Певчья клетка

Гарри проснулся с ощущением, что сегодня что-то будет. Он лежал под тяжёлым балдахином, смотрел на трещину-дракона на потолке и пытался понять, откуда взялось это чувство. День начинался как всегда — серый свет за окном, фотография маленького Тома на тумбочке, тишина, плотная, как кисель. Но внутри что-то дрожало. Предвкушение. — Яблоня, — сказал Гарри вслух. — Сегодня я иду искать яблоню. Он оделся быстро, почти нервно. Сегодня выбрал рубашку цвета тёмной охры — она показалась подходящей для осени, хоть осени здесь и не было. Ботинки зашнуровал туго, чтобы не натереть. Волосы кое-как пригладил мокрой рукой — привычка, от которой не мог избавиться. В холле, проходя мимо зеркала, он задержался на секунду дольше обычного. Из стекла на него смотрел осунувшийся парень с тёмными кругами под глазами и странным, почти живым блеском во взгляде. — Ты чего лыбишься? — спросил Гарри своё отражение. — Идёшь в сад, не на свидание. Отражение не ответило, но блеск в глазах никуда не делся. Гарри вышел на крыльцо и глубоко вдохнул. Воздух сегодня казался другим. Не свежее — свежим он не был никогда, — но... насыщеннее? Гарри не мог подобрать слово. Просто воздух сада пах иначе, чем вчера. Или это он сам научился чувствовать тоньше? Он спустился по ступеням и побрёл по центральной аллее, но на этот раз не свернул к пруду, а пошёл прямо, к дальним постройкам, которые видел вчера, но не успел исследовать. За теплицами, за развалинами беседки, за кустами дикого шиповника открывался новый мир. Сад здесь был старее, дичее, забытее. Дорожки заросли так, что их почти не было видно. Кусты смыкались над головой, образуя тоннели. Гарри продирался сквозь ветки, чертыхаясь, когда колючки цеплялись за рубашку, и вдруг вышел на поляну. Яблоня стояла посередине. Она была огромной. Старой, корявой, с искривлённым стволом, который не обхватить и вдвоём. Ветви тянулись в разные стороны, переплетались, создавая причудливый узор на фоне серого неба. На некоторых ещё висели яблоки — маленькие, красновато-жёлтые, сморщенные, но явно живые. Рядом с яблоней, чуть сбоку, стояла скамейка. Том не соврал — она была старая. Чугунная, с деревянными рейками, которые давно потеряли цвет и покрылись трещинами. Ножки скамейки чуть ушли в землю, будто она врастала в неё десятилетиями. Но сесть было можно. Гарри подошёл, провёл рукой по спинке. Металл был холодным, шершавым от ржавчины. Дерево — сухим, но крепким. Он сел. И замер. Отсюда, со скамейки под яблоней, открывался вид на остатки сада. На заросли кустов, на верхушки дальних деревьев, на серое небо, которое здесь, в этом углу, казалось чуть светлее, чем везде. Или это просто игра воображения? Гарри сидел и смотрел. Ни о чём не думал. Просто сидел, слушал тишину, чувствовал холодок скамейки сквозь ткань брюк и смотрел, как ветер шевелит сухие листья на ветвях яблони. Время текло мимо. Или не текло вовсе — здесь, в этом саду, оно всегда стояло на месте. Но Гарри вдруг поймал себя на мысли, что ему хорошо. Не весело. Не радостно. А именно хорошо — спокойно, тихо, уютно. Как будто он сидит в надёжном месте, где ничего не угрожает, где можно просто быть. — Я схожу с ума, — прошептал он. — Мне хорошо в тюрьме. Но даже эта мысль не испортила ощущения. Он просидел на скамейке долго. Пока не замёрзли руки. Потом встал, сорвал одно яблоко с нижней ветки — пришлось потянуться, оно висело высоко — и надкусил. Яблоко было кислым. Терпким, чуть вяжущим рот, с тонкой горчинкой где-то глубоко внутри. Но в этой кислоте чувствовалось что-то настоящее. Что-то живое. — Вкус свободы, — вспомнил Гарри слова Тома. — Кислый и терпкий. Он доел яблоко, выбросил огрызок в кусты и побрёл обратно к дому. *** Остаток дня прошёл в библиотеке. Гарри взял ту самую книгу по истории магии, написанную магглом, и перечитывал главу про метлы, улыбаясь комментариям Тома на полях. Потом нашёл ещё одну — про зелья, тоже маггловскую, с не менее идиотскими