Дно ближе чем небо?

03:03 Илья сидел на кровати в своей комнате в олимпийской деревне и сжимал подушку. Он даже не заметил, как схватил её — просто руки сами потянулись, когда мысли стали совсем невыносимыми. В комнате работал кондиционер на полную мощность. Илья любил, когда холодно. Воздух должен быть таким, чтобы хотелось залезть под толстое одеяло и спрятаться с головой. Спать. Он лёг, не раздеваясь. Потолок, пляшущие тени. Он разглядывал их, водил глазами, пытаясь отвлечься. Не получалось. Мысли крутились в голове, как заезженная пластинка. Липкие, бесконечные, как жвачка, которую жуёшь уже час, а она не теряет вкуса, только становится противной и резиновой. Зачем она там сидела? В два часа ночи? Тоже не спала? Тоже думала? О чём? Обо мне? О себе? О том, как странно устроен мир? Почему она не отстранилась, когда я её обнял? Могла ведь. Должна была. Я для неё — никто. Просто парень из другой сборной, с которым пару раз поздоровались. Почему она позволила? Её глаза. Эти глаза. Я никогда таких не видел. Глубокие. Смотрящие насквозь . В них можно утонуть. В них хочется утонуть. Она сняла медаль. Просто взяла и сняла. Как будто знала, что я задыхаюсь под ее тяжестью. Откуда? Мы не говорили об этом. Я вообще никому не говорил. Как она поняла? А если она пожалела меня? Если это была просто жалость? Нет. Не может быть. В жалости есть снисхождение, есть взгляд сверху вниз, как на маленького. Она смотрела на меня как на равного. Как на такого же. Сломанного. Одинокого. Что теперь делать? Завтра мы встретимся. Обязательно встретимся — деревня маленькая, мы здесь как рыбки в аквариуме: коридоры одни, столовые общие. Что я скажу? Как посмотрю на неё? Обнять при встрече? Улыбнуться? Сделать вид, что ничего не было? А если она сделает вид, что ничего не было? Эта мысль ударила под дых. Резко, как будто кулаком. Илья резко сел на кровати, одеяло упало на пол. Он даже не заметил, что ему стало жарко, хотя кондиционер всё так же гнал холодный воздух. Что, если для неё это был просто жест поддержки? Что, если она пожалела меня, как бездомного котёнка, пригрела на одну ночь, а утром забыла? Что, если я для неё — просто эпизод, просто «ой, дай-ка я его пожалею»? Сердце заколотилось где-то в горле. Он ненавидел это чувство. Неопределённость. Зависимость от чужого мнения. Он привык контролировать всё — своё тело, свои прыжки, свои эмоции (вернее, их отсутствие). А сейчас контроль ускользал, таял, как лед под ладонями при падении. Падение, вот что сейчас происходит. — вот что сейчас происходит. Внутреннее падение. Он падал в какую-то пропасть, и дна не было видно. Аде-лия. Имя перекатывалось на языке, как леденец — сладкое, чуть терпкое, непривычное. Аделия... Что в ней такого? Почему именно она? Красивых девушек он видел много. Умных — тоже. Талантливых — вокруг полно. Но ни одна не вызывала в нём этого... этого желания снять маску. Показать себя настоящего. Живого. Она сказала, что похожа на меня. Да. В ней была та же усталость от мира, то же одиночество. Две половины разбитого зеркала. Что я чувствую к ней? Он перебирал эмоции, как чётки. Благодарность — да, бесконечная, за то, что выслушала, не осудила, не отвернулась. Нежность — странную, щемящую, от которой сжималось сердце. Страх — что это было единственный раз, что больше никогда не повторится, что завтра она пройдёт мимо с каменным лицом, и он останется один на один со своей пустотой. И влечение. Он не мог врать сам себе. Что-то, что он не сознательно усыпил, потому что спорт не оставляет места для лишнего, просыпалось рядом с этой девушкой. Лишние чувства отвлекают. Лишние привязанности делают уязвимым. Лишние люди могут предать. Но она уже была внутри. И теперь он не знал, что с этим делать.

