Дно ближе чем небо?

Это было не засыпание — это было падение. Не постепенное погружение в сон, а резкий срыв с обрыва, который всегда был у него под ногами, просто он предпочитал не смотреть вниз. Илья перестал контролировать дыхание — и гравитация схватила его за горло, швырнула в темноту. Провал оказался абсолютным — без сновидений, без мыслей, без времени. Только чернота, такая плотная, что в ней можно было утонуть. Только пустота, такая глубокая, что она начинала казаться объемной. Только холод, ставший настолько привычным, что сделался частью идентичности, неотъемлемым свойством существования, чем-то вроде цвета глаз или группы крови. А потом, что-то надломилось. Именно надломилось, с хрустом, отозвавшимся где-то в позвоночнике, в самой глубине, куда не добираются даже самые страшные воспоминания. Илья открыл глаза. И понял, что уже не в номере. Холод стал иным. Утратил механическую природу, перестал быть продуктом кондиционера. Этот холод был живым, одушевленным — он дышал, он думал, он проникал под кожу не как температура, а как мысль, как идея, как неизбежность. Он заползал под одежду, под кожу, под ребра, выстуживал изнутри, превращая кровь не в жидкий азот, а в тишину — тягучую, медленную, почти святую. Он стоял на льду. Но это был не каток. Это было нечто, лишь отдаленно напоминающее каток — как сон напоминает реальность, как вечность напоминает мгновение. Лед уходил в бесконечность во все стороны — без берегов, без границ, без горизонта. Только ровная, черная, зеркальная поверхность. Тьма клубилась вокруг — густая, как смола, тяжелая, как усталость. В этой тьме не существовало звуков — только тишина, ставшая настолько осязаемой, что до нее можно было дотронуться. Илья посмотрел вниз. Под ногами, в черном зеркале льда, он увидел не себя. Там была пустота. Звезды. Миллиарды холодных, мертвых точек света, уходящих в бесконечную глубину. Он стоял над космосом, и космос смотрел на него в ответ тысячами равнодушных глаз. Они горели там, миллионы световых лет под его ногами, и от этого зрелища кружилась голова — не как от высоты, а как от осознания собственной ничтожности, как от понимания, что ты всего лишь точка в бесконечности.

      

— Ты пришёл.

Голос ударил со всех сторон сразу — без направления, без источника, без предупреждения. Он был тихим и оглушительным одновременно, как шепот, который слышит только тот, кому он предназначен, как вибрация, передающаяся не через воздух, а через память, через кровь, через тот самый холод, что уже успел стать частью существа. Илья обернулся. Она стояла в пяти метрах. Красное платье горело в черно-белом мире единственным цветом — алым, как утренняя заря после бессонной ночи, как кровь на снегу, как сердце, которое бьется слишком громко в абсолютной тишине. Ткань струилась и перетекала сама в себя, хотя вокруг не было ни ветра, ни движения. Казалось, платье живет собственной жизнью — дышит в такт ее дыханию, тянется к нему, хочет коснуться, обвить, забрать с собой. Оно было длинным, до самого льда, и каждый миллиметр этой ткани пульсировал алым светом, отбрасывая багровые блики на черную поверхность. Аделия смотрела на него. Глаза были те же — глубокие, темные, бездонные. Но сейчас в них не существовало ничего от той ночи. Ни тепла, ни нежности, ни понимания. Только холод. Только пустота. Только звезды, отражающиеся в зрачках, — такие же далекие, такие же равнодушные. Волосы струились по плечам, но при каждом движении казалось, что они движутся с задержкой — на долю секунды позже, чем следовало. Будто она не совсем здесь. Будто она одновременно и здесь, и где-то еще. — Ты снишься мне, — сказал он. Это был не вопрос. Это была попытка зацепиться за реальность, найти точку опоры в этом кошмаре, убедить себя, что все происходящее — лишь игра воображения. — А может, это ты снишься мне, — ответила она. — Может, вся твоя жизнь — просто мой сон. Все, что ты помнишь. Все, что ты любил. Все, что ты потерял. И когда я