теориями. Том и здесь оставил след: «Если бы они знали, что Амортенция пахнет для каждого по-своему, они бы написали ещё одну главу про феромоны». Гарри фыркнул и перевернул страницу. Он читал долго, пока глаза не начали болеть. Потом отложил книгу, откинулся в кресле и закрыл глаза. И вдруг понял. Он думает о Томе. Не о том, как сбежать. Не о том, как выжить. Не о том, что будет завтра. А просто — о Томе. О его заметках на полях. О его улыбке за ужином. О том, как он задвигает стул, каждый раз касаясь плеча. О его рассказе про яблоки в приюте. Гарри открыл глаза и уставился в потолок библиотеки. — Это плохо, — сказал он вслух. — Очень плохо. Но внутри не было страха. Только странное, тёплое, пугающее своей неправильностью чувство. Он скучает. По Тому. Хотя видел его всего несколько часов назад. Хотя через пару часов снова увидит за ужином. Хотя этот человек — монстр, убийца, тюремщик. Гарри скучает по нему. — Ты совсем рехнулся, Поттер, — прошептал он, закрывая лицо руками. — Совсем. *** К ужину он спустился ровно вовремя — тело не подвело. В столовой горели свечи, стол ломился от еды, и Том уже сидел на своём месте. Шестнадцатилетний, в школьном пиджаке, с бокалом вина в руке. Увидев Гарри, он улыбнулся — и в этот раз улыбка показалась Гарри почти тёплой. — Нашёл яблоню? — спросил Том, поднимаясь. Гарри кивнул, подходя к стулу. — Нашёл. И скамейку. Просидел там полдня. — И как? — Том шагнул ближе, взялся за спинку стула. — Понравилось? Гарри сел, и Том привычным движением задвинул стул под стол. Пальцы задержались на плече чуть дольше, чем в прошлый раз. Или Гарри просто показалось? — Там хорошо, — сказал Гарри, глядя прямо перед собой. — Тихо. Спокойно. Я даже не заметил, сколько времени прошло. — Время там течёт иначе, — Том обошёл стол и сел напротив. — Это моё любимое место в саду. Я в детстве часто сидел там, когда приезжал к... родственникам. — К Реддлам? — К ним, — Том усмехнулся, но в усмешке не было злости. — Они меня не замечали. А я и не хотел, чтобы замечали. Сидел под яблоней, читал книги, думал. Мечтал. — О чём? Том посмотрел на него долгим взглядом. — О силе. О власти. О том, что однажды я стану настолько могущественным, что никто не посмеет смотреть на меня свысока. Обычные детские мечты. — Обычные, — хмыкнул Гарри. — Убить всех, кто тебя обидел — это очень обычные детские мечты. — А ты о чём мечтал в детстве? — парировал Том. — О том, чтобы тебя любили? О том, чтобы нашелся кто-то, кто заберёт тебя из чулана? Гарри замер. — Откуда ты... — Я многое о тебе знаю, Гарри. Ты — часть меня. Я чувствую твою боль, даже когда ты молчишь. Гарри смотрел на него и не знал, что сказать. В груди шевельнулось что-то тёплое и болезненное одновременно. — Да, — сказал он наконец. — Я мечтал, чтобы меня любили. Глупо, да? — Не глупо, — Том покачал головой. — Это самое естественное желание человека. К сожалению, мир редко даёт нам то, чего мы хотим. — Ты получил, что хотел? Силу? Власть? Том усмехнулся, отпил вина. — Получил. И что? Сидеть во главе стола в пустом доме и ужинать с единственным живым существом, которое мне небезразлично — это не то, о чём я мечтал в шестнадцать. Гарри моргнул. — Я тебе... небезразличен? Том посмотрел на него долгим, тёмным взглядом. — Ты — часть меня, Гарри. Самая живая часть. Самая непослушная. Самая... тёплая. Конечно, ты мне небезразличен. Гарри почувствовал, как щёки начинают гореть. Он отвернулся, уставился в тарелку, сделал вид, что очень занят едой. — Ешь, — сказал Том, и в голосе его звучала усмешка. — Яблоки яблоками, а ужин по расписанию. Они ели молча. Но молчание было другим — тягучим, тёплым, почти интимным. Гарри ловил себя на том, что то и дело поднимает глаза на Тома, и каждый раз встречает ответный взгляд. Когда десерт — сегодня был яблочный пирог, явно с той самой яблони — был доеден, Гарри вдруг спросил: — А ты скучаешь по мне? Когда меня нет рядом? Том замер с бокалом в