Дно ближе чем небо?

Засыпал

Чтоб не видеть, как города

Видят только мой пьедестал

И не видят, как иногда я устал

В это же время....

— This is not your best performance. — Father... — Not now. I'm a coach now. Before you make excuses, remember how we almost missed out on the team Gold because of you! It's a shame, Ilya. You is... — Shame, I know. Отец беззвучно раскрыл и сомкнул губы — точь-в-точь рыба, выброшенная на берег, хватающая ртом воздух, который уже не становится дыханием. Иные слова рвались наружу, но где-то в самой глубине души червь уже точил, нашёптывая, что сын попал в самую точку. Он не оправдал надежд, не дотянул до заветной планки и тогда, и сейчас. А значит, должен — нет, обязан — каяться и грызть себя чувством вины, потому что другого сценария он не знал. Илья стоял напротив, не пропуская ни единого отцовского движения. Голубые глаза лихорадочно блестели в свете жёлтой лампочки, отбрасывавшей на стены дрожащие тени. «Ну же, — кричал он про себя, — скажи, что я всё не так понял. Что ты просто хотел закалить характер, не дать расслабиться. Скажи — и я пойму. Я ведь всегда понимал». Но отец молчал. Тишина стояла липкая, гнетущая, как бетонная плита, которую опустили на грудь. Само время сжалось до размеров этой тесной каморки под трибунами — пахло пылью, машинным маслом и чем-то кислым. Вместо оправданий он лишь плотно сжал губы и виновато отвёл взгляд в сторону. В этот миг в самом Илье что-то треснуло. Тонкая, едва заметная трещина стремительно разбежалась в разные стороны, пуская хрупкие ответвления, похожие на болезненную венозную сеть под кожей. Он и правда так думает. Его жалость и признание после командной победы — просто маска, пустой звук, ничего не значащий и не выражающий. Маска, которую он надевает, когда нужно выглядеть человеком.

***

Илья шёл по коридору пятого этажа, и каждый шаг давался так, будто под ногами не ковровая дорожка, а зыбучий песок. Он вытаскивал ногу, делал шаг — и снова проваливался, чувствуя, как пол уходит из-под ступней. Тело слушалось плохо, в висках стучало, перед глазами плыли тёмные пятна, как чернила, расползающиеся по промокашке. Но хуже всего было не это. Отец молчал. Он просто стоял и молчал, и в этом молчании было всё: все годы тренировок до кровавого пота, все «недостаточно хорошо», все «мог бы лучше», все его победы, которые никогда не были победами, потому что всегда можно было прыгнуть выше, чище, сложнее. И это молчание подтвердило Илье то, что он, почти наверняка знал с 2022. Он никому не нужен. Ни отцу, для которого он — проект, который должен окупаться золотом. Ни матери, которая смотрит на него глазами отца, потому что другого взгляда не помнит. Ни даже ей. Он не знал, почему вспомнил об Аделии именно сейчас. Может, потому что в какой-то момент, глядя на отца, он вдруг подумал: а ведь был кто-то, кто смотрел на него иначе. Не как на инструмент. Не как на машину, штампующую квады. Как на человека. Или ему только показалось? Показалось, как и всё остальное. А потом он увидел её в столовой, она отвернулась и ушла. Приснилась в кошмаре и убила. Даже она предала. И правильно сделала. Он никому не нужен. Илья вытащил карточку-ключ. Руки тряслись так, что пришлось прижаться плечом к косяку, чтобы не упасть, чтобы не сползти по стене здесь, в коридоре, где его может увидеть кто угодно. Зелёный свет. Щелчок замка. Дверь поехала внутрь, открывая темноту номера. Почти. Нужно сесть на кровать и вызвать врача. И в этот момент внутри него оборвалось что-то главное. То, что держало его вертикально все эти годы. Он рухнул. Резко. Тяжело. Будто от скалы откололи многотонный кусок породы — и он полетел вниз, сминая всё на своём пути, не встречая сопротивления. Плечо встретило пол, но боли не было. Была только темнота — густая, вязкая, тёплая. Она накрыла его с головой и утащила на дно, туда, где не нужно быть чемпионом. Где можно просто исчезнуть.