проснусь, ты исчезнешь. Растворишься. Перестанешь существовать. И никто даже не вспомнит, что ты был. Потому что некому будет вспоминать. Она сделала круг вокруг него. Медленно. Плавно Он сглотнул. Осознание дошло до мозга быстрее ветра, она не шла, а летела. Между ее ногами и поверхностью была неоспоримая полоска воздуха. Красное платье чертило алую окружность в черном пространстве, замыкало кольцо, из которого не было выхода. Илья стоял в центре, чувствуя себя пойманным в ловушку, чувствуя, как воздух становится все более разреженным, как границы мира сжимаются вокруг него. — Зачем ты здесь? — спросил он. В голосе проступило отчаяние, которое он не мог контролировать. Она остановилась напротив. — Ты прошла мимо утром, — сказал он. Слова вырывались помимо воли, как будто кто-то другой говорил его ртом. — Ты сделала вид, что ничего не было. Я искал тебя. В столовой, в коридоре, в толпе. А ты прошла мимо. Даже не посмотрела. — А ты? — Ее голос дрогнул. Впервые за этот разговор в нем появилось что-то живое. — Что сделал ты? Ты тоже прошел мимо. Тоже сделал вид. Ты даже не окликнул меня. Не поздоровался. Не подошел. Ты просто смотрел. Как всегда. — Я думал, ты не хочешь. — Ты думал за меня. — Глаза ее вспыхнули — в прямом смысле. На мгновение в зрачках зажглись и погасли две красные искры. — Ты всегда думаешь за других. Решаешь за других. Боишься спросить, боишься ошибиться, боишься, что тебя отвергнут. Поэтому ты молчишь. Смотришь со стороны. Прячешься и наблюдаешь, как жизнь проходит мимо. Она говорила жестко, зло, почти с ненавистью. Каждое слово врезалось в него, оставляло следы, которые не сотрутся никогда. — Я не прячусь. — Прячешься. — Она сделала еще шаг. Теперь между ними был метр. Расстояние, которое можно преодолеть одним движением. — Ты всегда прячешься. Даже когда обнимал меня той ночью — ты был не со мной. Ты был со своим страхом. Со своей болью. С тем грузом, который таскаешь внутри. Ты обнимал не меня — ты обнимал свое одиночество, думая, что я — это оно. — А ты? — выдохнул он. — Ты была со мной? По-настоящему? Она замерла. На мгновение в ее глазах мелькнуло что-то настоящее. То самое, ночное. Теплое. Живое. Ранимое. — Я была, — тихо сказала она. Голос сел, потерял звонкость, стал человеческим. — Я с тобой была. Всю ночь. Каждую секунду. А когда увидела тебя в коридоре — испугалась. Испугалась, что ты посмотришь на меня и увидишь, какая я на самом деле. Что я не та, за кого себя выдаю. Что я такая же сломанная, как ты, и нам двоим не выжить. — Ты не сломанная, — сказал Илья. — Сломанная. — Она покачала головой. — Мы оба сломанные. Поэтому я и прошла мимо. Потому что боялась, что если подойду — не смогу уйти. А если не смогу уйти — ты увидишь всю меня. Всю эту сломанность. И отвернешься. — Я бы не отвернулся. — Откуда ты знаешь? — Знаю. — Он шагнул к ней. Лед под ногами затрещал, но он не остановился. — Потому что той ночью, когда ты слушала меня, когда ты позволила себя обнять, когда ты смотрела на меня этими глазами — я впервые за много лет почувствовал, что живой. Не спортсмен. Не чемпион. Не проект. А человек. Живой человек, которому не больно просто быть. Она смотрела на него, и слезы текли по щекам, падали на лед, замерзая крошечными звездами, которые звенели, ударяясь о черную поверхность. Она протянула руку. Ладонь была раскрыта, приглашающая. Он взял ее. Ладонь была теплой. Настоящей. Живой. Он чувствовал, как бьется ее пульс — часто, испуганно, отчаянно. Она улыбнулась. Сквозь слезы. Светло. Так, как улыбалась лучшему другу, близкому человеку. — Тогда давай поиграем, — сказала она вдруг. Глаза вспыхнули озорством, тем самым, детским, которое он впервые увидел в них. — Во что? — В догонялки. — Она высвободила руку и отступила на шаг. — Ты любишь скорость. Ты любишь побеждать. Догони меня. — Аделия... — Догони, — повторила она. — Если догонишь, я твоя. Вся. Без страха. Без масок. Без недосказанности. По-настоящему. И она побежала. Все