Bomnal

      — Тебе обязательно ехать? — вздыхает Чонгук, невольно дуя губы.       — Это очень важное мероприятие, Киса. Я обязан там быть.       Тэхён опустил большую кружку с чаем на журнальный столик и сел рядом. Чонгук лишь отвернулся от него, шмыгая носом, который уже покраснел от подступающих слёз.       Командировки не были чем-то новым для них. Тэхён стабильно раз в месяц или два пропадал на неделю для какого-то мероприятия, а под конец года, в период рождества и нового года он мог пропасть едва ли не на все каникулы. И если Чонгук не ездил с ним, то виделись они лишь по видеозвонкам или на фотографиях.       Чонгук тихо шмыгнул носом и Тэхён понял, что попал, и у него есть ровно три секунды, чтобы поймать мужа перед тем как тот сбежит и запрётся до вечера в их спальне, глубоко обиженный.       — Я вернусь через два дня, — затараторил Тэхён, перехватывая запястье уже готового убежать Чонгука и осторожно притягивая его к себе, обнимая поперёк талии. — Улечу тем же вечером, как только мы всё закончим, даже не останусь на летучку. Буду весь твой, обещаю, Киса. Прошу, не обижайся на меня.       Чонгук в его объятиях продолжал тихо шмыгать носом, но не пытался вырваться, только утирал глаза рукавами тэхёновской толстовки, которая была ему как раз впору и пропиталась горьковатым запахом апельсиновой цедры и кислой смородины, его спасением от токсикоза.       Тэхён продолжал мягко обнимать Чонгука, укачивая его словно маленького ребёнка, позволяя нахлынувшим эмоциям вылиться наружу.       — Ты обещаешь? — тихо спросил Чонгук, когда слёзы отступили и он смог выдавить из себя что-то помимо скулежа и неразборчивого нытья. С каждым месяцем беременности он чувствовал себя все большим нытиком и плаксой и это даже было не из-за подросшего животика с их ещё совсем крошечным ребёнком.       Он взял кружку с журнального столика и сделал большой глоток. Чай пах цитрусами, смородиновым вареньем и был настолько сладким, что обычно у Чонгука свело бы зубы, но сейчас это был его любимый чай и Тэхён этим очень нагло пользовался.       — Да, Киса. — Тэхён быстро забрался руками под кофту на Чонгуке и нежно обвёл ладонями небольшой бугорок его животика, поглаживая как самое величайшее сокровище в его жизни, — Приеду ещё до того, как Ёныль начнёт пинаться.       — Я ещё думаю над этим вариантом имени. — Чонгук попытался построить возмущённого, но не мог скрыть того, как млел в руках любимого альфы. Тэхён лишь улыбнулся, глубоко вдыхая аромат любимого прямо у затылка, где завивались отросшие чёрные волосы.       Они были в браке уже больше пяти лет и знали друг о друге, кажется, всё. Знали, что раздражает: Чонгука криво висящая картина в гостиной, а Тэхёна брошенные где попало вещи. Знали, что радует: вечерние бесформенные объятия, когда можно переплестись руками и ногами и расплыться лужей на диване, утонув в больших пледах, или совместные выходы в свет при полном параде. Чонгук знал, что Тэхён обожает его готовку, пусть готовить удавалось крайне редко. А Тэхён не переставал радовать мужа встречами с самыми известными стилистами не только в Корее, но и по всему миру. Но главнее всего было то, что они обожали друг друга и их квартиру, которая стала их личным царством, куда не пускали никого.       — Ладно, езжай. — наконец отозвался Чонгук, почти допив свою полулитровую кружку сладкого варева, — Но будь на связи, хорошо? Мы будем скучать.       — Привезу тебе автограф того актёра… Как его там звали? — Тэхён медленно начал оставлять короткие поцелуи на шее и за ухом мужа, аккуратно укладывая его на диван спиной.       — Пак Богом? Было бы здорово… — Чонгук прикрыл глаза и раздвинул ноги широко, насколько позволяло пространство, позволяя Тэхёну удобнее устроиться между них.

***

      Уехал Тэхён на утро следующего дня. Взял с собой пару идеально отглаженных костюмов и одну пижаму. Чонгук проснулся вместе с ним, даже не по будильнику, настолько он боялся, что муж уедет не попрощавшись. Пока Тэхён собирался, Чонгук сонно сидел на постели, широко зевая и кутаясь в пуховое одеяло, пахнущее их смешанными запахами. Две кислючки соединялись в идеальную симфонию, от которой у окружающих иногда щекотало в носу. Ему было важно проводить мужа, даже если простым: «буду ждать». Проспать его отъезд он никак не мог.       А Тэхён то и дело подходил к нему, целовал в макушку или поправлял сползшее с плеча одеяло. И Чонгук не мог остановить себя от того, чтобы просто наслаждаться наблюдением за тем, как альфа мечется по комнате, словно деловой шмель, пахнущий свежим одеколоном поверх родной цедры.       Перед уходом Тэхён замер. Опустился на колени прямо на пушистый коврик у кровати, тот самый, о который Чонгук каждое утро грел замёрзшие ступни. Прижался губами к надутому животику и замер, шепча что-то совсем неслышное. А потом живот предательски громко булькнул в ответ.       — Ого, — выдохнул Тэхён, поднимая игривый взгляд. — Он уже хочет поговорить со мной?       — Он просто требует завтрак, — Чонгук густо покраснел, прикрывая лицо краем одеяла, но улыбку спрятать не мог.       Тэхён рассмеялся, коротко поцеловал его в губы, но это было столь необходимо, что Чонгук на миг забыл, как дышать.       — Я быстро вернусь, — повторил альфа уже в дверях, оборачиваясь через плечо.       — Мы уже скучаем, — тихо сказал Чонгук, кутаясь в одеяло по самый нос. Из-под него торчали только заспанные глаза и взлохмаченные чёрные волосы.       Когда дверь за Тэхёном закрылась, Чонгук сполз с кровати быстрее, чем позволял себе в последние недели. Босиком прыгнул на коврик, потом на прохладный пол паркета и подошёл к окну. И не отходил, пока их чёрная машина не скрылась за поворотом.       И вот он остался один в квартире, которая мгновенно стала слишком большой и слишком тихой, а со стен на него смотрели десятки фотографий.       Первая, самая ближняя к двери, коммерческий снимок со съёмок романтической дорамы: Чонгук поправляет причёску актрисе, а на заднем плане стоит Тэхён в строгом костюме, с планшетом в руках, но смотрит не в кадр, а на Чонгука. Даже на фото видно, как влюблённо.       