***

7:23 утра. Он не спал ни минуты. Смотрел на часы каждые полчаса. В три ночи, в четыре, в пять, в шесть. Когда начало светать, он просто лежал и смотрел, как серый свет заполняет комнату. Под глазами залегли тени — глубокие, синие, как после тяжёлой болезни. Голова гудела, как старый компьютер, который пытается запустить слишком много программ сразу. Во рту было сухо и горько, будто он всю ночь жевал уголь. Илья встал. Тело слушалось плохо — мышцы затекли, шея болела от неудобной позы. Он пошёл в душ. Стоял под горячей водой минут двадцать, пытаясь смыть с себя эту ночь, эти мысли, этот страх. Не смылось. В столовую он шёл как на казнь. Каждый шаг отдавался в висках, каждый поворот коридора заставлял сердце замирать — вдруг она сейчас выйдет из-за угла? Что он скажет? «Привет»? «Как спалось»? «Спасибо, что не дала мне сойти с ума?» Она не вышла. В столовой было полно народу — спортсмены завтракали, тренеры пили кофе и обсуждали прокаты, волонтёры суетились с подносами. Илья взял поднос, наложил еды, которую не хотел есть, и сел за свободный столик в углу. Отдельно от остальных членов сборной. Он сканировал зал автоматически — привычка, выработанная годами на соревнованиях, когда нужно знать, кто где сидит, кто с кем говорит, кто в каком настроении. Её не было. Или была? Он обернулся так резко, что чуть не опрокинул стакан с соком. За соседним столом сидели совсем чужие люди. Может, она уже позавтракала и ушла. Может, ещё спит. Может, вообще не ходит в столовую по утрам. Он ничего о ней не знал. Совсем ничего. Только имя и то, как она пахнет. Он вышел в коридор. И увидел её. Она шла навстречу. В компании двух других девушек — кажется, русских выступающих за другие страны. Сердце остановилось. Потом понеслось вскачь, сбивая ритм, путая дыхание, заставляя кровь шуметь в ушах. Что делать? Смотреть на неё? Отвернуться? Сделать вид, что не заметил? Она прошла ко входу в столовую совсем рядом. Подняла голову. Их взгляды встретились. В её глазах — он успел заметить — мелькнуло что-то. Узнавание. Тепло. Искра. Та самая, что зажглась ночью и, кажется, не погасла. А потом она отвернулась. Ровно. Спокойно. Без эмоций. Будто перед ней был не человек, с которым она провела полночи в обнимку, с которым говорила о самом сокровенном, который держал её и чувствовал, как она дышит, — а пустое место. Просто ещё один спортсмен в коридоре олимпийской деревни. Прошла мимо. Даже не кивнула. Илья замер. Воздух кончился. Лёгкие сжались в две точки. В голове загудело — то ли от недосыпа, то ли от этого удара, который был сильнее любого падения на лёд. Она сделала вид, что ничего не было. Я для неё — никто. Это была просто жалость. Он не помнил, как дошёл до лифта. Как нажал кнопку. Как зашёл в кабину, полную людей, и смотрел в одну точку, не видя никого. Внутри что-то оборвалось. То самое, что начало склеиваться ночью под её руками. То, что он позволил себе почувствовать впервые за много лет. Хрупкое. Тонкое. Живое. Оборвалось и повисло на ниточке.

