Певчья клетка

Гарри проснулся с мыслью о саде. Она пришла ниоткуда — просто возникла в голове, когда он открыл глаза и увидел всё тот же серый свет за окном, всё ту же трещину-дракона на потолке, всё ту же фотографию маленького Тома на тумбочке. Сад. Он ни разу не выходил туда с того самого дня, когда бежал через лес к белой пустоте. Тогда сад был просто препятствием, просто кустами, через которые нужно прорваться, чтобы добраться до забора. Гарри не рассматривал его. Не чувствовал. Не думал о нём как о месте. А теперь подумал. — Сад, — сказал он вслух, пробуя слово на вкус. — Почему нет? Он оделся медленно, без спешки. Сегодня выбрал тёмно-зелёную рубашку — она висела в шкафу сбоку, почти новая, с деревянными пуговицами. Штаны заправил в высокие ботинки, которые нашёл там же. Обувь была старой, но удобной — разношенной, будто кто-то когда-то много гулял в ней по этой земле. Завтрака в доме не было. Том никогда не появлялся утром — только вечером, за ужином. Гарри привык. Он спустился в пустой холл, прошёл мимо зеркала (пусто, никого за спиной, только собственное осунувшееся лицо), миновал граммофон с застывшей пластинкой и толкнул тяжёлую входную дверь. Она поддалась легко — не заперта. Гарри вышел на крыльцо и вдохнул. Воздух здесь пах иначе, чем в доме. Сыростью, прелыми листьями, холодом — но живым холодом, не законсервированным. Гарри спустился по каменным ступеням и остановился, оглядываясь. Сад был огромен. Запущенный, дикий, но когда-то явно роскошный. Центральная аллея, выложенная потрескавшимися плитами, уходила вглубь, обрамлённая высокими кустами самшита, которые давно потеряли форму и торчали во все стороны косматыми зелёными патлами. Дальше виднелись деревья — старые, развесистые, с голыми ветвями, переплетёнными так плотно, что сквозь них не пробивался даже серый свет. Ещё дальше угадывались какие-то постройки — то ли теплицы, то ли беседки, то ли просто груды камня, заросшие плющом. Гарри сделал шаг, потом другой. Трава под ногами хрустела — не от мороза, а от старости. Она была серо-зелёной, пожухлой, будто осень здесь длилась десятилетиями. Гарри побрёл по центральной аллее, разглядывая кусты. Где-то в глубине самшита угадывались очертания фигур — когда-то их стригли в форме зверей или людей, но теперь это были просто бесформенные зелёные комья, в которых угадывались то ли львы, то ли собаки, то ли просто плоды больной фантазии садовника. — Жутковато, — пробормотал Гарри. Он свернул с аллеи и пошёл прямо по траве, к деревьям. Подошвы утопали в мягкой, влажной земле. Где-то слева хрустнула ветка — Гарри дёрнулся, но это оказалась просто белка, тощая, с облезлым хвостом, которая уставилась на него чёрными глазами и замерла. — Привет, — сказал Гарри. — Ты тут тоже пленница? Белка не ответила, юркнула в траву и исчезла. Гарри пошёл дальше. Деревья сомкнулись над головой, стало темнее. Серый свет процеживался сквозь голые ветки, ложился на землю пятнами. Гарри шёл, не разбирая дороги, просто куда ноги несут, и вдруг вышел к пруду. Он был маленький, почти круглый, с тёмной неподвижной водой. На поверхности плавали листья кувшинок — мёртвые, коричневые, скрученные в трубочки. У берега торчал полусгнивший деревянный помост, от которого когда-то, видимо, отчаливали лодки. Сейчас от помоста остались только несколько досок, торчащих из воды под странными углами. Гарри остановился на краю, глядя в тёмную воду. В отражении мелькнуло что-то белое. Он вгляделся — нет, показалось. Просто облако, проплывающее в сером небе. Или не облако. Он поёжился и пошёл дальше, огибая пруд по краю. За прудом начинались постройки. Первая оказалась теплицей — огромной, с закопчёнными стёклами, через которые ничего не было видно. Дверь была приоткрыта, и Гарри, поколебавшись, толкнул её. Внутри пахло сыростью и тленом. Стекла кое-где были выбиты, и внутрь задуло листья, ветки, какой-то мусор. Когда-то здесь росли цветы — Гарри видел остатки горшков, деревянные ящики, проволоку для подвязки. Сейчас всё заросло сорняками, которые пробивались даже сквозь щели в каменном полу. В углу стоял ржавый инвентарь — лопаты, грабли, тяпки — всё покрытое толстым слоем пыли и паутины. Но не это привлекло внимание Гарри. В центре теплицы, на единственном уцелевшем