Рядом висело смазанное, пьяное селфи. Тэхён настоял распечатать и повесить, хотя качество ужасное. На нём они в вечер окончания съёмок, когда впервые поцеловались. Пьяные, счастливые до безобразия, с растрёпанными разноцветными волосами (Чонгук тогда упросил Тэхёна тоже осветлить волосы и стать хуманизацией лиса Ника, а сам был Джуди с серыми волосами) и липкими от сладкого коктейля губами. Чонгук до сих пор иногда мог почувствовать вкус виски с колой, когда смотрел на снимок.       Дальше шли снимки с путешествий: несколько из Мадрида, их любимого города для отпуска, пару кадров с Чеджу, с общих рабочих проектов. Все они выстраивались в большой круг, в центре которого висели три снимка из Парижа.       Вот они стоят на фоне Эйфелевой башни, на дворе ночь и свет от башни превращает их в две тени, почти неразличимые, но счастливые. Рядом висит тот самый миг: Тэхён стоит на одном колене и протягивает Чонгуку коробочку с кольцом. Их эмоций не видно в темноте, но Чонгук помнит, как сильно нервничал Тэхён, произнося свою сбивчивую речь, и помнит, что сам он чуть не упал от неожиданности. А на третьей они уже неразличимы в одном счастливом пятне: Чонгук вешается на шею будущему мужу и сбивает его с ног прямо на парижскую мостовую.       И сразу после них ровной дорожкой шла череда свадебных фотографий: как Чонгук выбирал костюм, что-то нежное, но строгое. На одном из снимков, сделанных их друзьями, видно, как он почти плачет от того, насколько ужасно на нём сидит тот самый костюм мечты. Следом пару общих кадров, где Тэхён нервно ждёт у алтаря, а после Чонгук со своим отцом и финальная, самая трогательная, их первый поцелуй как супругов. У них не осталось фотографий с празднования потому что фотограф оказался мошенником, обманувшим их на много тысяч вон. Но зато остались воспоминания.       А вот они уже после свадьбы, не такое давнее фото: Чонгук спит где-то на тусовке у друзей, на диване, укрытый тем самым серым пледом, а Тэхён целует его в макушку. Эту фотографию тайно сделал Чимин, друг Тэхёна ещё с колледжа, но теперь она висит на самом видном месте. Чонгук каждый раз, проходя мимо, невольно улыбается, он тогда он вырубился прямо во время разговора с Намджуном, а Тэхён вместо того, чтобы разбудить, просто сел рядом и начал гладить его по голове. Чимин потом клялся, что это был самый нежный кадр в его жизни. Они ещё не знали, что Чонгук уже носит их малыша.       Все фотографии Чонгук развешивал сам, придумывал концепцию и композицию. Всё, чтобы сохранить их историю в этих кадрах, чтобы каждый, кто попадал в эту комнату мог воочию увидеть их любовь.       Чонгук глубоко вздохнул, прижимая ладони к животу. В квартире пахло утром: вчерашним чаем, кислой смородиной и остатками парфюма Тэхёна, чем-то горьким и резким, совсем ему не подходящим.       — Ладно, — сказал он вслух пустой квартире. Голос прозвучал сипло и одиноко. — Так дело не пойдёт.       Чонгук решительно направился на кухню. Пол приятно холодил босые ступни и он знал, если бы Тэхён был здесь, сразу начал бы ворчать и тащить носки. Мысль об этом ворчании почему-то согрела.       Он открыл холодильник, постоял, разглядывая полупустые полки: листья уже давно завядшего салата, десяток яиц, которые они купили месяца два назад и надкусанная шоколадка, которая не понравилась Чонгуку, но так и осталась лежать. И банка со смородиновым вареньем. Наверное, шестая за последний месяц. Ничего из этого аппетита не вызывало, но желудок упорно требовал завтрак.       — Доставка, — кивнул своим мыслям Чонгук и, подхватив телефон, направился к любимому дивану.       Он плюхнулся в ворох пледов, по-хозяйски завернулся в них, зябло поёжившись, устраиваясь поудобнее, и ткнул в приложение. Пальцы сами потянулись к избранному.       Говядина. Самая дорогая, мраморная, много. Самую большую порцию, которую мог подать ресторан. Чонгук довольно хмыкнул. Тэхён не любил красное мясо, но ни разу не сказал ни слова против. Ещё гору кимчи, можно даже две горы. И пусть они добавят побольше той острой капусты, от которой у Тэхёна потом изжога, но Чонгуку до ломоты в скулах сейчас хотелось именно её. Мог себе позволить, пока любимый в отъезде.       — И ттокпокки, — шепнул он вслух, будто советуясь с кем-то. — Очень много ттокпокки. И чтоб острое-преострое.       Он на секунду замер, прислушиваясь к себе. Живот молчал, только тёплой едва заметной тяжестью напоминал о себе. Чонгук бережно огладил круглый бугорок через ткань тэхёновской футболки, будто прислушиваясь к звукам внутри.       — А ты что хочешь, маленький? — тихо спросил он, чуть наклонив голову к животу. — Папа вот хочет острого. Но врач сказал, что много нельзя… Ну, это ведь почти можно. В меру.       Но малыш не откликался, лишь желудок призывно завыл, требуя меньше разговоров и больше еды. Чонгук вздохнул, слегка погладил выпирающий живот и нажал кнопку «заказать».       — Папа очень ждёт, когда уже напомнишь о себе, — шепнул он, замирая. — Я же знаю, ты там уже большой, можешь пинать меня, я не обижусь.       Чонгук лёг на спину и терпеливо ждал, прикрыв глаза, вырисовывая круги вокруг кнопочки живота, будто красным лазером заманивая кота поиграть, но внутри было по-прежнему спокойно.       — Упрямый, — улыбнулся он без капли обиды. — Ждёшь отца? Понимаю.       Он пролежал, глядя куда-то в потолок пока не приехала доставка. Кажется, он даже успел подремать немного, но звонок домофона его разбудил.       — Иду, — крикнул он в пустоту, сползая с дивана.       Ноги нащупали холодный пол, но искать тапки было лень. Чонгук побрёл босиком к двери, на ходу нажимая кнопку домофона.       Через минуту он уже закрывал дверь, прижимая к груди огромный тёплый пакет, от которого пахло так, что рот мгновенно наполнился слюной.       — Ну что, малыш, — шепнул он, проходя на кухню. — Дождались.       На кухне Чонгук выгружал контейнеры как сокровища, что-то радостно напевая себе под нос. Мраморная говядина, с тонкими прожилками жира, блестела в свете ламп. Кимчи горкой острой, хрустящей капусты, от одного вида которой выделялась слюна, была отложена в отдельный контейнер. Ттокпокки в густом красном соусе, ещё горячие, от которых исходил пар манили своей предупреждающей остротой. И рядом была мисочка с острой пастой, которую они всегда присылали как бонус к заказу.       — Красота, — выдохнул Чонгук.       Есть хотелось немедленно, но он заставил себя сначала поставить чайник. Чтобы исполнить свой маленький ритуал: достать смородиновое варенье, отрезать дольку лимона, засыпать листья чёрного чая в заварник и залить кипятком, и вот, всю кухню заполняет сладковато-терпкий аромат чая и ягод.       С кружкой и контейнером говядины он вернулся в гостиную. Устроился на диване, поджав ноги, прикрыл колени краем пледа, и включил телевизор, попав на какую-то дораму, где меж главными героями уже разгоралась сцена ссоры.       Он отправил сообщение Тэхёну:       «Еда приехала. Говядина — огонь. Скучаю»       И следом, подумав, ещё одно:       «Малыш молчит. Упрямится. Ждёт тебя»       Ответ пришёл через минуту:       «А я-то думаю откуда такой огромный чек. Кушай, Киса. Люблю тебя.»       А следом ещё:       «Надеюсь, Ёныль толкнётся, когда я приеду»       Чонгук улыбнулся, отложил телефон и наконец вонзил палочки в мясо. Говядина таяла во рту. Сочная и нежная, солёная ровно как надо. Чонгук зажмурился от удовольствия и тихо замычал. Кимчи хрустело на зубах, острота разливалась по языку. Он ел и гладил животик, прислушиваясь. Но даже на такую вкуснятину малыш не реагировал.       Ттокпокки он макал в острую пасту, рискуя сжечь всё во рту, и довольно щурился. Горячий чай смягчал пожар. Он доел почти всё. Оставил только немного говядины, потому что уже не лезло, и убрал контейнеры в холодильник. Пальцы всё ещё пахли кимчи, но мыть их было лень.       Окончив с завтраком, Чонгук решил, что пришла пора становиться продуктивным. Нельзя же просто лежать на диване и ждать, когда время само себя убьёт. Первым делом нужно было протереть пыль.       В гостиной они убирались частенько — это было место, где они проводили большую часть времени. Здесь каждая вещь дышала ими: картины на стенах, выбранные лично Чонгуком; пледы, в которые они заворачивались вдвоём; пушистый коврик, на котором Чонгук вечно грел замёрзшие ноги.       Он быстро прошёлся тряпочкой по поверхностям, кое-где поправил подушки, смахнул несуществующие соринки со столика. Следом — кухня, где Чонгук тоже бегло пробежался влажной салфеткой, задержался у холодильника, выбросил все испорченные продукты (всё, кроме варенья и заказанного утром), и уже хотел было вернуться на диван, но совесть не позволила. Моторчик уборки был запущен и требовал продолжения.       В их доме была одна комната, о которой они пока забывали. Вернее, которую оба подсознательно обходили стороной, словно боясь спугнуть. Их совсем недавно доделанная детская.       Чонгук замер у приоткрытой двери, положил ладонь на живот и тихо спросил:       — Зайдём?       Внутри было тихо, но Чонгук всё равно шагнул внутрь. Комната встретила его свежестью ремонта и лёгким запахом краски, который уже почти выветрился. Светло-сиреневые стены с рисунками, которые они сделали сами, — они выбирали цвет тоже вместе, три часа спорили, пока Тэхён не сказал: «Киса, мне всё равно, лишь бы ты был счастлив. Выбирай сам». Чонгук выбрал сиреневый. Нежно, спокойно, по-домашнему. Бежевая, розовая и голубая мебель — кроватка, пеленальный столик, комод, всё в мягких пастельных тонах, без кричащих красок. Тэхён ворчал, что слишком «нежно», но Чонгук настоял: «Ребёнку нужен покой, а не эти твои кислотные цвета». Единственным ярким предметом здесь была большая автоматическая каруселька над колыбелью.       Чонгук подошёл ближе, провёл пальцем по мягкой игрушечной звезде, свисающей на прозрачной леске. Каруселька была в ярких синих, красных и жёлтых цветах — весёлая, почти мультяшная, совсем не вписывающаяся в пастельную гамму комнаты, но именно поэтому она стала её сердцем.       Чонгук нажал маленькую кнопку на верху устройства. Каруселька закружилась, и комнату наполнила тихая, успокаивающая мелодия — колыбельная, которую Чонгук, кажется, слышал где-то в детстве, но не мог вспомнить, где именно.       — Эту карусельку подарила бабушка, — сказал он вслух, обращаясь к животу. — Мама твоего отца. У него была точно такая же, когда он был маленький. Представляешь? Старая сломалась, потому что твой отец не мог уснуть без неё. А бабушка нашла точно такую же. Чудом.       Он присел на большую подушку возле колыбельки, поглаживая живот. Игрушечные звёзды, луна и облачко медленно кружились над пока что пустым матрасиком.       — Скоро ты тут будешь лежать, — шепнул Чонгук и на глазах выступили слёзы. — Спать, смотреть на эти звёзды, слушать эту музыку. А мы с твоим отцом будем сидеть рядом и смотреть на тебя. И не спать ночами, наверное.       Он замолчал, вслушиваясь в мелодию, та была нежной, немного фонила из-за не очень качественных динамиков, но Чонгук не мог унять мурашки.       — Я иногда думаю, — продолжил он тихо, — а вдруг я не справлюсь? Вдруг буду плохим папой? Вдруг не смогу понять, что тебе нужно? Я же раньше и котёнка дома не держал, а тут — человек. Целый человек. И он будет от меня зависеть.       Голос дрогнул. Чонгук шмыгнул носом и быстро утёр глаза тыльной стороной ладони.       — Глупости говорю, да? — он улыбнулся сквозь слёзы. — Тэхён бы сейчас обнял и сказал, что я самый лучший. И что всё будет хорошо. И я, наверное, верю. Просто иногда страшно. Но ты не слушай, ладно? Я справлюсь. Мы справимся. Все вместе.       Он посидел ещё немного, глядя на кружащиеся игрушки, мерно поглаживая округлый бугорок. Мелодия заканчивалась, начиналась сначала — мягко, убаюкивающе. Чонгук чувствовал, как внутри разливается тепло, успокаивая его.       — Спасибо, что ты есть, — шепнул он, обращаясь и к малышу, и к Тэхёну, и к этой комнате, и ко всему миру сразу.       Он поднялся, поправил край одеяльца в колыбельке (хотя оно и так лежало ровно), и вышел, прикрыв за собой дверь.       В гостиной снова было тихо. Телефон пиликнул, на экране появилась фотография Тэхёна:       «Как вы там? Чем занимаешься?»       