***

День тянулся бесконечно. Он успел провести тренировку короткой программы. Каток был холодным. Таким он и должен быть, но сегодня холод пробирал до костей. Илья вышел на лёд, сделал пару кругов разминки. Ноги слушались плохо, ватные, тяжёлые. Отец стоял у бортика. Молчал. Это молчание было хуже любых криков. Когда отец молчит, значит, всё совсем плохо. — Start , — сказал отец коротко. — A short program. Илья кивнул, разогнался. Первый квад — флип. Он вошёл в прыжок, но уже в воздухе понял: что-то не так. Недокрут, неправильная группировка, потеря оси. Он упал. Больно, на бок, проехался по льду. Встал, отряхнулся. Отец молчал. Второй прыжок — аксель. Снова падение. На этот раз он даже не понял, почему. Просто нога не выдержала, подвернулась, и он рухнул на лёд, как мешок. Он ударил кулаком по льду. Вскочил. Поехал дальше. Дорожка шагов. Он сбился на третьей позиции, забыл последовательность, остановился, тупо глядя перед собой. Тренер по хореографии, которая сидела у бортика с планшетом, что-то записала и покачала головой. Музыка остановилась, продолжать прокат смысла не было. — Ilia — позвал отец — Where are you? — Here. — Where's your head? Он промолчал. Разогнался для следующего прыжка. Акапельно, без музыки. Упал. Ударился коленом, рукой, проехался лицом по льду. На секунду мир потемнел. Он лежал, чувствуя холод щекой, и думал: а может, не вставать? Может, так и лежать? Вставать — зачем? — Get up! Get up! Он встал. Лёд был в крошке, налип на костюм. Он поехал к бортику, схватился за него, повис, тяжело дыша. — What's happening? — спросил отец. — Did you sleep at all? — Not very, — выдавил Илья. — Not very?— отец прищурился. — You have a performance tomorrow. And you're not even standing on ice. What happened? Ничего, хотел сказать Илья. Ничего не случилось. Просто я встретил девушку. Просто она смотрела на меня так, как никто никогда не смотрел. Просто я думал, что это что-то значит. А сегодня она прошла мимо, как будто я пустое место. Но он понимал эмоции для отца дело сотое, слабость и только. Вслух он сказал: — Tired. Отец посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом кивнул на выход: — That's enough for today. After all, there are two rental teams. Go get some rest. To be ready tomorrow. Удивление казалось пробило маску усталости и разбитости. «Что случилось?» и «Отдыхай.» от отца звучало как анекдот. Забавно и неправдоподобно. Но Илья ничего не сказал, молча сошёл со льда. В раздевалке он долго сидел на скамейке, не снимая коньков. Смотрел на свои руки. Они дрожали. То ли от холода, то ли от всего остального.

***

Он вернулся в деревню, когда уже темнело. В столовую не пошёл — есть не хотелось. Просто завалился на кровать в комнате, даже не включив света. Лежал в темноте и смотрел в потолок. Мысли возвращались к ней. Она прошла мимо. Может, она пожалела об этом? Может, утром проснулась и подумала: зачем я это сделала? Зачем позволила чужому парню себя обнимать? И теперь стыдно. Или противно. Или всё вместе. Он сжал зубы. Всё дело в ней. В том, что она — загадка. И он никогда её не разгадает. Может, у неё тоже каша в голове? Может, она не знает, как себя вести, и поэтому спряталась за эту стену? Или ей правда всё равно. Эта мысль была самой страшной. Что для него всё — начало чего-то, а для неё — просто эпизод. Просто одна ночь в олимпийской деревне, когда не спалось и захотелось поговорить с таким же неспящим. А утром — забыла. Новый день, новые встречи, новые лица. Он сжал подушку так, что побелели костяшки. Он убеждал себя, что всё в порядке. Но внутри разрасталась пустота. Не та, знакомая, с которой он жил годами, а другая — острая, рваная, кровоточащая. Пустота от потери того, что даже не успело стать твоим. Нет. Не может быть. Не верю. Но факты — вещь упрямая. Она прошла мимо. Не обернулась. Не улыбнулась. Ноль эмоций. Он заставил себя думать о завтрашней тренировке. О квадах, о дорожках, о вращениях. О том, что завтра прокат короткой программы, и нельзя ударить в грязь лицом перед страной. Америка ждёт от него вторую золотую медаль. Глаза слипались. Тело требовало отдыха — он не спал больше суток. Он ещё успел подумать: Завтра всё будет по-другому. Завтра я возьму себя в руки. Завтра я её не увижу, потому что пойду в столовую в другое время. Завтра я перестану думать о ней.

Врёшь! Не перестанешь!

Но он уже не слышал внутреннего голоса, проваливался в сон, тяжёлый, бездонный, как чёрная вода. Сначала была просто темнота. А потом темнота стала сгущаться, превращаться в фигуры, в тени. И ему приснился кошмар.