В объятиях зверя

За длинным, грубо сколоченным столом, уставленным дымящимся мясом, кувшинами с медовухой и мисками с кислой капустой и другими разносолами собралась вся стая. В воздухе висел густой запах жареного жира, пота и хвои, но даже эти привычные ароматы не могли перебить витавшее на площади напряжение. Только сам праздник казался натянутым, как струна на луке перед выстрелом. В центре, под самым ярким светом факелов, сидели новобрачные. Их лица были торжественны, но улыбки не касались глаз. Между гостями не утихали перешептывания. Все разговоры неизбежно сворачивали к одному: к недавнему поединку между Ульфом и Ормом. Тень того боя всё ещё лежала на собравшихся, заставляя их взгляды метаться между Бельгумом и Кларком, их пару обсуждали ярче других. Эгиль, проигравший в той схватке, не остался на пир. Он ушёл сразу, чтобы в одиночестве своего дома зализывать не только телесные, но и душевные увечья. Бельгум, напротив, пил много и жадно. Он закусывал огромные куски мяса хлебом, но за весь вечер не проронил ни слова со своим теперь уже мужем. Они были связаны клятвой — парой на всю оставшуюся жизнь, пока смерть не разлучит, — но сейчас между ними пролегла пропасть молчания. Асфрид, сидевший чуть поодаль, искоса наблюдал за этой холодной идиллией. В груди у него росло липкое, раздражающее чувство совершенной ошибки. Ему отчаянно хотелось курить. С каждой минутой эта потребность становилась почти физической болью. Парень нервно подергивал ногой под столом, отбивая рваный ритм по земляному полу. Это движение не осталось незамеченным. Ульф опустил свою большую, мозолистую ладонь на худое колено омеги и несильно сжал. От неожиданного прикосновения Асфрид вздрогнул всем телом. По коже пробежали мурашки — то ли от страха, то ли от странного, запретного тепла, исходящего от руки оборотня. Ульф не смотрел на него прямо, но его пальцы оставались лежать на колене — тяжелое, собственническое напоминание о том, что теперь они связаны навсегда. Эль внимательно наблюдал за ними и понял: человека необходимо встряхнуть, заставить отпустить эту гнетущую ситуацию. Он решительно вытащил из-за стола сначала Асфрида, потом Сигги и потянул их в круг танцующих. Музыка уже звучала бодро, подталкивая сбросить напряжение, забыть о тревогах и просто отдаться ритму. Парни оказались в окружении других омег, и Кларк, прислушавшись к мелодии, позволил себе раствориться в звуках. Он двигался так, как привык танцевать в своём любимом клубе: уверенно, пластично, соединяя современные движения с местными танцами. Его руки плавно скользили по воздуху, тело отзывалось на каждый бит, а ноги будто сами знали, куда ступить. Это завораживало — его танец был не просто набором движений, а настоящим рассказом о свободе и внутренней силе. Парни, танцевавшие рядом, смотрели на него с восхищением, пытаясь повторить его манеру, но у них не получалось уловить ту самую лёгкость и страсть. Асфрид же полностью отдался музыке и своему телу. Он оглаживал себя плавными движениями рук, словно рисуя в воздухе невидимые узоры, демонстрируя себя во всей красе. Ему нравилось внимание, которое он получал от окружающих, нравилось, что на него смотрят с желанием альфы. Для него не существовало ничего, кроме музыки и собственного тела, движущегося в такт. Он изгибался, покачивал бёдрами, делал резкие, но изящные повороты, и каждый его жест был пропитан уверенностью и вызовом. Ульф не мог отвести от него глаз. Он слышал шёпот других, замечал завистливые взгляды и сожаления тех, кто не решился побороться за Асфрида. Внутри мужчины всё кипело — он больше не мог оставаться в стороне. Вскочив со своего места, он решительно направился к танцполу. Для него не существовало никого, кроме человека, который по закону принадлежал ему и который сам сделал свой выбор. Все расступались перед ним, давая дорогу. Оборотень подхватил Асфрида под упругие бёдра, легко поднял его на руки и, под одобрительное улюлюканье членов стаи, унёс прочь из круга танцующих. Но даже в этот момент все продолжали смотреть им вслед — настолько сильным было впечатление от танца, который только что развернулся у них на глазах. Кларк, которого всё ещё держат на руках, чувствует, как крепкие руки мужчины прижимают его к широкой груди. Он не сопротивляется, позволяя себя унести. Бельгум, не опуская свою ношу, ловко подцепляет носком кожаного ботинка тяжёлую входную дверь и толкает её внутрь. Петли отзываются протяжным, скрипучим стоном, словно дом приветствует гостей. Ульф проходит вглубь гостиной и ставит Асфрида на ноги посередине комнаты, словно проверяя, сможет ли тот стоять сам. Сам же тут же отступает, его движения резкие, будто он хочет увеличить дистанцию. Он поворачивается, чтобы закрыть дверь, и этот звук — тяжёлый скрип дерева — отрезает их от ночного холода и от всей стаи, оставляя их одних. Кларк остаётся один на один с этим пространством. Он медленно выдыхает, осматриваясь. Комната небольшая, но кажется основательной, вырубленной из цельного куска истории. Дом выстроен из брёвен, а щели между