Чонгук посмотрел на экран, улыбнулся и набрал ответ:       «Пыль вытирал. В детской сидел. Мы скучаем»       В ответ Тэхён отправил в ответ плачущий смайлик и сердечко и даже это грело Чонгуку душу. В своём загруженном графике муж всё равно находил время, чтобы отправить ему несколько сообщений.       Вечер наступил незаметно. За окном зажглись огни Сеула, словно миллионы маленьких солнц в бетонных джунглях. Чонгук так и не сдвинулся с дивана за весь день, только менял позы да стаскивал себе печенье с кухни. Телевизор работал фоном, но когда началась прямая трансляция с церемонии награждения, он прибавил громкость и отложил телефон.       На экране блистали актёры. Все они были шикарны: длинные платья, юбки которых волочились по полу, причиняя физическую боль глазам Чонгука, шикарные костюмы, отглаженные до состояния зажаренной корки, идеальные укладки и макияжи, которые Чонгук не обошёл вниманием. Он отправлял Тэхёну фотографии самых неудачных с развёрнутыми комментариями. Кого-то из знаменитостей Чонгук знал лично — пересекался на съёмках, укладывал волосы перед подобными выходами, поправлял макияж за кулисами съёмочных площадок. Сейчас они выглядели недосягаемыми, почти божественными.       — Смотри, малыш, — Чонгук погладил живот и кивнул на экран. — Видишь этих красивых дядек и тётек? Я с некоторыми работал. Вон та, с длинными волосами капризная до ужаса, вечно требовала, чтобы локоны лежали идеально, хотя сама потом лезла туда лапами и всё портила. А вон тот, в синем костюме, наоборот, спокойный, даже засыпал, пока я ему макияж наносил.       Живот молчал, но Чонгуку казалось, что малыш слушает. Внимательно, серьёзно, как умеют только пока нерождённые дети.       Но главное было не на сцене. Взгляд Чонгука то и дело уходил в края экрана, туда, где мелькали тени за кулисами. Где осветители переставляли софиты, где ассистенты бегали с планшетами, где режиссёры эфира орали в гарнитуру. Где-то там, в этом хаосе, носился его Тэхён.       — А наш папа, — продолжил Чонгук задумчиво, — он сейчас вот там, за этой ширмой. Видишь, там темно и суета? Это закулисье. Там нет красивых платьев и улыбок. Там провода, рации, кофе, который вечно остывает, и клиенты, которые дёргают каждые пять минут.       Он усмехнулся, представив эту картину. Тэхён сейчас, наверное, матерится про себя, потому что кто-то опять перепутал свет. Или потому что логотип спонсора съехал влево, а надо, чтобы ровно по центру. А знаменитости встают не туда, перекрывают реквизит, и приходится бегать и объяснять им по сто раз.       Камера на мгновение выхватила кусочек закулисья, там мелькнул чей-то чёрный пиджак, напряжённая спина, рация в руке. Чонгук впился взглядом в экран, подавшись вперёд так резко, что в глазах на миг потемнело.       — Ой, — выдохнул он, отодвигаясь, прикрыв глаза лишь на секунду.       Картинка уже сменилась, ушла в зал, где вручали награду за лучшую мужскую роль.       — Там был он? — шепнул Чонгук, хотя знал, что не узнает. — Мне показалось? Малыш, ты видел?       Ответа не последовало, но Чонгук почему-то был уверен, что это был Тэхён. На долю секунды размытым пятном его альфа мелькнул в кадре. И от этого стало тепло, будто он на мгновение оказался рядом.       — Ты представляешь, малыш, — задумчиво проговорил Чонгук, откидываясь на спинку дивана и снова начиная гладить живот. — Вот он там, среди блеска и криков, а думает только о нас. Я знаю. Чувствую. А мы тут, в нашей тихой квартире, смотрим на него через экран. Странно, да?       Церемония тянулась бесконечно. Вручали награды, актёры плакали благодарными слезами, ведущие шутили, оркестр играл торжественную музыку. Чонгук почти не вслушивался, он ждал лишь новых проблесков закулисья. Каждый раз, когда камера уходила за кулисы, он вглядывался в лица ассистентов, в фигуры в чёрных костюмах.       Камера скользнула случайно задев закулисье ещё парочку раз. Но то всё были не те: осветители с большими пультами незаметно выглядывали, чтобы проверить свет, рядом пробегали ассистенты, которые помогали женщинам в длинных платьях подняться по небольшой лестнице, но всё было не то.       — Ну давай же, — шептал Чонгук, капризно сжимая край пледа, тряся его в зажатом кулаке. — Покажись ещё раз. Я хочу увидеть.       И будто отреагировав на его каприз, камера снова скользнула в закулисье. Видимо, оператор ловил удачный ракурс для перебивки. И там, в глубине кадра, мелькнула знакомая фигура. Чёрный костюм сидел идеально по фигуре, у рта была рация, а на лице залегла морщина от напряжения. Тэхён стоял боком к камере, но потом кто-то окликнул его, он обернулся, и на долю секунды в объектив попала его улыбка. Уставшая, но тёплая. Такая, какой он улыбается только когда думает о них.       А потом кадр снова ушёл в зал.       — Малыш! — зашептал он, не веря своему счастью. — Ты видел? Он улыбнулся! Нам улыбнулся, я знаю!       Сердце колотилось где-то в горле. Глупо, конечно — просто тень на экране, просто случайный кадр. Но Чонгук знал, что не ошибся. Улыбку своего альфы он узнает из тысячи.       Телефон пиликнул. Чонгук схватил его трясущимися руками.       Тэхён: «Меня только что показали по телеку. Ты видел? Я в кадр влез, дурак, не уследил. Начальник поругал))) Но я рад, ты ведь увидел?»       Чонгук рассмеялся вслух — счастливым, всхлипывающим смехом, прижимая телефон к губам.       «Видел! Мы оба видели я и малыш. Он теперь знает, какой у него папа красивый»       Тэхён: «Я вам улыбался. Мысленно. Всё время вам улыбаюсь, даже когда клиенты бесят. Скоро буду, Киса. Ещё немного»       «Ждём. Очень»       Церемония на экране всё ещё шла, но Чонгук выключил звук. Ему больше не нужно было смотреть, ведь он уже увидел самое главное.       — Ну что, малыш, — тихо сказал он, поглаживая живот. — Отец скоро будет. Давай-ка мы с тобой приведём себя в порядок, а? Чтобы встретить его красиво.       Он со вздохом поднялся с дивана, потянувшись, и побрёл в ванную. Надо было умыться, причесаться, может, даже футболку сменить на что-то поприличнее. Хотя Тэхёну всё равно. Он ведь и растрёпанного его целовал и сидел рядом массируя ему ладони и ноги, когда Чонгука тошнило на первом триместре. Но самому Чонгуку хотелось быть красивым.       