***

Аделия вышла из лифта, сделала пару шагов по коридору и только тогда заметила, что номер этажа на табличке — не четвёртый. Лифт уже уехал и теперь застрял где то снизу. — Чёрт, — выдохнула она, разворачиваясь к лестнице. Но там, у входа, жёлтая табличка на треноге предупреждала: «Мокрый пол. Осторожно». Пол был начищен до блеска, и в его поверхности отражался тусклый свет ламп, как в мутном зеркале. — Ладно, — пробормотала она себе под нос. — Есть же боковая. Она свернула в коридор, уходящий влево от лифтов. Здесь было тихо — слишком тихо, как в помещении, где только что выключили звук. Лампы горели вполнакала, создавая полумрак, в котором предметы теряли чёткость, расплывались. Ковровая дорожка глушила шаги, и ей казалось, что она движется в вакууме, отделённая от всего мира. Адель шла быстро, думая о своём — о завтрашней тренировке, о Петиной произвольной, о том, что надо будет рано вставать, — и потому не сразу заметила фигуру в конце коридора. Подняв голову, она увидела его. В конце коридора, метрах в пятнадцати от неё, у приоткрытой двери номера стоял Илья. Он стоял, прислонившись плечом к косяку, и смотрел прямо на неё. Сердце пропустило удар, потом понеслось вскачь, разгоняя кровь по венам тяжёлыми толчками. Она замерла, не зная, что делать — идти дальше, повернуть назад, сделать вид, что не заметила? Ноги стали ватными, и она вдруг остро пожалела, что не пошла другой дорогой. Он смотрел. Глаза — плоские, без дна, как лужа на асфальте в серый день, в ней ничего не отражается. Она уже открыла рот, чтобы сказать что-то, чтобы окликнуть его, чтобы пробить эту стену пустоты, но не успела. Илья пошатнулся. Как башня, которое теряет последнюю опору, как дерево, подпиленное у основания. Его глаза всё ещё были открыты, всё ещё смотрели в её сторону, но они уже ничего не видели — зрачки расширились, затягивая радужку темнотой. А потом он рухнул. Адель не помнила, как оказалась рядом. Просто вдруг поняла, что бежит, что уже стоит на коленях возле него, что трясущимися руками шарит по шее в поисках пульса, и в ушах стучит собственная кровь так громко, что заглушает все остальные звуки. Пальцы скользили по холодной коже, и на мгновение ей показалось, что она опоздала. Что там ничего нет. Что мир остановился. Потом — толчок. Слабый, неровный, как последний удар сердца перед тем, как завестись заново. Ещё один. Есть. Живой. — Илья, — позвала она. Голос сорвался на шёпот, пересохшими губами. — Илья! Он не отвечал. Даже не шевелился. Только грудь поднималась и опускалась — медленно, слишком медленно, как будто каждое дыхание давалось ему с трудом. До чего же глупо получается. Целый день она убеждала себя в безразличии к этому парню. Строила стены, заколачивала доски, выводила на фасаде крупными буквами «МНЕ ВСЁ РАВНО». И вот он. Рядом. Бледный до синевы, с тёмными кругами под глазами, с заострившимися скулами, с этой глубокой складкой между бровей, которая даже в беспамятстве не разгладилась — словно боль въелась туда навсегда. А главное — если бы ей было всё равно, она бы не сидела сейчас на холодном полу, глядя, как вздымается его грудь, и не боялась, что он перестанет дышать. Вызвать врача? Нужно, наверное. Но с другой стороны, это привлечёт внимание, жёлтая пресса, СМИ — они налетят, как мухи, и будут высасывать подробности, перевирать, додумывать. Она знала эту кухню. Нельзя. Она скинула с плеч олимпийку. Быстро сложила её в несколько