руке. — Что? — Ну, — Гарри сам не понимал, зачем спросил. Слова вырвались сами, не спросив разрешения. — Ты говоришь, я тебе небезразличен. А когда я в библиотеке, или в саду, или сплю — ты скучаешь? Думаешь обо мне? Повисла долгая, очень долгая пауза. Том смотрел на Гарри, и в его тёмных глазах плясали отблески свечей, и что-то ещё — что-то, чему Гарри не мог подобрать названия. — Скучаю, — сказал Том тихо. — Каждый чёртов час, когда тебя нет рядом. Гарри почувствовал, как сердце пропускает удар. Потом ещё один. Потом заколотилось где-то в горле. — Это... — начал он. — Это неправильно, — перебил Том. — Я знаю. Ты — мой пленник. Моя собственность. Мой крестраж. Ты не должен вызывать у меня ничего, кроме желания обладать. Но ты вызываешь. И я ничего не могу с этим поделать. Они смотрели друг на друга через стол, разделённые только свечами и пустыми тарелками. — Я тоже скучаю, — выдохнул Гарри. — Сегодня днём, в библиотеке. Я поймал себя на мысли, что думаю о тебе. Что хочу, чтобы ты был рядом. И мне стало страшно. — Страшно? — Потому что ты — Том Реддл. Волан-де-Морт. Тот, кто убил моих родителей. Тот, кто уничтожил всё, что я любил. Я не должен о тебе скучать. Я не должен хотеть, чтобы ты был рядом. Том молчал долго. Очень долго. А потом встал из-за стола, обошёл его и остановился прямо перед Гарри. — Можно? — спросил он тихо, протягивая руку. Гарри смотрел на эту руку. Белую, с длинными пальцами, которая убила сотни людей. Которая держала палочку, когда произносила «Авада Кедавра». Которая задвигала его стул каждый вечер, касаясь плеча. Он взял её. Пальцы Тома сомкнулись вокруг его пальцев — прохладные, сухие, но не холодные. Живые. — Я не знаю, что мы делаем, — сказал Том, глядя на их переплетённые руки. — Я не знаю, во что это превратится. Но я не хочу, чтобы это прекращалось. — Я тоже, — прошептал Гарри. Они стояли так посреди столовой, держась за руки, окружённые свечами и тишиной. Где-то за окнами, за стенами дома-памяти, лежали руины Хогвартса и общая могила его друзей. Где-то там, в реальности, Волан-де-Морт правил миром, не подозревая, что его шестнадцатилетняя версия держит за руку его крестраж. Но здесь, сейчас, это было не важно. — Останься сегодня со мной, — тихо сказал Том. — Не уходи в свою комнату. Посидим ещё. Поговорим. Гарри кивнул. Они сели обратно за стол, но теперь рядом — Том пересел на стул справа от Гарри, тот самый, на котором обычно сидел он сам. Свечи оплывали, тени плясали на стенах, и они говорили. Обо всём. О книгах, о яблоках, о детстве, о страхах. О том, каково это — быть нелюбимым ребёнком. О том, каково это — быть избранным. Гарри рассказывал про Дурслей, про чулан под лестницей, про Хогвартс, который стал настоящим домом. Том слушал, не перебивая, и в его глазах плескалось что-то, похожее на... зависть? — У тебя был дом, — сказал он, когда Гарри закончил. — У тебя были люди, которые тебя приняли. У меня не было никого. Только я и моя злость. — Теперь есть я, — вырвалось у Гарри. Том посмотрел на него долгим взглядом. — Да, — сказал он тихо. — Теперь есть ты. Они замолчали. Свечи догорали. — Уже поздно, — сказал наконец Гарри. — Или рано. Я запутался во времени. — Иди спать, — Том улыбнулся — тепло, почти по-человечески. — Завтра новый день. Можешь снова пойти к яблоне. Я не буду мешать. — А ты? — Гарри поднялся, но не уходил. — Ты куда? — У меня есть дела, — Том пожал плечами. — Даже в мире памяти нужно иногда работать. Но к ужину я вернусь. Обещаю. Гарри кивнул, сделал шаг к выходу, потом остановился, обернулся. — Том? — М? — Спасибо. За сегодня. Том смотрел на него из полумрака столовой, и его глаза блестели в свете последних свечей. — Иди уже, Гарри. Завтра поговорим. Гарри вышел в холл, поднялся по лестнице, дошёл до своей комнаты. Лёг на кровать под тяжёлым балдахином, закрыл глаза. В эту ночь ему снились яблоки. Кислые, терпкие, пахнущие свободой. И тёмные глаза, которые смотрели на него сквозь сон.