Пока текла вода, он смотрел на своё отражение в зеркале. Чёрные волосы слегка отросли, под глазами залегли тени от бессонницы и гормонов, да и выглядел он слегка отёкшим. И маленький, аккуратный живот, уже заметный даже под свободной футболкой.       Через полчаса, свежий и пахнущий гелем для душа, Чонгук перерыл половину шкафа в поисках той самой футболки, которую Тэхён любил на нём больше всего. С победным криком он вытащил её из недр шкафа и тут же натянул на себя. Это была какая-то древняя футболка Тэхёна с логотипом его колледжа, она уже пережила, наверное, больше сотни стирок, но всё равно оставалась очень уютной и отдалённо пахла Тэхёном. В ней Чонгук чувствовал себя защищённым, даже когда мужа не было рядом.       — Нормально, — кивнул он. — Малыш, как тебе?       Живот согласно булькнул, и Чонгук улыбнулся. Погладил круглый бугорок, прислушиваясь к себе. Внутри было тихо, малыш не толкался, словно тоже ждал, но вот желудок вдруг напомнил, что нужно поесть что-то помимо сладостей и чая.       Чонгук направился на кухню, попутно кутаясь в плед. По телевизору всё ещё шла церемония. Актёры благодарно улыбались и произносили заготовленные речи, красиво рыдая на камеру. Чонгук слушал краем уха, разогревая себе ужин из остатков завтрака.       — Завтра вечером, — прошептал он вслух, пробуя слова на вкус. — Всего лишь завтра вечером.       Слова были правильные, но почему-то не грели. Чонгук поёжился, хотя в квартире было тепло. Накинул на плечи ещё один плед. большой, цвета вина, в который они обычно заворачивались вдвоём. Запах Тэхёна на нём почти выветрился, но если сильно-сильно прижаться носом и закрыть глаза… Чонгук так и сделал. Вдохнул глубоко, представляя, что муж рядом. Но нет. Пахло только стиральным порошком и немного пиццей, которую они ели два дня назад.       — Глупости, — сказал он себе. — Я взрослый омега. Я справлюсь. Телефон пиликнул. Тэхён прислал фото из такси, с растрёпанными волосами и букетом ромашек на коленях. Подпись: «Еду в отель. Завтра пресс конференция и вечером буду дома. Люблю вас»       Чонгук улыбнулся, отправил в ответ сердечко и отложил телефон.       Микроволновка привлекла его своим сигналом. Чонгук забрал тарелку с едой, которая была настолько раскалённой, что он почти обжёг себе пальцы, пока нёс её до кровати. Сегодня ему можно было поесть в кровати, ведь некому было говорить, что полулёжа кушать вредно. Он включил себе какой-то сериал на фоне и приступил к еде.

***

      Утро встретило его серым небом за окном и странной пустотой в груди. Чонгук открыл глаза и первым делом потянулся к подушке Тэхёна. Вдохнул полной грудью и замер. Пахло только ним, Чонгуком. Смородиново-апельсиновый след исчез совсем, будто мужа никогда и не было в этой комнате.       — Чёрт, — выдохнул он, чувствуя, как внутри закипает липкая, неприятная тревога.       Он сел на кровати, прогладил живот ладонями. Ёныль молчал, но Чонгук чувствовал, что малыш тоже беспокоится. Или это просто гормоны? Врач говорил, что перепады настроения для него в порядке нормы. Но сейчас это «норма» не успокаивала.       Чонгук встал, подхватил все вчерашние тарелки и побрёл на кухню, машинально поставил чайник. Пока вода закипала, он смотрел в окно, но ничего не видел кроме серого тумана. В голове крутились лишь мысли о том, что скоро Тэхён вернётся. Осталось ведь подождать день. Всего день и всё будет в порядке.       Есть не хотелось, а потому Чонгук даже не открыл приложение с доставкой. Его любимый чай с кучей сахара и варенья казался пресным. Чонгук отставил кружку и понял, что не может найти себе места.       Он прошёлся по квартире: гостиная — кухня — спальня — детская — снова гостиная. Поправил подушку, положил пульт на другую сторону журнального столика, поправил другую подушку. Ничего не помогало. Тревога нарастала, липким туманом окутывала грудь, словно погода на улице вдруг пробралась в квартиру.       — Что не так? — прошептал он, прижимая ладони к животу. — Малыш, что мы делаем не так?       Но ему никто не отвечал.       Чонгук заметался по квартире, сам не зная, что ищет. Заглянул на кухню, но дело было не в ней. В спальню снова не то. И вдруг, проходя мимо корзины для грязного белья в ванной, он замер.       Оттуда, из-под крышки, тянуло знакомым запахом. Слабым, едва уловимым, но таким родным. Чонгук откинул крышку и запустил руки внутрь. Сверху лежали его вещи, но под ними — футболка. Чёрная спортивная, которую Тэхён надевал в зал. Она была мятой, пропотевшей после последней тренировки перед командировкой. И Чонгук понял, что забыл вчера запустить стирку.       Он поднёс футболку к лицу и вдохнул. Запах ударил в голову: горьковатая смородина, апельсиновая цедра, весь Тэхён. Чонгук зажмурился и выдохнул, чувствуя, как тревога отступает, будто муж уже вернулся к ним.       — Малыш, — прошептал он, прижимая футболку к груди. — Смотри, что я нашёл.       Он стоял посреди ванной, вдыхая запах мужа, и вдруг понял, что ему нужно больше. Нужно, чтобы этот запах был везде. Вокруг. Со всех сторон. Чтобы можно было утонуть в нём, переждать этот бесконечный день до вечера и не смотреть на этот проклятый туман на улице.       Чонгук не думал, что делает. Руки сами потянулись к шкафу в спальне. Он открыл дверцу и замер.       Вещи Тэхёна висели ровными рядами: рубашки, пиджаки, джинсы, свитера. Чонгук провёл рукой по ткани, потом снял с вешалки первый попавшийся свитер. Он был мягкий, кремовый, тот самый, который подарил дедушка Чонгука, и в котором Тэхён был похож на огромного уютного медведя. Он поднёс его к лицу и вдохнул. Свитер пах совсем чуть-чуть, но этого тоже было достаточно.       Чонгук положил свитер на кровать. Потом снял старую толстовку с капюшоном, которую Тэхён носил дома. Потом домашнюю футболку. Затем полетели трое домашних шорт.       Он ходил по комнате, собирая вещи мужа, как сокровища. Каждую находил, вдыхал запах и клал на кровать. Рубашка из той самой командировки месяц назад пахла одеколоном и чуть-чуть Тэхёном. Джинсы, которые он носил в выходные. Пижамные штаны. Всё, что попадалось под руку.

