Дно ближе чем небо?

10.02. 17.00 Вода обрушивалась на спину тяжелыми, упругими струями — слишком горячая, почти обжигающая, словно Аделия надеялась выпарить из себя то напряжение, которое въелось под лопатки. На коже оставались розовые пятна, но усталость сидела глубже, там, где перед стартами обычно гнездится холодная, липкая дрожь. Она стояла под душем после собственной тренировки и думала. Мысли метались, как звери в клетке, хотя её собственный прокат — только через неделю. Сегодня вечером короткая программа у мужчин. Сегодня на льду Петя. Она была на каждой его тренировке — не пропустила ни одной. Видела каждый прыжок, каждый заход, каждый срыв. Он нервничал — это читалось в том, как слишком часто его пальцы теребили шнурки, как губы сжимались в тонкую нитку между прогонами, как сбивался ритм в каскаде. Нервничал от того, что открывать соревнования всегда страшно. Нервничал на стартовом четверном флипе, который то взлетал к небу, то падал в лед, оставляя зарубки на поверхности. Но он улыбался. Всё время улыбался — той своей дурацкой, обезоруживающей улыбкой, когда тренер говорил цеплять каскад ко второму прыжку. Улыбался, хотя глаза были натянуты, как струна перед разрывом. Она нервничала вместе с ним. Кусала губы до крови на каждом прыжке. Сжимала кулаки в карманах толстовки так, что ногти впивались в ладони, оставляя полумесяцы, которые потом саднили. И в какой-то момент поймала себя на мысли, что смотреть со стороны тяжелее, чем катать самой. Потому что когда ты на льду — ты держишь нить в своих руках. А когда сидишь на трибуне — остаётся только надеяться и бояться, и эта беспомощность разъедает изнутри быстрее любой усталости. Поэтому она решила: сегодня не пойдёт. И не пошла.

***

Но была и другая причина, от которой сегодняшний день казался липким, неудобным, как одежда, сшитая не по тебе. Малинин. После тех объятий в коридоре она думала. Думала навязчиво, лихорадочно, как прокручивают в голове сорванный прыжок перед тем, как выйти на лёд снова. Что это было? Что теперь делать? Как себя вести? Она перебирала варианты, словно готовилась к прокату, выстраивая дорожку шагов, где каждое движение должно быть выверено до миллиметра. Можно сделать вид, что ничего не случилось — просто не замечать, не здороваться, пройти мимо, как проходят мимо случайного знакомого в метро. Можно улыбнуться и кивнуть, как знакомому, но не останавливаться — вежливость без обязательств. В итоге решила: не искать встречи специально. Но если случайно столкнутся — подойти, поздороваться, показать, что ничего страшного не произошло. Потому что, в конце концов, ничего страшного и не произошло. Ничего особенного. Она была готова. Думала, что готова. Повторяла про себя эту спокойную, нейтральную интонацию, с которой подойдёт и скажет «привет». Репетировала взгляд — лёгкий, дружелюбный, ничего не значащий. Они столкнулись у столовой. Он выходил, она шла завтракать с Соней и Настей. Сердце пропустило удар. Прямо физически — бух, и провалилось куда-то в живот, в самую глубину, где страхи живут и сворачиваются клубком. Она подняла глаза, уже открыла рот, чтобы произнести это заготовленное «привет», чтобы кивнуть, улыбнуться. И встретила его взгляд. В глазах Ильи не было ничего. Абсолютная, ровная, пустая гладь, как у человека, который смотрит в окно поезда на проплывающие мимо столбы. Ни неприязни, ни злости, ни смущения, ни интереса — только тишина. Такая тишина, какая бывает в зале перед стартом, когда все замирают в ожидании, но в ожидании чего — непонятно. Он её видел. Зрачки сузились, зафиксировали картинку. И… Ничего. Она не помнила, как натянула маску. Просто в какой-то момент поняла, что её лицо стало таким же пустым, как его взгляд. Она ускорила шаг и прошла мимо — к столику, где уже щебетали Настя с Соней. Есть не хотелось. Желудок скрутило узлом, но она взяла поднос, встала на раздачу, взяла чай и йогурт. Села. Открыла упаковку. Положила ложку в рот. Йогурт был клубничный — слишком сладкий, приторный до тошноты, как я карамель, которую нечем запить. — Ты чего такая кислая? — спросила Настя, жуя круассан. — Нормальная, — ответила Адель, не поднимая глаз. — А, ну смотри. Не обернулась. Не кивнула ему на прощание. Не посмотрела, ушёл он или стоит. Не хочет — не надо. Значит, то откровение в коридоре после командных — ошибка, которую лучше вычеркнуть, как неудачный проход на тренировке, о котором не стоит вспоминать. Ну и ладно. Она доела йогурт. Обсудила с девчонками какую-то ерунду — кажется, Соня рассказывала про парня, который ей пишет, а Настя смеялась и говорила, что он дурак. Она кивала, вставляла «угу», «да ну», «представляю». Автоматически. Тело работало, голос звучал, губы улыбались в нужных местах. А внутри было пусто и холодно, как в заброшенном доме, где выбили все окна. Потом встала, унесла поднос. Всё как обычно. Никто ничего не заметил.