раз, скрутила валик и осторожно, почти не дыша, подсунула ему под голову, стараясь не делать резких движений, как будто он мог разбиться от любого неосторожного касания. Складка между его бровями чуть заметно разгладилась. Дыхание стало ровнее, глубже. Будто во сне он почувствовал, что не один. Что кто-то есть рядом. Что кто-то заботится. Адель сидела и смотрела на него, и мысли путались, натыкались друг на друга, разбивались и собирались снова. Она протянула руку и кончиками пальцев коснулась его щеки — холодной, как лёд, на котором он проводит половину жизни. Интересно, как это называется, когда человек говорит себе одно, а делает другое. Глупость? Слабость? Или просто правда, которую не хотелось признавать, потому что она слишком большая и слишком страшная? Всё её «мне всё равно» разбилось в ту секунду, когда он рухнул. Даже не когда упал — когда она увидела его глаза за секунду до этого. Плоские, пустые, смотрящие сквозь. И вдруг она поняла: он не специально. Он просто не умеет иначе. Он смотрит сквозь всех, потому что так привык. Пустота одиночества — это про него. От этого почему-то стало не легче, а тяжелее. Потому что если он не специально — значит, ей не на что злиться. Значит, нечего ставить ему в вину. Значит, остаётся только это: она сидит на полу рядом с человеком, которому плохо, и не может уйти. Не может оставить его здесь одного, даже если через пять минут он откроет глаза и снова посмотрит сквозь неё. Она убрала руку от его лица и просто сидела, глядя, как вздымается его грудь. Ровно. Спокойно. Живой. Хорошо бы, чтобы он открыл глаза. Сейчас. Именно сейчас. Чтобы увидел её здесь. Чтобы в этом взгляде, ещё мутном, появилось что-то — узнавание, удивление, что угодно. Чтобы она перестала быть для него пустым местом. Глупо, конечно. Он даже не узнает, что это была она. Будет думать — кто-то прошёл, ушёл. А это она. Сидит тут, смотрит на него, и не может объяснить даже себе, зачем. Она сидела, замерев, и сама не заметила, как её пальцы снова потянулись к его лицу — убрать прядь волос, упавшую на лоб. Ладонь сама легла ему на щеку, согревая холодную кожу. — Ну как ты так, — прошептала она едва слышно. — Что же ты... И в этот момент где-то в конце коридора, там, откуда она пришла, раздался звук. Шаги. Цоканье каблуков по плитке — ровное, уверенное, приближающееся. Кто-то сворачивал с главного холла в этот коридор. Адель узнала бы эту походку из тысячи. Встречались. Лёгкая, пружинистая, уверенная — походка человека, который привык, что мир расступается перед ней, который не знает сомнений. Эмбер Гленн. Сердце ухнуло вниз и забилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Адель застыла, глядя на Илью, на свои руки, которые только что касались его лица. Нельзя. Нельзя, чтобы её здесь видели. Нельзя, чтобы Эмбер застала её вот так — на коленях возле него, с этим дурацким выражением на лице, которое выдаст всё без слов. Она не сможет объяснить. Шаги приближались. Ещё несколько секунд — и Эмбер свернёт за угол. Адель вскочила так резко, что в глазах потемнело. Метнулась взглядом по сторонам — точно, лестница, куда она изначально и направлялась. Она рванула туда, забыв про всё, даже не оглянувшись. Руки толкнули дверь, и она вылетела на лестничную клетку. Серый бетон, запах сырости, гул где-то внизу — всё это ударило в лицо, возвращая к реальности. Дверь мягко затворилась за её спиной, отсекая коридор с его тишиной и… им.