***

      Тэхён стоял в аэропорту Пусана уже за полночь. Вокруг гудел уставший народ: пассажиры отменённых рейсов облепили кресла, сидели на чемоданах, пили кофе из автоматов, переговаривались вполголоса. Кто-то ругался с сотрудниками авиакомпании, кто-то просто спал, уронив голову на рюкзак. За огромными панорамными окнами ничего не было видно — густой, молочно-белый туман облепил стекло, будто там и правда не было ничего.       — Семь часов, — выдохнул Тэхён, глядя на табло.       Семь часов задержки. Семь часов, которые он мог бы уже быть дома, в Сеуле, обнимать своего мужа, прижиматься губами к его животу и слушать, как булькает Ёныль в ответ. Вместо этого он торчал в аэропорту Пусана, окружённый чужими людьми, чужими запахами и раздражением. Он достал телефон. На экране горело: «Нет сети».       — Да ладно, — прошептал он, поднимая трубку выше, пытаясь поймать сигнал. — Сколько можно?       Но ничего. Он прошёлся по залу — туда-сюда, туда-сюда, задрав телефон к потолку, как идиот. Люди косились, но Тэхёну было плевать. Ему нужно было просто отправить одно сообщение. Одно. Чтобы Чонгук не волновался, не сходил с ума от неизвестности. Сообщение не отправлялось. Звонок не проходил.       — Чёрт, — выдохнул он громче, чем следовало.       Рядом стоящая женщина с ребёнком покосилась на него, прижимая малыша ближе. Тэхён извинился поклоном и отошёл к колонне, прислонился к ней спиной, сполз вниз, садясь прямо на пол.       Он представил, как Чонгук сейчас там, дома, в их крепости. Наверное, сидит на диване, укутанный в плед, и смотрит на время. Ждёт. Каждые пять минут проверяет телефон.       — Киса, — прошептал Тэхён в пустоту, глядя на потолок. — Прости. Я не специально.       Он снова набрал сообщение. «Рейс в Сеул задержали из-за тумана. Связь ловит через раз, но я жив и скоро буду. Не волнуйся, пожалуйста. Люблю вас»       Отправить. Красный кружок: «Сообщение не доставлено».       Тэхён зажмурился, потёр лицо ладонями.       — Семь часов, — повторил он вслух, будто пробуя цифру на вкус.       Он сидел на холодном полу аэропорта, прислонившись спиной к колонне, и сжимал в руке телефон, который упорно отказывался ловить сеть. Рядом стоял его чемодан — аккуратный, чёрный, с парой костюмов и мягкой пижамой, которая уже не пахла ни домом, ни Чонгуком, лишь отдушки отеля и геля для душа.       Аэропорт жил своей жизнью. Объявляли новые задержки, люди вздыхали, ругались из-за усталости, а после мирились. Он не выдержал духоты. Встал, подхватил чемодан и вышел на улицу.       Ночной воздух ударил в лицо сыростью и холодом. Туман висел плотной стеной. Фонари тонули в нём, превращаясь в размытые жёлтые пятна. Тэхён поднял телефон к небу, будто там мог быть сигнал. Ничего.       — Да чтоб тебя, — выдохнул он, глядя на пустой экран.       — Связи во всём городе нет, — раздалось рядом.       Тэхён обернулся. Усатый охранник в форменной куртке стоял, прислонившись к стене, и доставал из пачки сигарету. Кивнул на телефон Тэхёна, хмыкнул:       — Какие-то неполадки. Уже часа два никто дозвониться не может. — Он протянул пачку. — Не хотите?       Тэхён замялся на секунду. Он почти не курил, только в студенчестве по глупости и на работе, когда Чонгук не видел. Но сейчас, посреди этой липкой, холодной ночи, когда связь умерла, а дом так далеко…       — Спасибо, — кивнул он, взял сигарету.       Охранник щёлкнул зажигалкой. Тэхён прикурил, затянулся глубоко, до лёгкого головокружения. Горький дым заполнил лёгкие, но внутри ничего не отпустило. Он смотрел в туман и думал о Чонгуке.       — Дома ждут? — спросил охранник, тоже затягиваясь.       — Ждут, — голос Тэхёна сел. — Беременный муж. Переживает, наверное.       Охранник понимающе кивнул, выпустил дым в туман.       — Моя жена тоже всегда переживает. А если связи нет, то вообще с ума сходит. — Он помолчал. — Прорвётесь. Туман к утру рассеется, обещали.       — Спасибо, — повторил Тэхён.       Он докурил быстро, затушил окурок в урну и снова посмотрел на телефон. Тот же ноль, то же отсутствие сети.       Охранник ушёл обратно, а Тэхён остался стоять на улице, вглядываясь в туман, за которым где-то далеко был Сеул. Его дом. Его семья.       — Я скоро, — шепнул он в пустоту. — Держитесь там.       Внутри аэропорта снова объявили задержку. Тэхён вздохнул и побрёл обратно, чтобы найти место, где можно просидеть эти бесконечные семь часов. Телефон в кармане молчал.       А в Сеуле, в их спальне, Чонгук ещё не спал. Сидел в гнезде из тэхёновских вещей, прижимал к груди спортивную майку и смотрел на экран, где снова и снова гас вызов.       — Где ты? — шептал он в темноту. — Тэхён, где ты?       Малыш внутри него совсем затих, будто ощущая ту же тревогу, и Чонгук бережно поглаживал живот одной рукой, чтобы успокоить их обоих.