***

Она шла по коридору после завтрака, и каждый шаг давался тяжелее предыдущего. Не потому, что ноги не слушались — тело было в идеальном порядке, готовое к любым нагрузкам. Просто внутри, где-то под рёбрами, разрасталась странная пустота, которая не была пустотой вовсе. Она была плотной, как вата, которой затыкают уши, чтобы не слышать собственных мыслей. Ты же сама так решила, — сказала она себе голосом, который должен был звучать убедительно. — Сама. Не искать встреч. Не навязываться. Он не хочет — не надо. Но этот голос звучал фальшиво, как дешёвая запись, которую прокручивают слишком часто, пока она не начинает искажаться. А если он просто не заметил? — тут же шепнул другой голос, тихий, почти неслышный. — Если у него было что-то в голове, какие-то свои проблемы, а ты уже придумала целую драму? Она замерла посреди коридора, прижалась лопатками к холодной стене. Закрыла глаза. Вот в чём дело. Она не знала. Не знала, было ли в его взгляде намерение или просто усталость, не знала, специально он промолчал или правда не увидел, не знала, что значат те объятия после командного турнира — порыв или ошибка. Она достраивала картину из обрывков, а обрывки могли означать что угодно. Ты просто хочешь, чтобы это что-то значило, — прошептал первый голос с жестокой насмешкой. — Потому что тебе скучно, потому что Малинин — это вызов. Признай уже. — Нет, — сказала она вслух, и слово ударилось в пустой коридор, не найдя отклика. Нет. Не поэтому. Но почему тогда у неё сейчас дрожат руки? Почему она прокручивает в голове его лицо снова и снова, пытаясь разгадать шифр, которого, возможно, не существует? Потому что если она ошиблась — если он правда ничего не чувствует и не чувствовал — тогда всё, что произошло в том коридоре, было просто… милосердием? Или автоматической реакцией человека, который привык всем нравиться? Или, что хуже всего, она сама придумала смысл там, где его не было, и теперь ей стыдно. Стыд — вот что жгло изнутри. Не обида, не злость. Стыд за то, что позволила себе поверить. За то, что несколько дней ходила с этим тёплым, пугающим секретом внутри, думая, что они теперь — что-то друг для друга. А он просто был вежлив. Она открыла глаза. В коридоре никого не было. Только длинные тени от окон, разложенные на полу, как ноты, которые никто не прочтёт. — Ладно, — сказала она себе уже спокойнее. — Допустим, это ничего не значило. Допустим, я себе придумала. Что дальше? Кататься. Готовиться к своему старту. Не смотреть в его сторону. Не выискивать его глазами в толпе. Не проверять результаты, чтобы знать, как он выступил. С последним пунктом она уже соврала себе, но сделала вид, что не заметила. Она оттолкнулась от стены и пошла дальше, стараясь, чтобы шаги звучали твёрдо.

***

Аделия вынырнула из воспоминаний, выключила воду и, замотавшись в большое полотенце, вышла в номер. Солнце чертило на полу жёлтые квадраты — ровные, геометричные, безучастные ко всему, что происходило в её голове. В открытую форточку тянуло свежим воздухом с улицы, где-то внизу шумел Милан, жил своей жизнью, не имеющей к ней никакого отношения. Она села на кровать, провела рукой по влажным волосам, собрала их в пучок, тут же распустила — пальцы не слушались, не могли найти привычного ритма. Посмотрела на телефон. Он зажужжал, будто только этого и ждал. Петя: Привет, ты на тренировку не пришла. Что-то случилось? :Нет, просто проспала. Ложь во благо. Петя: А на соревнования придёшь? :( : Конечно. Буду смотреть только тебя, потом уеду гулять. Петя: Серьёзно? Не останешься на сильнейшие разминки? Там же Уно, Хим фа, Малинин в конце концов. Ну ты странная 😐 : Так, я сейчас вообще никуда не пойду. Петя: Всё-всё! Молчу. 😶 Жду тебя. Она улыбнулась. Впервые за сегодня — по-настоящему, не на автомате, а так, что в груди потеплело, разгоняя остатки того холодного вакуума, который поселился там после вчерашнего завтрака. Петя — это Петя. Надёжный, тёплый, понятный, как старый плед, в который заворачиваешься, когда болеешь. Простой. Родной. Он не заставляет гадать, не исчезает в собственных мыслях, не смотрит сквозь тебя, как сквозь стекло. Он есть — и этого достаточно. Она отложила телефон, достала фен. Надо собираться.

