Певчья клетка

Победа была абсолютной. Те немногие, кто еще пытался сражаться, падали замертво, даже не успев коснуться земли — смертельные проклятия косили их словно спелые колосья. Воздух в Большом зале стал тяжелым и вязким от пролитой крови и магии. Крики утихли, сменившись тошнотворной тишиной, которую нарушало лишь потрескивание догорающих знамен и тяжелое дыхание Пожирателей. Орден Феникса был не просто разбит. Он был стерт. Тела защитников Хогвартса громоздились у разбитых стен. Рыжая голова Уизелихи безжизненно свешивалась с парапета, Беллатриса с безумным визгом танцевала среди обломков, пиная чью-то оторванную руку. Люпин застыл с широко открытыми глазами, глядя в никуда. Где-то там, в груде камней, остался и Хагрид. Гарри Поттер не видел всего этого. Он был оглушен, ослеплен болью и выбросом собственной магии, которая не смогла защитить его, но смогла оставить в живых. Его тащили. Тащили волоком по холодному каменному полу, и каждый удар спины о ступени отдавался вспышкой агонии в сломанных ребрах. Тишина стала абсолютной, когда его швырнули к ногам Темного Лорда. Волан-де-Морт стоял на возвышении там, где когда-то сидела профессор МакГонагалл. Его змеиное лицо, освещенное снизу зеленым отблеском магии, выражало блаженство. Он смотрел на лежащего мальчика не как на врага, а как на редкий, бесценный экспонат. — Поднимите его, — прошипел он. Грубые руки Пожирателей вздернули Гарри на колени. Золотые очки треснули, одно стекло разбилось, и мир распадался на миллионы кровавых осколков. Он увидел пустой взгляд Драко Малфоя, стоящего поодаль, и злобный оскал его тетки. — Мальчик, который выжил, — голос Волан-де-Морта был тих и ласков, как у хозяина, разглядывающего породистого щенка. — Последний, кто выжил. Ты думал, что умрешь сегодня, не так ли? Думал, я буду милосерден и подарю тебе быструю смерть? Гарри попытался плюнуть, но из пересохшего рта вырвался только кашель с кровью. — О нет. — Красные глаза сузились в щелочки. — Смерть — это дар. А ты, Гарри Поттер, даров не заслуживаешь. Ты будешь жить. Ты будешь моей тенью, моим напоминанием о том, что даже Избранный может стать никем. Моим трофеем. Он взмахнул палочкой, и Гарри провалился в густую, черную, как смоль, пустоту. Последнее, что он услышал перед тем, как отключиться — тихий смех, похожий на шипение змеи. *** Сознание возвращалось медленно, цепляясь за звуки. Сначала был запах. Густой, тяжелый, непривычный. Пахло воском, старым деревом, полиролью и... лавандой? Сушеные травы? Это был запах старых домов, где каждая вещь хранится столетиями и где время течет иначе, чем снаружи. Гарри открыл глаза. Он лежал на высокой кровати под тяжелым балдахином из темно-бордового бархата. Простыни были накрахмалены до хруста и холодили кожу. Комнату заливал тусклый серый свет, пробивающийся сквозь кружевные занавески на высоком, почти до потолка, окне с частым переплетом. Взгляд медленно обвел помещение. Массивный дубовый шкаф с витиеватой резьбой, изображающей гроздья винограда и охотничьих собак. Секретер красного дерева на точеных ножках, уставленный фарфоровыми безделушками и пыльными колбами. На стене — потемневший портрет тощей женщины в чепце и с поджатыми губами, которая смотрела на кровать с нескрываемым презрением. В углу замерли напольные часы работы гоблинов, с тяжелым маятником, мерно раскачивающимся в такт сердцу. Каждая вещь здесь кричала. Кричала о достатке, о чопорности, о старых деньгах и старых тайнах. Это была комната не просто аристократа — это была комната британского лорда начала двадцатого века. Тяжелая бронза, потемневшее серебро, книги в кожаных переплетах с золотым тиснением на полках, до которых нельзя дотянуться без специальной лесенки. Воздух здесь казался спертым и законсервированным. Казалось, даже пылинки застыли в нем навечно. Гарри попытался сесть и замер. На прикроватной тумбочке, на кружевной салфетке, лежала вещь, выбивающаяся из этого антуража. Тонкая, черная, с костяными вставками палочка. Не его. Чужая. Но главное было не в ней. Рядом с палочкой стояла серебряная рамка. В рамке, чуть пожелтев от времени, двигалась фотография. Худой темноволосый мальчик с острыми чертами лица, одетый в старомодный бархатный костюмчик, сидел на скамейке и с жадностью, недетской серьезностью читал книгу. Вдруг он поднял голову и посмотрел прямо на Гарри сквозь стекло. Его тонкие губы тронула холодная, оценивающая улыбка. Понимание тяжелым камнем рухнуло в живот. Это был не просто дом. Это была комната Тома Реддла. Мальчика из приюта, который стал самым страшным темным волшебником столетия. Здесь все еще витал его дух. Его амбиции. Его голод. Гарри перевел взгляд на дверь. Высокую, обитую тисненой кожей. Из-за нее не доносилось ни звука. Тишина давила на барабанные перепонки. Он был заживо замурован в прошлом. В склепе чужого детства. В комнате, где монстр еще только учился ненавидеть. Он снова посмотрел на фотографию. Маленький Том Реддл не сводил с него глаз. Гарри открыл рот, чтобы вдохнуть, но воздух застрял в горле.