***

      Раннее утро только начинало вползать в Сеул. Город, серый в своём обилии многоэтажек ещё спал. Редкие машины проезжали по пустым улицам, люди ехали на работу или уже работали с самого сутра, предрассветная дымка висела над домами, словно кто-то пытался удержать горожан в их уютных постелях. Такси неслось по мосту через Ханган, и Тэхён смотрел на мутную воду внизу, стараясь держать глаза открытыми. Он не спал всю ночь.       В аэропорту Пусана туман рассеялся только к пяти утра. Посадка, взлёт, короткий полёт — и вот он снова в Сеуле. Почти дома.       Телефон ожил, как только самолёт коснулся полосы. Сообщения и пропущенные звонки посыпались одно за другим: те, что не могли дойти до него всю ночь. Тэхён лихорадочно пролистывал все сообщения от Чонгука и у него сдавило горло от чувства вины.       «Тэ, ты где?»       «Рейс задержали?»       «Я волнуюсь, напиши»       «Уже час ночи»       «Нам очень тревожно»       «Пожалуйста, ответь»       «Я люблю тебя. Где бы ты ни был»       «Пожалуйста, ответь»       Сообщения приходили каждые двадцать минут до четырёх часов утра. Видимо, Чонгук уснул с телефоном в руках.       Такси нырнуло в знакомые улицы. До дома оставались считанные минуты и Тэхён не мог найти себе места, уже готовый рвануть к их подъезду. Он схватил чемодан как только машина затормозила и почти выпрыгнул из машины в три шага преодолевая расстояние между ними и подъездом.       Лифт полз мучительно медленно. Прислонившись к стенке лифта Тэхён устало смотрел на то, как сменяются цифры одна за другой: шестой, одиннадцатый, тринадцатый и пятнадцатый. Их этаж. Как только распахнулись двери лифта Тэхён подлетел к своей двери. Дрожащими руками он вставил ключ в замок, шёпотом проклиная всё на свете из-за того, что не с первого раза смог попасть в скважину.       Дома было тепло. Он зашёл внутрь, вдыхая полной грудью этот особый аромат их квартиры, который можно было почувствовать лишь в такие моменты. Когда возвращаешься после долгой разлуки и дом радостно приветствует тебя.       Пахло чаем, тем самым, который Чонгук пил литрами. Пахло вареньем со смородиной, которое Чонгук оставил открытым на кухне, банка стояла, забытая, с ложкой внутри. Тэхён улыбнулся в темноте, представив, как муж ушёл за чем-то и забыл закрыть. Маленький родной бардак       И пахло самим Чонгуком. Тем дурманящим ароматом кислых конфет и газировки, который Тэхён обожал с первой их встречи. Который преследовал его в командировках, мерещился в толпе, заставлял оборачиваться на чужих людей.       Он скинул обувь, повесил куртку и двинулся вглубь квартиры. Всё было тихо. Только где-то вдалеке мерно гудел холодильник да редкие машины за окном. Тэхён шёл в спальню очень осторожно, стараясь ступать бесшумно, чтобы не разбудить и не напугать Чонгука. Но по пути то и дело приходилось останавливаться.       На полу в гостиной валялся его старый свитер, который он уже считал навсегда потерянным. Тэхён поднял его, машинально поднёс к лицу. Пахло Чонгуком. Значит, муж носил его, пока Тэхёна не было дома. Сердце сжалось от нежности.       Дальше, в коридоре, лежала его футболка с концерта любимой группы ещё с подростковых лет. Старая, выцветшая, которую Чонгук когда-то хотел выбросить, но Тэхён отстоял. Она была скомкана и брошена прямо на пути, будто Чонгук разозлился на неё за что-то и бросил в наказание на пол.       Он двинулся дальше. У входа в спальню на полу обнаружилась ещё одна спортивная футболка, та, в которой он ходил в зал. И ещё одна. И толстовка с капюшоном. Они все были брошены по пути в спальню и Тэхён осторожно приоткрыл дверь.       Там, среди аккуратно разложенных вокруг вещей, спал Чонгук, накрывшись большой худи мужа будто одеялом. Его чёрные волосы растрепались по подушке, ресницы темнели на бледных щеках. Тэхён аккуратно подошёл ближе, оставив свои находки у двери. Чонгук выглядел бледным, словно измученным, веки и нос опухли, а губы были совсем треснутыми. Чонгук прорыдал всю ночь, пока ждал его, беспокоился.       Тэхён присел рядом с кроватью, там, где начиналась самая высокая граница из футболок и штанов. Он даже не пытался перелезть через неё, не хотел разрушать то, что Чонгук так старательно создавал. Просто сел на пол, прислонившись спиной к тумбочке, и смотрел.       Смотрел, как вздымается и опускается грудь Чонгука в такт дыханию. Как шевелятся во сне ресницы. Как пальцы, даже во сне, продолжают сжимать край его спортивной футболки, прижатой к лицу.       И чувствовал, как сердце разрывается у него внутри от щемящей нежности и чувства вины.       Его омега. Его беременный, вечно мёрзнущий муж строил гнездо из его вещей, потому что без Тэхёна было холодно и одиноко. Потому что запах альфы это единственное, что могло успокоить и дать ощущение безопасности, когда Чонгука одолевали тревога и страх.       Он представил, как Чонгук ходил по квартире, очень придирчиво выбирая эти вещи. Как вдыхал запах, прижимал к лицу, а после раскладывал всё вокруг себя в правильном порядке, чтобы было удобно и безопасно. Как засыпал в этом коконе, надеясь, что запах мужа продержится до утра.       У Тэхёна защипало в глазах.       Он вспомнил, как вчера вечером сидел в аэропорту Пусана, сжимая мёртвый телефон, и думал только об одном: «Лишь бы Чонгук не переволновался». Лишь бы не накручивал себя, не плакал, не сходил с ума от неизвестности. Лишь бы поспал, поел и просто был в порядке.       А Чонгук волновался. Чонгук строил это гнездо, потому что волновался. Потому что ему нужен был запах мужа, чтобы чувствовать хоть какое-то спокойствие. Чтобы спрятаться от тревоги за этими стенами из футболок и свитеров. Чтобы их малыш внутри тоже чувствовал, что отец здесь, хотя бы окружить их обоих его запахом.       — Киса… — прошептал Тэхён беззвучно, одними губами.       Он протянул руку, чтобы коснуться, но замер в миллиметре от щеки. Не хотел будить, Чонгук и так весь измучился, пока не получал ни одного ответа на десятки своих сообщений.       