стеллаже, стоял один-единственный горшок. И в нём что-то росло. Гарри подошёл ближе. Это был розовый куст. Хилый, кривой, с редкими листьями — но живой. На нём висели три бутона. Два были ещё зелёными, плотно сжатыми, а один — раскрывался. Медленно, прямо на глазах, лепесток за лепестком, розовый, почти красный в сером свете теплицы. Гарри смотрел на розу и чувствовал что-то странное. В этом мёртвом мире, в этом доме-памяти, в этой застывшей вечности — что-то жило. Что-то росло. Что-то пыталось цвести. — Ты как я, — прошептал он цветку. — Тоже пленник. Тоже пытаешься выжить. Он протянул руку, чтобы коснуться лепестка, но в последний момент отдёрнул. Нельзя. Сломается. Умрёт. А это единственное живое, что он здесь видел. Гарри постоял ещё минуту, глядя на розу, а потом вышел из теплицы. Дальше были развалины. Он обошёл ещё две постройки — одну, похожую на беседку, с обвалившейся крышей, и вторую, совсем маленькую, похожую на собачью будку, но размером с человека. В будке было пусто, только на полу валялась истлевшая ткань, когда-то бывшая одеялом. Гарри побрёл дальше, к дальней стене сада. Стена оказалась высокой, из тёмного камня, увитая плющом таким старым, что его стебли стали толщиной с руку. Гарри провёл ладонью по листьям — они были холодными и влажными. Где-то за стеной угадывался лес — тот самый, через который он бежал к белой пустоте. Гарри прислонился спиной к стене и закрыл глаза. — Зачем я здесь? — спросил он тишину. — Зачем я вообще что-то ищу? Выхода нет. Свободы нет. Есть только сад, дом и ужины с монстром. Тишина не ответила. Он открыл глаза и побрёл обратно, другой дорогой. Эта дорога привела его к маленькому кладбищу. Оно пряталось в углу сада, за кустами дикого шиповника, которые пришлось раздвигать руками, цепляясь за колючки. Гарри вышел на полянку и замер. Четыре могилы. Маленькие, старые, с покосившимися надгробиями из серого камня. На некоторых ещё можно было прочитать имена. Мериоп Реддл. 1907 — 1926. Покойся с миром. Том Реддл-старший. 1905 — 1943. Да упокоится душа его. Томас Реддл. 1870 — 1943. Мэри Реддл. 1872 — 1943. Гарри смотрел на даты и считал в уме. Том Реддл-старший, его отец и мать — все умерли в один год. В один день, если верить полицейским отчётам, которые он читал в библиотеке. Убиты собственным сыном, которому тогда было шестнадцать. А Мериоп умерла раньше. В приюте, в канун Рождества, одна, брошенная, родив сына и оставив его на попечение чужих людей. Гарри опустился на колени перед могилой Мериоп. Камень был старый, замшелый, но на нём кто-то оставлял цветы. Совсем недавно — у подножия лежали три свежие розы, красные, ещё не завядшие. Те же розы, что росли в теплице? — Ты приходишь сюда, — прошептал Гарри. — Ты носишь ей цветы. Ты, убивший её мужа и его родителей. Ты, которого она бросила. Зачем? Ответа не было. Только ветер шелестел в кустах шиповника. Гарри долго сидел у могилы, глядя на стёртые буквы имени женщины, которая родила монстра. Думал о своей матери, о её могиле где-то в Годриковой Впадине, о том, кто приносит цветы ей теперь, когда весь Орден Феникса мёртв. Потом встал и пошёл обратно к дому. Он вернулся в библиотеку, когда почувствовал, что скоро ужин. Тело само научилось чувствовать время — сколько бы ни висели стрелки на без четверти пять, внутри у Гарри были свои часы. Они говорили: пора. В библиотеке он остановился у стола, где всё ещё лежала книга по истории магии, написанная магглом. Рядом валялась та, про крестражи. Гарри взял её в руки, полистал, нашёл место, где Том писал о разделении души. «Убийство разрывает душу. Чем больше убийств — тем больше осколков. Но каждый осколок — это часть тебя. Часть твоей боли. Часть твоего бессмертия». — Ты правда думал, что это сделает тебя счастливым? — спросил Гарри пустоту. — Или тебе просто плевать было на счастье? Никто не ответил. Он закрыл книгу, положил на место и пошёл в столовую. *** Том уже сидел за столом. Шестнадцатилетний, в школьном пиджаке, с бокалом вина в руке. Увидев Гарри, он улыбнулся — той самой холодной улыбкой, за которой в этот раз угадывалось что-то ещё. Любопытство? Ожидание? — Добрый вечер, Гарри, — сказал он, поднимаясь. — Ты сегодня гулял. Гарри кивнул, подходя к своему стулу. — В саду был. — Знаю, — Том шагнул