также не касаясь льда, будто была частью воздуха, его продолжением. Красное платье развевалось за ней, как знамя, как пламя, как кровавый след. Волосы летели за спиной черным шлейфом. Илья рванул следом. Он бежал изо всех сил. Ноги горели, дыхание сбивалось, мышцы кричали от перенапряжения. Но он не мог ее догнать. Она ускользала, дразнила, делала круги вокруг него, смеялась — звонко, заливисто, и этот смех разносился под пустыми сводами, множился, дрожал в воздухе, заполнял пространство, становился единственным звуком во вселенной. — Быстрее! — кричала она. — Ты же спортсмен! Ты же чемпион! Догони! Он бежал. Сердце колотилось где-то в горле. Легкие горели огнем. Ноги подкашивались. Но он не мог ее догнать. Она была быстрее. Легче. Невесомее. Она была ветром, она была мечтой, она была тем, что нельзя поймать, потому что это живет только в полете. — Я не могу! — выкрикнул он в отчаянии. Голос сорвался, разлетелся эхом, вернулся насмешкой. — Можешь! — Ее голос звенел отовсюду. — Ты просто не веришь! Ты просто боишься, что догонишь — и тогда придется быть настоящим! А настоящим быть страшно! Настоящим быть больно! Настоящим быть невозможно, когда всю жизнь притворялся! Она была права. Она всегда была права. Она видела его насквозь. — Я не боюсь! — закричал он и рванул вперед с новой силой, с отчаянием обреченного, с надеждой утопающего. Он бежал, и расстояние сокращалось. Пять метров. Три. Один. Он почти догнал. Протянул руку, чтобы коснуться ее плеча, чтобы схватить, чтобы остановить этот бесконечный бег — и вдруг лед под ногами исчез. Падение было долгим, бесконечным, растянувшимся в вечность. Он летел вниз, в черноту, и видел, как она оборачивается. Ее лицо удалялось, становилось маленьким пятнышком в темноте, а он все падал и падал, и звезды под ним приближались, вырастали, становились огромными холодными шарами, готовыми принять его в свою ледяную компанию. Удар. Боли не было. Только осознание — он лежит на спине, распластанный, беспомощный, сломанный. Лед под ним твердый и холодный, но какой-то другой — не тот, по которому он бежал, а настоящий, студийный, знакомый до последней царапины. Илья попытался пошевелиться — и не смог. Тело не слушалось. Мышцы отказали. Он был парализован, прикован к поверхности, приморожен. А она уже была рядом. Аделия опустилась на колени рядом. Медленно, плавно. Красное платье накрыло его, как саван, как крыло, как облако. Ткань коснулась лица — прохладная, шелковистая, живая. Она склонилась низко-низко, и он снова увидел ее глаза — близко, бесконечно близко. В них больше не было азарта. Не было игры. В них была та самая ночь. Тепло. Нежность. И страх. Она смотрела на него, и в этом взгляде было все. Все, что они не сказали друг другу. Все, что боялись почувствовать. Все, что могло бы быть, если бы не этот лед, не эта тьма, не этот страх. Он смотрел на нее, боясь дышать. Она наклонилась еще ниже. Ее губы приближались к его. Сейчас. Сейчас она его поцелует. Илья закрыл глаза. Он почувствовал ее дыхание на своих губах — теплое, чуть сладковатое, живое, настоящее. Чувствовал, как ее ресницы касаются его щек — легкие, как крылья бабочки. Чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, готовое выпрыгнуть, вырваться, улететь. Он ждал поцелуя. Ждал с такой силой, с такой надеждой, с таким отчаянием, с каким не ждал ничего в жизни. И в то же мгновение — холод в груди. Он распахнул глаза. Она смотрела на него сверху вниз. В одной руке, опущенной к его груди, была рукоять ножа. Тонкого, изящного, с белой рукояткой, с лезвием, ушедшим глубоко внутрь — туда, где только что бешено колотилось сердце. И не было боли. Только холод. Только пустота, разливающаяся по венам. Только ее глаза — пустые, в них ничего от той секундной нежности. — Зачем? — прошептал он одними губами. Она улыбнулась. Тускло. Ничего не сказала. Слеза упала ему на щеку. Горячая. Живая. Настоящая. Обожгла ледяную кожу, оставила след, который не сотрется никогда. Она