***

На арену она зашла на заливке перед разминкой. Внутри было прохладно, пахло льдом — этим особым запахом замороженной воды, резиной от покрытия дорожек, разогретым пластиком кресел, попкорном и чужими духами. Она любила этот запах. Он означал спорт, борьбу, жизнь — всё, ради чего она просыпалась по утрам, всё, что умещало в себе и боль, и радость, и тот странный покой, который наступает, когда ты выходишь на лёд и мир перестаёт существовать за пределами бортика. Хотела спуститься вниз, поближе к Пете, чтобы он видел её, чтобы знал — она здесь, она смотрит, она болеет. Но охрана не пустила: аккредитация оказалась не того уровня, проход только для тренеров и официальных лиц. Объяснять, бесполезно. У них инструкция. Пришлось отправить Пете грустный смайлик и подниматься наверх, на трибуны. Petr Gumennik. Neutral individual athlete Она нашла своё место, села, вцепилась в подлокотники так, что побелели костяшки. Вокруг шумели, переговаривались, кто-то ел попкорн, кто-то щёлкал фотоаппаратом, где-то сзади обсуждали шансы, называли фамилии, складывали коэффициенты. Она не замечала никого. Весь мир сузился до прямоугольника льда и одной фигуры. Он выехал на лёд, и у неё сжалось всё внутри: желудок, лёгкие, сердце, даже горло сжалось так, что стало трудно дышать, будто кто-то стянул невидимый узел. Он двигался собранно, но она видела — видела, как чуть заметно подрагивают руки, когда он поправляет манжеты. Как слишком часто смотрит на тренера — ищет одобрения, поддержки, хоть какого-то знака, как утопающий хватается за соломинку. Как поправляет шнурки снова, хотя они завязаны идеально. Нервничает. Очень. Она подпрыгивала на каждом его заходе, на каждом пробном прыжке. Четверной с недокрутом — она закусила губу, чувствуя вкус железа. Тройной выкатился криво — внутри всё оборвалось, и на секунду показалось, что она сейчас упадёт вместе с ним. Ещё один заход на четверной — срыв, падение, он встаёт, отряхивается, уезжает к борту, и она выдыхает с такой силой, что перед глазами плывут круги. Внутри всё кричало: соберись, соберись, ну пожалуйста. Ты можешь. Ты всё можешь. Не сейчас, не здесь, не сегодня. Она сжимала кулаки, и ногти впивались в ладони, оставляя красные полумесяцы, которые потом будут саднить, но сейчас она не чувствовала ничего, кроме этого слепого, животного желания, чтобы у него получилось. — Давай, — шептала она, сама не замечая, что шевелит губами. — Давай, Петь. Ну пожалуйста. Разминка кончилась. Объявили первого. Она почти не дышала. Петя выехал на старт. Замер. Музыка. Та самая, которую пришлось менять за пару дней до старта, потому что старая не подходила под авторские права, а новую он учил в авральном режиме, ночами, после тренировок, когда тело уже не слушалось и каждое движение давалось через «не могу». Чужая, необжитая, ещё не ставшая своей. Опасная, как лёд с трещиной, которая уходит вглубь и не видна с поверхности. Понеслось. Четверной флип — выезд грязноват, нога дрогнула на долю секунды, но он вцепился, вцепился зубами, прилепил двойной тулуп, удержал равновесие на одной ноге, не упал, не коснулся льда рукой. Она выдохнула так, будто сама только что прыгнула и приземлилась, чудом удержавшись на ребре. Разжала кулаки — на ладонях остались красные полумесяцы от ногтей. Четверной лутц — идеально. Чистота, высота, лёгкость, будто он не прыгает, а летит, разрезая воздух, будто у него выросли крылья. Шёлк. Воздух. Она чуть не закричала, зажала рот рукой, чтобы не выдать себя, чтобы не нарушить эту хрупкую магию, которая держала его на плаву. Вращения, дорожка шагов — всё четвёртый уровень. Он летел по льду, он делал всё, что мог, выкладывался без остатка, без страховки, без сомнений. Каждое движение было выверено до миллиметра, каждое ребро — остро, как бритва. Она видела, как он уходит в последнюю поддержку, как тянет руку к небу, и на секунду ей показалось, что он может достать до облаков. Финал. Поклон. Аплодисменты. Она хлопала так, что ладони заболели, и где-то на периферии сознания мелькнула мысль, что она, наверное, выглядит смешно — одна на весь сектор, хлопающая как сумасшедшая. Зал замер. Ожидание оценок. 86.72 Цифры зажглись на табло, и она почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Низко, там, где держится всё самое важное. Ошибка в каскаде и отсутствие рейтинга сделали своё дело — цифры легли на табло тяжёлым камнем, который невозможно сдвинуть. Она не стала ждать, когда он уйдёт из kis&cry. Не стала смотреть на его лицо — она знала, что там будет: улыбка, натянутая, как струна, и пустота в глазах. Просто встала, пробралась между рядами, извиняясь, наступая на ноги, вышла в коридор, потом на улицу, нащупывая в кармане наушники, чтобы заткнуть этот мир, который продолжал шуметь и жить своей жизнью. Как и обещала: никого, кроме Пети. Но Петю она сейчас видеть не могла. Потому что не знала, что ему сказать. «Всё хорошо» — враньё, которое он не купит, потому что она никогда не умела врать ему в глаза. «Ты молодец» — банально до скрежета зубов, до того самого звука, когда сжимаешь челюсти так сильно, что эмаль трещит. «Послезавтра всё получится» — не факт, никто не знает, получится ли, и обещать то, в чём не уверена, она не умела. Поэтому она просто ушла.