***

I'm so alone

Я так одинок

Down so deep in my soul

В глубине души

Nobody feels me like you do

Никто не понимает меня так как ты

Baby, just holding me closer

Детка, просто обними меня крепче

I don't wanna be lonely

Я не хочу быть

Илья открыл глаза. Сначала был просто потолок — белый, чужой, равнодушный, как всё вокруг. Потом пришло ощущение кровати, тишины, и запаха — женских духов, знакомых до боли, резких, уверенных. Он повернул голову. Эмбер сидела на стуле, откинувшись на спинку, поджав ноги, и смотрела в окно. Свет уличного фонаря отбрасывал мягкие тени на её светлые волосы, делая её похожей на картину, которую повесили в этой комнате, чтобы скрасить пустоту. Услышав движение, она повернула голову, плавно, как кошка, которая всё время знала, что он проснётся, просто не знала наверняка когда. — Are you awake?, — выдохнула она. — How are you? Он помолчал, прислушиваясь к себе. Голова гудела, во рту было сухо, как в пустыне, но в целом — жить можно. Он даже попытался усмехнуться, но вышла кривая гримаса, которую вряд ли можно было назвать улыбкой. — If there aren't a billion people here, then you haven't told anyone. Она пристально посмотрела ему в глаза, а затем, будто пробуя слова на вкус, сказала: — No one. Although you know, I let it slip a little bit - I called your father and the manager. На лице Ильи застыл тихий, необъятный ужас. — What did you do? Эмбер закатила глаза — театрально, но не зло. — It's a joke. The doctor is silent, I am silent. I didn't call an ambulance, I didn't get around the hotel. But this is not normal. Fainting is basically not normal. Even for you. — Thanks, — хрипло ответил он. Слова давались с трудом, горло саднило, будто накричался. — Not at all. — Она поднялась, подошла к тумбочке, налила воды из кувшина. Протянула стакан. Илья сел, принимая воду, пил медленно, чувствуя, как холод растекается внутри, стирая остатки тумана, возвращая тело из небытия. Эмбер стояла рядом, смотрела, как пьёт, и молчала. Потом не выдержала: — I understand everything, but you also need to take care of yourself. Why do you need seven quads in the free skate? — You know the answer. — You're a fool. That's what I know for sure. Илья молчал. Что он мог сказать? Знает, что дурак. Но ведь его сила — в его исключительности. Или нет? Он уже ничего не знал точно. Семь четверных — это не просто прыжки. Это доказательство. Себе и всем, кто смотрит. Что он стоит того, чтобы на него смотрели. Но кто смотрит? И что они видят? — I'm worried, — тихо добавила Эмбер, глядя в сторону. — We're friends. Or have you forgotten about it? — No. Она ещё постояла, как будто хотела что-то ещё сказать, потом вздохнула, подошла к двери. Взялась за ручку. Она уже открывала дверь, когда Илья вдруг сказал: — Am. Она обернулась. Он смотрел не на неё, а на тумбочку. Там, рядом с кувшином, аккуратно сложенная, лежала олимпийка. — What's this? Эмбер проследила за его взглядом. — Oh, that. It was under your head when I found you. — Whose is it? Она пожала плечами. — I have no idea, I didn't consider it. Она ещё раз пожала плечами, открыла дверь и вышла, тихо прикрыв её за собой. Илья смотрел на дверь ещё несколько секунд. Хорошая у него подруга. Надёжная. Злая, когда надо, но надёжная. Нашла его, врача вызвала, договорилась, чтобы молчал. Не бросила. Это важно. Это, наверное, единственное, что важно. Он потянулся к тумбочке, щёлкнул выключателем — жёлтый свет упал на ткань, делая её тёплой, почти живой. Илья расправил олимпийку, вгляделся. Обычная форма, голубого цвета, мягкая, чуть вытянута на локтях, значит носят. Но... Флага нет, названия страны тоже. Нейтральная форма. Мозг начал работать в авральном режиме, соединяя точки, которые он не хотел соединять. Таких олимпиек на всю деревню фигуристов — две. У Петра Гуменника, но ему она будет мала. Пётр выше, шире в плечах, он в эту не влезет физически, даже если очень постараться. Значит… Нет. Не может быть. Но факты — штука упрямая, они не спрашивают разрешения, они просто есть. Вторая такая олимпийка только у неё. У Аделии. Она была здесь. Илья долго смотрел на ткань, не решаясь коснуться. Потом всё же взял в руки — бережно, как берут что-то