Но Чонгук, словно почувствовав присутствие, беспокойно заворочался в постели.       Он перевернулся на другой бок, кряхтя, с животом это было нелегко даже во сне, и оказался лицом к Тэхёну. Нос дёрнулся, ловя знакомый запах. Ресницы дрогнули. И вдруг он сделал глубокий, судорожный вдох, будто он учуял что-то вкусное и приятное и ему захотелось вновь насладиться этим ароматом.       Чонгук распахнул глаза.       Сначала он сонно заморгал, стараясь согнать дымку после сна. После он дёрнулся от неожиданности и лишь после он понял, что происходит.       — Господи, Тэ!       Голос сорвался, утонул во всхлипе. Чонгук рванул вперёд, забыв про гнездо, про все вещи, которыми был обложен, забыл даже о животике с их малышом. Футболки и свитера посыпались в стороны, стена рухнула, но ему было плевать. Он кинулся к Тэхёну, обхватил его шею руками, прижался всем телом, зарылся лицом куда-то в ямочку между шеей и плечом.       — Ты здесь, — зашептал он сбивчиво, между всхлипами. — Ты здесь, ты дома, я думал… я не знал… я звонил, а ты… а я…       Он не смог договорить. Разрыдался в голос, уткнувшись в Тэхёна, трясясь всем телом. Руки сжимали его куртку так сильно, будто боялись, что он снова исчезнет.       Тэхён обнял его в ответ. Прижал к себе, ощущая каждой клеточкой его слёзы и дрожь. Зарылся носом в волосы, вдохнул полной грудью аромат кислых конфет, смешанный с его горькой цедрой и понял, что сам готов разрыдаться прямо здесь.       — Тише, тише, Киса, — шептал он, гладя омегу по волосам и спине, стараясь прижаться как можно плотнее, чтобы укутать Чонгука собой. — Я здесь. Я вернулся. Прости, что заставил ждать. Прости.       Чонгук всхлипывал и никак не мог остановиться. Слишком много эмоций накопилось за эти два дня, он слишком соскучился, а после слишком переволновался. И сейчас всё выплёскивалось наружу горячими слезами и дрожащими объятьями.       — Я так испугался, — выдавил он сквозь рыдания. — Тебя всё нет и нет… сообщений нет… звонки не идут… я думал…       — Я здесь. Я жив, в порядке. Просто связь в Пусане накрылась. Весь город без сети. Я не мог даже написать. — Тэхён аккуратно отстранился ровно настолько, чтобы видеть лицо Чонгука, и бережно коснулся губами солёных щёк, мокрых дорожек слёз, дрожащих губ и кончика опухшего, красного носа.       Чонгук шмыгнул, прикрывая глаза от этой долгожданной ласки.       — Иди сюда, — выдохнул он хрипло и потянул Тэхёна за рукав пиджака, затягивая на кровать прямо в костюме. — Иди же.       Тэхён послушно шагнул вперёд, аккуратно перелез через уже немного разрушенный край гнезда футболки и свитера съехали, когда Чонгук рванул к нему, но всё ещё держали форму. Он скинул пиджак на пол, даже не глядя, куда тот упал, и прижался к мужу вплотную, позволяя тому погрузиться в собственный запах.       Маленький, тёплый бугорок упёрся ему в живот, напоминая о том, что всё это время внутри Чонгука росла их жизнь. Тэхён чувствовал его даже сквозь ткань рубашки живое тепло, обещание счастливого будущего.       — Он подрос, — выдохнул Тэхён тихо, почти благоговейно, и осторожно огладил округлость ладонью. Кожа под футболкой была прохладной, как всегда у Чонгука, но живот казался особенно тёплым, особенно живым.       Чонгук фыркнул, но в этом звуке не было обиды, была лишь усталая, счастливая нежность.       — Тебе так кажется, потому что ты давно нас не видел.       Он уткнулся носом Тэхёну в шею, глубоко вдохнул и улыбнулся. Наконец-то этот запах кислой смородины и горьковатой апельсиновой цедры был рядом. Руки сами заползли под рубашку, прижимаясь ладонями к горячей спине альфы.       Они пролежали так несколько минут, наслаждаясь запахами друг друга, погружаясь в тишину раннего утра, где существовали только они двое. Тэхён продолжал медленно, успокаивающе гладить живот Чонгука, будто мысленно говорил с малышом. Чонгук прикрыл глаза, возвращаясь в прерванный сон. Его дыхание выровнялось, тело обмякло в тёплых объятиях альфы. И вдруг он почувствовал.       Сначала что-то внутри слегка дрогнуло, словно рыбка плеснула хвостом в самой глубине. Чонгук замер, прислушиваясь к себе. А потом толчок повторился, но уже сильнее.       — Ой, — выдохнул он, распахивая глаза.       Тэхён тут же напрягся, встревоженно вглядываясь в его лицо:       — Что? Что случилось? Где болит?       — Нет, — Чонгук схватил его ладонь и сильнее прижал к животу. — Толкается. Малыш толкается. Слышишь?       Тэхён замер, боясь дышать. И под его ладонью, прямо там, где кожа Чонгука была особенно тёплой, пришёл ещё один толчок будто маленький кулачок изнутри стучал: «Я тоже здесь! Я тоже волновался!»       — Ох, — выдохнул Тэхён, глядя на Чонгука круглыми глазами, в которых блестели слёзы. — Он… он правда…       — Он ждал тебя, — прошептал Чонгук, чувствуя, как собственные глаза защипало от новой волны эмоций. — Два дня молчал. Я уже думал, может, что-то не так. Врач говорил, что уже должен шевелиться, а он… А ты пришёл, и вот…       Он не договорил, его голос сорвался. Тэхён наклонился, прижался губами к животу прямо через футболку и замер. Чонгук чувствовал, как вздрагивают его плечи, как тёплое дыхание обжигает кожу там, куда пришёлся последний толчок.       — Здравствуй, Ёныль, — услышал он приглушённое. — Мы с папой очень рады тебе, очень ждём твоего рождения. Но ты не спеши, расти большой и сильный, а мы подождём.       Ответа не последовало. Видимо, малыш вернулся ко сну, уведомив родителей о своём присутствии.       Чонгук всхлипнул улыбнувшись счастливо. Запустил пальцы в волосы Тэхёна, погладил по голове, чувствуя, как слёзы катятся по вискам в подушку.       — Только тебя и ждал, — прошептал Чонгук. — Ёныль ждал, когда ты придёшь, чтобы первый раз поздороваться с нами.       Тэхён поднял голову, посмотрел на него мокрыми глазами и улыбнулся той самой улыбкой, от которой у Чонгука всегда таяло сердце.       — Так ты согласен? Ёныль?       — Ёныль, — кивнул Чонгук, — Ему подходит.