скатилась по щеке, по шее, смешалась с холодом, исчезла. И ее глаза начали таять. Первыми исчезли слезы — просто испарились, превратились в пар, в ничто. Потом глаза помутнели, стали стеклянными, кукольными, неживыми. Потом лицо поплыло, как акварель под дождем — черты расползались, теряли очертания, стекали вниз, смешивались с красным платьем, с черным льдом, с бесконечной тьмой вокруг. Красное платье вспыхнуло алым, ярким, ослепительным. Пламя взметнулось вверх, на миг осветив всё вокруг — и Илья увидел, что катка нет. Никакого катка никогда не было. Только бесконечная пустая равнина. И он с ножом в сердце. А потом пламя погасло. Исчезло всё. Кроме смеха. Он разносился отовсюду. Тысячи голосов — ее голос, умноженный до бесконечности, заполнял пространство, вибрировал в каждой клетке тела, звенел в ушах, проникал в мозг, выстукивал там свой безумный ритм. Ах-ах-ха-ха Ха-ха-ха-ха Смех становился громче. Невыносимее. Он заполнил всё — не осталось ничего, кроме этого звука, этого холода, этой пустоты. Ах-ах-ха-ха-ха Ах-ха-ах-ха-ах ХА-ХА-ХА-ХА-ХА

***

Илья сел на кровати так резко, что едва не сломал шейные позвонки. Сердце колотилось где-то в горле, пытаясь вырваться наружу и убежать подальше от этого кошмара. Футболка на спине промокла насквозь — холодный пот стекал по позвоночнику, смешиваясь с холодным воздухом от кондиционера, пропитывал простыню. Илья машинально схватился за грудь. Пальцы нащупали только кожу. Целую. Нетронутую. Никакого ножа. Никакой крови. Никакой раны. Он сидел на кровати, вцепившись в собственную грудь так, будто это было единственное, что удерживало его от падения обратно в тот холод. Пальцы дрожали. Воздух с шумом врывался в лёгкие, но насыщения не давал — кислород будто растворялся по пути, не достигая цели, не принося облегчения. Смех затих. То есть он ещё звучал — в ушах, в голове, в позвонках — но в номере было тихо. Абсолютно, давяще тихо. Часы на тумбочке показывали 5:30 утра. Кондиционер гудел ровно, монотонно, механически. Шторы были задёрнуты неплотно, и из-за них пробивалась полоска жёлтого света от уличного фонаря — единственное, что напоминало о том, что за окном существует какой-то другой мир. Нормальный. Обычный. Мир, в котором люди не падают в космос и не получают нож в сердце от тех, кого... Илья зажмурился. От тех, кого ты почти полюбил Мысль пришла неожиданно и ударила под дых. Он не разрешал себе так думать. Ни тогда, в ту ночь, ни вчера, когда увидел её в коридоре и прошёл мимо. Он не разрешал себе даже приближаться к этому слову. Потому что если произнести его — даже мысленно — придётся признать, что всё это было по-настоящему. Он закрыл глаза. И сразу же увидел её лицо. Тот момент, перед ударом. Когда она наклонялась, чтобы поцеловать. Когда ресницы касались его щёк. Когда дыхание смешивалось с его дыханием, и казалось, что сейчас произойдёт что-то главное, что-то, что изменит всё. А потом — холод в груди. Илья резко открыл глаза. В номере ничего не изменилось. Та же полоска света. Тот же гул. Та же тишина. Но что-то было не так. Он не сразу понял, что именно. Просто обострившимся после кошмара чутьём уловил: в этой тишине появился новый оттенок. Лёгкое, почти неуловимое изменение давления. Как будто кто-то вошёл в комнату и замер у двери, не делая ни звука, но занимая собой пространство. Илья заставил себя не дышать. Прислушался. Ничего. Только гул кондиционера. Сделал шаг. Второй. Подошёл к двери, замер, положил ладонь на ручку. Металл был прохладным — обычным, нормальным, не ледяным. Он прижался лбом к двери, пытаясь успокоить дыхание, пытаясь убедить себя, что за этой дверью ничего нет. Обычный коридор гостиницы. Ковровая дорожка. Ряда дверей. Лампы дневного света, которые горят всю ночь, потому что так положено по правилам. Ничего страшного. Ничего опасного. Он открыл дверь. Свет в коридоре действительно горел. Холодный, белый, безжалостный. Он заливал всё пространство ровным больничным сиянием, в котором