***

Милан был обычным. Она шла по узким улочкам, и город обступал её со всех сторон — древний, шумный, равнодушный. Мотоциклы, припаркованные где попало — на тротуарах, на пешеходных переходах, — местные так живут, привыкли. Запах свежемолотого кофе, вырывающийся из открытых дверей кофеен, смешивался с выхлопными газами и духами проходящих мимо женщин — дорогими, терпкими, чужими. Витрины с сумками и платьями, которые стоят как чья-то месячная зарплата, а может, и две, сверкали стеклом и золотом, отражая её собственную фигуру. Люди спешили по своим делам, никто не обращал на неё внимания, и это было хорошо. Она была просто ещё одной туристкой в толпе, ещё одним лицом без имени. Ей нравилось это чувство — быть никем в чужом городе, где её не ждут, не знают, не оценивают каждое движение. Можно быть просто девочкой в джинсах и кофте, которая идёт, куда глаза глядят. Она бродила без цели, позволяя ногам нести себя куда угодно. Зашла в галерею Виктора Эммануила — высокие стеклянные купола, мозаика на полу, толпы туристов с телефонами на селфи-палках. Здесь было шумно, людно, пахло дорогими вещами из бутиков и свежей выпечкой из кафе. Она подняла голову, разглядывая витражи под куполом — синие, золотые, алые, — и подумала, что в них, наверное, есть какой-то смысл, какая-то история, которую она не понимает. Купила корнетик с фисташковым кремом в какой-то пекарне — очевидно туристической, потому что продавец говорил по-английски с таким акцентом, что она еле поняла цену. Три евро за кусок теста с кремом. Откусила раз. Слишком сладко. Слишком приторно. Фисташка должна быть чуть солёной, чуть горьковатой, с ореховой ноткой, а эта — будто сахарный сироп с красителем и ароматизатором, обман, который распознаёшь с первого глотка. Выбросила в ближайшую урну. Пошла дальше. Мысли текли лениво, ни за что не цепляясь. О Пете: как он сейчас? Переживает? Злится? Или уже собрался и настраивается на послезавтра? Он сильный, он справится. Он всегда справлялся. Надо будет написать ему что-то тёплое, но не жалостливое — жалость он ненавидел так же сильно, как она. Илья в эти мысли не входил. Не потому, что она его вытесняла — просто ему там не было места. Или он сам не захотел входить. Пустой взгляд в столовой стоял перед глазами, как застывшая картинка, которую пытаешься стереть, но она возвращается снова и снова. Она старалась не смотреть на неё. Просто картинка. Просто факт. Неприятный, но факт. Как дождь в день соревнований — неприятно, но ничего не изменить, и глупо злиться на небо. Она вышла к Дуомо. Собор был огромным, белым, почти ненастоящим в своей красоте — как замок из сахарной ваты, который вот-вот растает под солнцем, но стоит уже пятьсот лет. Тысячи статуй, острые шпили, уходящие в небо, розетки окон, резьба, кружево из камня. Она смотрела на это великолепие и думала о том, сколько людей строили его, сколько лет, сколько жизней ушло на то, чтобы камень стал кружевом, чтобы каждая деталь обрела свой смысл. Села на ступеньку — холодно, но плевать. Камень отдавал прохладу через джинсы, пробирался под кожу, но она не обращала внимания, подставив лицо ветру, который тянул с севера, пахнущий зимой и дальними горами. Достала телефон, открыла результаты. 1. Илья Малинин — 108.16 12. Пётр Гуменник — 86.72 Смотрела на цифры долго. 