ближе, взялся за спинку стула и привычным движением задвинул его под стол, когда Гарри сел. Пальцы опять коснулись плеча — чуть дольше, чем в прошлый раз. — Видел. — Ты за мной следишь? — Наблюдаю, — поправил Том, обходя стол и садясь на своё место. — Это мой мир, Гарри. Я вижу всё, что в нём происходит. Ты мог бы уже привыкнуть. Гарри взял вилку, повертел в пальцах. — Я был на кладбище, — сказал он, глядя в тарелку. — Видел могилу твоей матери. Там были розы. Свежие. Ты их приносил? Том замер на секунду. Всего на секунду — но Гарри заметил. — Приносил, — ответил он ровно. — Иногда. — Зачем? — А ты как думаешь? Гарри поднял глаза и встретился с этим тёмным, цепким взглядом. — Не знаю. Может, потому что ты всё ещё любишь её. Может, потому что ненавидишь. Может, потому что она — единственная, кто дал тебе жизнь, пусть потом и бросил. Том смотрел на него долго. Очень долго. Потом откинулся на спинку стула и рассмеялся — тихо, без веселья. — Ты думаешь, я способен любить, Гарри Поттер? — Не знаю, — честно ответил Гарри. — Я вообще перестал что-либо знать о тебе. Ты — загадка, Том. Ты убил моих родителей, уничтожил моих друзей, запер меня в своей голове. А потом сажаешь меня за один стол, кормишь шоколадным тортом и спрашиваешь, как прошёл мой день. И носишь цветы на могилу женщины, которая тебя бросила. Я ничего не понимаю. Том слушал, не перебивая. В его глазах плясали отблески свечей. — Ты и не должен понимать, — сказал он наконец. — Ты должен просто быть. Здесь. Со мной. Остальное не важно. — Важно, — Гарри покачал головой. — Мне важно. Я не могу просто сидеть и есть твою еду, зная, что там, снаружи... Он не договорил. — Там, снаружи, ничего нет, — тихо сказал Том. — Только руины и мёртвые. Здесь, внутри, есть я. И есть ты. И есть сад, который ты сегодня исследовал. И библиотека с книгами. И ужины. Это не так уж мало, Гарри. Гарри смотрел на него и чувствовал, как внутри шевелится что-то странное. Не боль. Не отвращение. Что-то, похожее на... принятие? — Ты прав, — сказал он вдруг. — Это не мало. Том поднял бровь. — Это комплимент? — Это констатация факта, — Гарри криво усмехнулся, копируя его интонацию. — Ты сам так говорил. Том улыбнулся — шире, чем обычно. Почти тепло. — Ты быстро учишься, Поттер. — С тобой поневоле научишься. Они ели молча. Но молчание было другим — не тягостным, не враждебным. Просто тишиной двух людей, которые привыкли друг к другу. Когда десерт — сегодня это было яблочное пирожное с корицей — был доеден, Том вдруг заговорил: — В саду, за теплицами, есть старая яблоня. Она ещё плодоносит, хотя ей лет сто, не меньше. Яблоки кислые, но если их запечь, получается неплохо. Гарри посмотрел на него с удивлением. — Ты сам их печёшь? — Нет, — Том усмехнулся. — Дом готовит. Но я просил именно такие. Напоминают детство. — В приюте? — В приюте, — кивнул Том. — Там была старая яблоня во дворе. Мы воровали яблоки по ночам, потому что днём не давали. Вкус свободы, Гарри. Кислый и терпкий. Гарри смотрел на него и впервые видел не монстра. Видел мальчика, который воровал яблоки в приюте. Который нёс цветы на могилу матери. Который оставлял заметки на полях книг, пытаясь понять мир. — Ты странный, — сказал он. — Ты чудовище, которое убило тысячи людей. Но иногда ты говоришь такие вещи... и я забываю, кто ты. — Я и сам иногда забываю, — тихо ответил Том. — Когда ты рядом. Они смотрели друг на друга через стол, разделённые только свечами и пустыми тарелками. — Завтра я пойду искать ту яблоню, — сказал Гарри. — Иди, — кивнул Том. — Там, рядом с ней, есть старая скамейка. Тоже сто лет стоит. Можешь посидеть, подумать о жизни. — О жизни в твоей голове? — О жизни вообще. Какая разница, где? Гарри поднялся из-за стола, но на этот раз не ушёл сразу. Постоял, глядя на Тома. — Спасибо за ужин, — сказал он. — И за яблоню. Завтра схожу. Том кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то, чему Гарри не мог подобрать названия. — Спокойной ночи, Гарри. — Спокойной ночи, Том. Гарри вышел из столовой и побрёл наверх, в свою комнату с балдахином и застывшими часами. В эту ночь ему снова ничего не снилось. Ни кошмаров, ни криков, ни тающих лиц. Только тишина и покой. И где-то в глубине, на границе сна и яви — запах кислых яблок и старой древесины.