не могло существовать никаких теней — только резкие, чёткие, геометрически правильные очертания. Илья шагнул за порог. Ковровая дорожка была тёмно-бордовой. Стены — нежно-голубые , с одинаковыми светильниками через каждые пять метров. Двери — одинаковые, коричневые, с номерами из жёлтого металла. Всё как обычно. Всё нормально. Он сделал несколько шагов в сторону лифта. Не потому что собирался куда-то ехать — просто нужно было двигаться, нужно было убедить себя, что он в реальности, что он контролирует ситуацию. И в этот момент он увидел. В самом конце коридора, там, где свет был чуть тусклее, где одна из ламп, видимо, перегорела и создавала островок полумрака, стояла тень. Она не двигалась. Просто стояла — силуэт, в котором угадывались очертания женской фигуры. Длинное платье. Распущенные волосы. Руки вдоль тела. Сердце Ильи пропустило удар. А потом забилось с такой силой, что зазвенело в ушах. — Аделия, — выдохнул он одними губами. Тень не ответила. Не шелохнулась. Просто стояла — и смотрела. Он чувствовал этот взгляд, хотя расстояние было слишком большим, чтобы разглядеть глаза. Он чувствовал его кожей, позвоночником, тем самым холодом, который так и не ушёл до конца. Илья сделал шаг в её сторону. Один. Второй. Третий. Тень не двигалась. Не исчезала. Не растворялась. Просто ждала. Он пошёл быстрее. Почти побежал. Расстояние сокращалось — двадцать метров, пятнадцать, десять. Уже можно было разглядеть детали — действительно длинное платье, действительно тёмные волосы, действительно женский силуэт. Пять метров. Илья остановился. Потому что понял. Это была не она. Это была вообще не тень человека. В нише, которую создавала перегоревшая лампа, стояла обычная напольная вешалка для одежды. На ней кто-то повесил длинное тёмное пальто — и в полумраке, при этом освещении, оно действительно напоминало женскую фигуру. Рукава свисали, как руки. Воротник создавал подобие плеч. А тень от этой конструкции падала на стену, удлиняясь, искажаясь, создавая иллюзию присутствия. Илья выдохнул. Выдохнул так громко, что звук эхом прокатился по пустому коридору. Ноги подкосились, он прислонился к стене, сполз по ней вниз и сел прямо на пол, на эту дурацкую бордовую дорожку. В горле запершило. Он закрыл лицо руками и сидел так, не в силах пошевелиться. Пальцы снова дрожали. Дыхание сбилось. В висках стучало — слишком громко, слишком отчётливо. Смех. Он снова услышал смех. Тихий. Едва различимый. Доносящийся откуда-то издалека — может, из-за дверей, может, из вентиляции, может, просто из головы. Илья отдёрнул руки от лица, вскочил, заметался взглядом по коридору. Никого. Пусто. Только ряды дверей, только вешалка с пальто, только холодный свет. — Тебя нет, — сказал он вслух. Голос прозвучал хрипло, чуждо. — Тебя здесь нет. Ты мне приснилась. Всё приснилось. Он посмотрел на вешалку. Пальто висело спокойно, бездвижно. Обычное тёмное пальто, женское, длинное. Может, чьё-то забытое. — Я схожу с ума? Ответа не было. Коридор молчал. Илья развернулся и пошёл обратно в номер. Шаги гулко отдавались в тишине, но ему уже было всё равно. Пусть гудят. Пусть будят кого-то. Пусть все знают, что тут ходит сумасшедший "quad god" которому мерещатся женщины в красных платьях на пустых вешалках. Он вошёл в номер, закрыл дверь, прислонился к ней спиной. В комнате было так же, как и десять минут назад. Полоска света. Гул кондиционера. Скомканная постель, в которой он пытался спрятаться от кошмара. Илья посмотрел на кровать и понял, что не ляжет. Не сможет. Страх провалиться обратно был сильнее усталости. Он подошёл к окну, отдёрнул штору. За окном был город — чужой, ночной, спящий. Фонари горели жёлтым, редкие машины проезжали по пустым улицам, где-то вдалеке мигал зелёным светофор. Нормальный мир. Обычный. В котором не бывает ледяных катков посреди космоса. Илья стоял у окна и смотрел, как медленно, очень медленно, начинает светлеть небо на востоке. Смех больше не возвращался. Но и тепло не приходило.