гудела, требовала внимания. — Зачем? — спросила она у темноты. — Зачем ты мне сдался? Зачем я тебе сдалась? Мы даже не знаем друг друга. Мы даже не... Она не договорила. Потому что знала ответ. Его не нужно было формулировать — он жил где-то в груди, тяжёлый, как камень. Они оба были сломаны. Просто по-разному. Она — внутри, под идеальной оболочкой, которую годами выстраивала вокруг себя. Он — снаружи, в каждом падении, в каждом взгляде отца, в каждом срыве, который видела вся арена. Их сломанность тянулась друг к другу, как магниты. Как две половинки одного разбитого зеркала. Она закрыла глаза и увидела его лицо. Усталое. Серое. С тенью под глазами, которую не скрыть никаким гримом. И шрам на губе — маленький, почти незаметный, но она заметила. Она вообще много чего замечала, когда смотрела на него. Слишком много. Слишком внимательно. Слишком... по-своему. Он назвал её по имени. Спросил, придёт ли она завтра.

«Буду»

Надо было сказать по другому, не так легкомысленно. Чтобы продлить этот разговор ещё на минуту, чтобы он остался. Но она сказала «буду» и он ушёл. Аделия повалилась на кровать, раскинула руки в стороны и уставилась в потолок. Там, на белой поверхности, плясали тени от уличных огней, складываясь в причудливые узоры. В одном из них ей померещился силуэт — высокий, напряжённый, с опущенными плечами. Она моргнула — силуэт исчез. В груди бушевало — обида на себя, злость на свою трусость, и где-то глубоко, на самом дне, маленький огонёк надежды, что завтра он снова посмотрит на неё. Этот огонёк дергался, как второй пульс, как напоминание о том, что она ещё жива, что она ещё чувствует, что механизм, который она считала давно сломанным, вдруг заработал. Телефон на тумбочке пиликнул, разрезая тишину острым звуком. Аделия вздрогнула, будто её застали за чем-то постыдным. Протянула руку, поднесла экран к лицу. Свет резанул по глазам, заставил сощуриться. Петя: «Ну как ты? Дошла?» Она набрала: «Да. Спокойной ночи». Ещё одно уведомление. Петя: «У меня завтра днём тренировка, а вечером планирую смотреть произвольные программы на трибунах. Пойдёшь?» Задумалась. Напечатала ответ: «Да, но хочу сесть в другом секторе.» А потом стерла вторую часть, оставив лишь короткое «да» Телефон загорелся: Петя: «Тогда спокойной ночи и до завтра:)» Она не ответила, просто поставила реакцию и отложила телефон экраном вниз. Петя всегда рядом. Петя — друг, брат, почти семья. Петя притащил её на эту тренировку, Петя достал аккредитацию, Петя всё устроил. Петя — надёжный, тёплый, свой. Петя не знает, что она сейчас думает не о тренировке. Не о завтрашнем дне. Не о прыжках. Не о нём. Она думает о парне, который падал сегодня пять раз, но вставал на шестой. О парне, у которого отец — монстр, закованный в человеческую плоть. О парне, который смотрит на неё так, будто она — единственное, что держит его на этом льду, в этой жизни, в этом аду. Аделия перевернулась на бок, поджала колени к груди. Поза эмбриона. Защита. Возвращение в то состояние, когда мир был прост и понятен. За окном шумел Милан. Внутри шумело что-то другое — более древнее, более тёмное, более живое. — Зачем ты мне сдался? — прошептала она в темноту. — Зачем? Ответа не было. Только тишина и стук собственного сердца, который почему-то звучал громче, чем обычно. Громче, чем гул машин за окном. Громче, чем дыхание города. Громче, чем всё, что она слышала сегодня. Она заснула под утро, так и не найдя ответа. Но во сне ей снова снился коридор, гул ламп и его глаза — тёмные, усталые, но живые. Смотревшие на неё так, будто она — свет. За окном начинался новый день. Милан готовился к соревнованиям. А где-то в другой части корпуса, в таком же номере, на такой же кровати, лежал парень с разбитой губой и думал о ней. Она не