хрупкое, что может рассыпаться от неосторожного движения. Он медленно поднёс олимпийку к лицу. Запах — лёгкий, едва уловимый, как отголосок чего-то давно прошедшего, что вдруг вернулось. Цветы и что-то свежее, как первый лёд на реке, как снег, который только начал падать и ещё не успел напитаться городской грязью. Запах, который он уже чувствовал однажды — когда она сидела рядом в коридоре, когда он обнял её и почувствовал, как её дыхание сбилось, как она на мгновение замерла, а потом выдохнула — тихо, почти неслышно. Тогда он подумал: духи. Теперь знал: это была она. Вся. Так пахнет не из флакона. Так пахнет, когда человек — целый мир, и этот мир распахивается перед тобой, даже если ты не готов в него войти. Она была здесь. Мысль пришла неожиданно и ударила под дых, как падение с прыжка, когда не успеваешь сгруппироваться. Она была здесь. Сидела рядом с ним на полу, пока он лежал без сознания. Она нашла его, подложила свою куртку под голову, поправила волосы, наверное, сказала что-то тихое — то, что он не услышал, но что осталось в воздухе, в этой голубой ткани, в складках, которые она оставила своими пальцами. Почему? Вопрос повис в пустоте номера, не находя ответа. Почему она не ушла сразу? Почему осталась? Почему подложила свою олимпийку — не позвала на помощь, не бросила, как прохожий, который спешит по своим делам? Потому что она добрая, — ответил внутренний голос сухо, механически. — Она бы и любому помогла. Петру. Незнакомцу. Тебе. В этом нет ничего особенного. Но тогда почему у него сейчас дрожат руки? Почему он вжимается спиной в подушку, будто пытается удержать равновесие на шаткой опоре, которая вот-вот уйдёт из-под ног? Потому что ты ищешь смысл там, где его нет. Как всегда. Как с отцом. Как с матерью. Ты хочешь, чтобы тебя замечали, поэтому выдумываешь знаки там, где их не было. Илья закрыл глаза. В темноте под веками застыла картинка: она сидит на полу рядом с ним, её темные волосы падают на лицо, она смотрит на него — и в её взгляде что-то, что он не умеет называть, потому что никогда не видел этого в чужих глазах. Или ты просто хочешь, чтобы оно там было. Он открыл глаза. Посмотрел на олимпийку, которая лежала на его коленях, как выброшенный на берег живой организм, всё ещё дышащий её теплом, её запахом, её присутствием. Она убежала, — напомнил он себе. — Когда пришла Эмбер, она ушла. Не осталась. Не дождалась, пока ты очнёшься. Значит, не хотела, чтобы ты знал. Или хотела, но испугалась? Испугалась того, что он увидит её там, на коленях. Испугалась, что придётся отвечать на вопросы, на которые она сама не знает ответа. А может, она просто не посчитала это важным. Увидела — помогла — ушла. Точка. Без задней мысли. Без смысла. Как любой нормальный человек поступил бы на её месте. Но тогда почему она не позвала кого-то? Почему не оставила его там, где нашла, а подложила свою вещь? Почему эта вещь теперь пахнет ею, лежит в его руках, и он не может заставить себя убрать её? Илья сжал ткань сильнее, чувствуя, как она мнётся под пальцами. Потом разжал — испугался, что испортит. Расправил, провёл ладонью, разглаживая складки, которые сам же и сделал. Аккуратно. Ей это не понравится, если она узнает. Если она узнает. Он замер, осознав, о чём только что подумал. Если она узнает — значит, он собирается ей сказать. Вернуть лично. Посмотреть в глаза. Увидеть, как она отреагирует. Отведёт взгляд — значит, ему показалось. Встретит его — значит… Что значит? Он не знал. Но впервые за долгое время ему захотелось узнать. Не просчитать, не проанализировать, не выстроить стратегию, как на льду перед прыжком. Просто — узнать. Позволить себе эту роскошь — не знать наперёд. Он поднял олимпийку, сложил её так же, как она лежала на тумбочке — бережно, ровно, стараясь повторить рисунок её пальцев. Положил на край кровати, рядом с подушкой, чтобы видеть, когда проснётся. Чтобы помнить: она была здесь. Она не прошла мимо. — Завтра, — сказал он тихо, и голос прозвучал хрипло, с надрывом, как у человека, который долго молчал и наконец решился заговорить. — Завтра я тебе её верну. Слова повисли в воздухе, тёплые и неуверенные, как первый шаг по тонкому льду, когда не знаешь, выдержит или провалишься.