108.16. Это просто цифры. Очень большие, почти космические, но просто цифры. Они не имели к ней отношения, как не имели отношения звёзды на небе — можно смотреть, можно восхищаться, но до них не дотянуться. Илья — это просто человек, который умеет прыгать лучше всех. Который родился с этим талантом, или заработал его потом и кровью, или просто оказался в нужное время в нужном месте. Который умеет делать квады так, как другие дышат. Который вышел и сделал то, что должен был сделать. И который смотрел сквозь неё в столовой. Она пыталась понять, что чувствует. Обиду? Нет. Обида — это когда тебя предали, обманули, сделали больно намеренно. Когда друг не пришёл на помощь, когда тренер накричал незаслуженно, когда судьи занизили оценки. Здесь не было намерения. Он просто… не заметил. Как не замечают официантов в ресторане, как не запоминают лица в метро, как не смотрят на прохожих в толпе. Проходящий фон. Часть интерьера. Неприятно, но не обидно. Обижаться на человека за то, что он тебя не заметил, когда вы для него никто — глупо. Глупо и стыдно, потому что это значит, что ты придала себе больше значения, чем он. Ревность? К его баллам, к его месту на пьедестале? Нет. Петя на двенадцатом, и это больно, это колет где-то под рёбрами, но это спорт. В четверг может быть всё иначе. Через неделю — у неё свой старт, и она будет бороться за своё, не оглядываясь на чужие цифры. Чужие цифры — это чужая жизнь. Злость? Нет. Злиться не на что. Он не обещал ей ничего. Не объяснялся в чувствах, не клялся в любви. Просто открыл душу на мгновение — и снова захлопнул дверь, даже не заметив, что кто-то стоял на пороге. Просто ей почему-то казалось, что это что-то значило. А ему — нет. Вот и всё. Неловкость. Вот что это было. Липкая, неприятная неловкость, как будто она сделала что-то не так. Как будто провалила прыжок, который сто раз делала идеально, и теперь все смотрят и думают: «Что с ней не так?» Что она сделала не так? Наверное, ничего. Просто придумала себе историю, которой не существовало. И теперь эти цифры — 108.16 — висели над всем, как напоминание. Он там, наверху, в своей вселенной, где воздух разрежен и холоден, где только лёд, прыжки и одиночество на вершине. А она здесь, на ступеньках тысячелетнего собора, среди голубей и туристов, и её мир — это Петя, собственная короткая программа через неделю, и йогурт, который был слишком сладким. Их ничего не связывает. Ничего не было. Она придумала себе, дорисовала смыслы, которых не существовало. Приписала ему чувства, которых не было. Увидела в его взгляде то, чего не увидела бы, если бы не хотела увидеть. — Дура, — сказала она вслух тихо-тихо, чтобы никто не услышал. Ветер унёс слово, смешал с городским шумом, с голосами, с музыкой уличных музыкантов. Она посидела ещё немного, глядя на собор. Солнце уже село, и улицу освещали жёлтые фонари, разливая по камню тёплое, дрожащее золото. Где-то играла скрипка, кто-то смеялся, ребёнок бегал за голубями. Жизнь шла своим чередом, не замечая, что у неё внутри что-то щемило. В кармане пиликнуло. Петя: Ну как ты? Я нормально, не переживай. Уже переварил. В произвольной отыграемся 😉 Ты где? : Сижу у Дуомо. Смотрю на красивое. Ты справишься, я верю. Отправила. Убрала телефон.