знала этого наверняка. Но... ———————— Дворец гудел. Трибуны были забиты до отказа — флаги, плакаты, разговоры на всех языках мира. Аделия сидела в секторе, который выбрала сама — подальше от Пети, ближе к выходу на лёд. Она сказала ему, что хочет видеть общую картину, но на самом деле просто искала место, откуда лучше видно его и не видно ее эмоции. Петя устроился с другими спортсменами сектором выше. Он помахал ей, она кивнула в ответ и отвернулась. Ей нужно было пространство. Воздух. Иллюзия, что она здесь одна. Она болела за Японию. И за Малинина. В руках — маленький флажок, взятый у входа, просто чтобы занять пальцы. Сердце колотилось где-то в горле, хотя сегодня она здесь только как зритель. Только как та, кто будет смотреть. Объявили последний вид. Отрыв в 1 балл. Мужчины выходили на лёд один за другим. Грузин, напряженный, почти испуганный. Итальянец под свист трибун. Канадец со спокойным лицом. И он. Илья Малинин. Разминка. Круги, дуги, пробные прыжки. Лутц — чисто. Сальхов — чисто. Толпа выдохнула. Аделия затаила дыхание. Потом начались прокаты. Номер объявили на двух языках. Илья Малинин, USA. Тёмно-синий костюм вспыхнул под софитами. Музыка ударила — мощная, трагическая, с нарастающим ритмом, от которого мурашки побежали по коже. Флип. Тройной аксель. Лутц. Оба вращения. Она казалось не дышала... Второй лутц. Она увидела это за секунду. Что-то в толчке пошло не так. Слишком резко, слишком отчаянно. Он вылетел на ребро, пытался докрутить, но тело не слушалось. Падение. Глухое, тяжёлое. Повтор. Аделия вцепилась в поручень перед собой. В горле встал ком. Он встал. Снова поехал. Каскад, который должен был идти следом не случился, он сорвал ритм. Трибуны загудели. Аделия смотрела на его лицо — белое, застывшее, все внутри кричало «Доделывай!» И он казалось услышал. Каскад и секвенция чисто. Дорожка. Вращение. Финальная поза. Музыка стихла. Илья замер, и секунду в зале висела мёртвая тишина. А потом — шквал. Не такой, как бывает за чистый прокат. Другой. За то, что он встал. За то, что дополз. За то, что не сдался после этого чёртового падения. Аделия вскочила вместе со всеми. Кричала, хлопала, не слыша себя. Оценки — зал замер. 200.03 за произвольную. С падением, с сорванным каскадом — но с четырьмя чистыми квадами, с вращениями, которые содрали кожу со льда. Золото. США выиграли. Аделия смотрела, как он стоял на пьедестале, слушала гимн, видела его лицо. И радовалась его победе. После церемонии толпа хлынула в коридоры. Аделия шла медленно, пропуская всех вперёд, не понимая, куда идёт и зачем. Петя где-то потерялся в этом потоке, крикнул, что встретится позже, и исчез. Она завернула за угол и врезалась в него буквально. Илья стоял в трёх шагах, прислонившись плечом к стене, с золотой медалью на шее, в куртке сборной. Он явно кого-то ждал — или просто не мог заставить себя идти дальше. Их глаза встретились. Вокруг гудели люди, кто-то кричал на итальянском, где-то хлопали двери. А здесь, в этом маленьком пространстве между стеной и её сердцем, было тихо. Илья улыбнулся. Не вежливой улыбкой для камер. А настоящей, тёплой, усталой улыбкой, от которой у неё внутри всё перевернулось. Он ничего не сказал. Просто смотрел на неё и улыбался, будто она была единственным правильным, что случилось с ним за этот день. Аделия открыла рот, чтобы сказать что-то — поздравить, спросить, как он, сказать что-то... Но сзади уже кто-то окликнул его: — Ilya! The interview! Come on, hurry up! Он моргнул, будто возвращаясь в реальность. Улыбка исчезла. Развернулся и пошёл в сторону микст-зоны, туда, где ждали микрофоны, камеры, вопросы о падениях и победах. Аделия осталась стоять в коридоре. Люди текли мимо, толкали плечами, что-то говорили. Она не слышала ничего. Совсем ничего.