ними законопачены мхом, чтобы в зимнее время сохранять тепло. Справа у самой стены стоит большая печь, выкрашенная белой известью. Её кирпичные бока ещё хранят остатки дневного жара. Это сердце дома: здесь готовят еду, здесь же отапливается весь дом. От неё исходит сухое, живое тепло, которое начинает медленно проникать под тонкую одежду Кларка, прогоняя озноб. Вокруг царит порядок, но порядок суровый, мужской. Небольшой стол из тёмного деревянного массива стоит у окна недалеко от печи. Он явно сделан вручную: на его поверхности видны следы от рубанка, а на ножках — красивые резные узоры. Вокруг него — стулья, на спинках которых вырезаны фигуры волков в разных движениях. Всё сделано с большим усердием и любовью. В углу притаился буфет; за мутноватыми стёклами виднеется небогатый набор посуды. Сам предмет мебели тоже хранит следы мастера: плетёные узоры по бокам и дверцах нижней тумбы придают ему особый шарм. Слева возле ещё одного окна расположился небольшой диван, застеленный шкурами. Омега подмечает, что этот предмет мебели — излюбленное место хозяина: на нём даже лежит подушка, а небольшой столик рядом с открытой книгой и свечой в металлическом подсвечнике подтверждает его догадку. Взгляд Кларка скользит по стене и упирается в огромный шкаф-стеллаж, занимающий всё пространство от пола до потолка. Он плотно заставлен: книги в потёртых кожаных переплётах соседствуют с глиняными горшками причудливой формы, фигурками из дерева и различными предметами, принадлежащими людским поселениям этого времени. Под потолком висит резная деревянная люстра, которая опускается с помощью механизма и крепкой верёвки для поджигания свечей. Окна здесь без занавесок — лишь голые деревянные рамы с чистым стеклом. Через них в комнату льётся холодный свет луны, открывая вид на ночной лес с одной стороны и ещё шумную площадь с другой. Свет выхватывает из темноты предметы, но не делает комнату уютнее. Напротив, она кажется пустой и холодной. Кларк невольно вспоминает музеи: там всегда были вязаные скатерти, дорожки на полу или шкуры животных, брошенные для уюта. Здесь этого нет. Воздух пахнет деревом и дымом, но не домом. Тишину нарушает голос Ульфа. Он говорит тихо, почти шёпотом, но в пустом доме слова звучат отчётливо: — Здесь две комнаты. Одна твоя. Вторая моя. Он не ждёт ответа и сразу уходит в узкий коридор, который расположился на стене рядом с печью. Кларк, ведомый скорее любопытством, чем уверенностью, следует за ним. Коридор узкий и тёмный. Здесь ровно четыре двери — по две с каждой стороны. Они кажутся одинаковыми, вырезанными из толстых досок. — Это та, в которой я очнулся? — голос Кларка звучит неуверенно, он сам удивляется своей смелости. Ульф останавливается и кивает. — Да. Вот здесь, — он указывает на первую дверь слева. Голос у него ровный, безэмоциональный. — Это кладовая. Тут хранится посуда и небольшой запас продуктов. На тот случай, если лень идти на общий склад. Он делает паузу, и Кларк чувствует тяжесть его взгляда даже в темноте. — Я сам питаюсь в общей столовой, как большинство членов стаи. — Ульф делает шаг к следующей двери слева. — А здесь хранится вода и средства гигиены. — Он снова замолкает на секунду. — Каждую пятницу мы растапливаем баню. Сначала купаются омеги и дети, а потом альфы. В этих словах нет презрения или высокомерия, лишь констатация факта, закон стаи. Но для Кларка это звучит как приговор, что ему придется мыться каждый раз с другими омегами. Он никогда не посещал общественные бани, а тут это норма. Наконец, Ульф указывает на вторую дверь справа. — Это моя комната. — Он не говорит «не входи». Ему это не нужно. Его поза сама по себе является стеной. Но он всё же добавляет, — Не заходи туда, если в этом нет острой необходимости. — Это не просьба и не угроза. Это граница. И Кларк физически ощущает её тяжесть. — Ответь честно, зачем всё это? — голос Кларка дрогнул, в нём смешались обида, усталость и отчаянная потребность в правде. Он смотрел в спину мужчине, и слова вырвались сами собой, прежде чем страх успел их остановить. — Я твой трофей? Или ты... просто выполняешь какой-то долг? Ульф остановился. Он не обернулся, но его широкие плечи напряглись, словно от невидимого удара. В наступившей тишине было слышно лишь потрескивание дров в очаге. Затем он медленно повернул голову, и его взгляд, тяжёлый и непроницаемый, упёрся в Кларка. — Ты сам меня выбрал, — произнёс он тихо, но каждое слово падало, как камень в колодец, отдаваясь эхом в самой душе. — Мог выбрать Орма, но ведь не выбрал. Не задавай мне глупых вопросов. Он не кричал. Его голос был низким, хриплым, и именно эта сдерживаемая мощь заставила мурашки пробежать вдоль позвоночника омеги, заставляя его инстинктивно сжаться. Ульф больше ничего не сказал. Он просто плотно, с тихим щелчком закрыл за собой дверь. Звук был окончательным, как точка в предложении, которое Кларк не мог понять. Кларк остался один в пустом коридоре. Воздух вдруг показался ему ледяным. Гнев, горячий и горький, вспыхнул в груди, выжигая остатки страха. — Он бы убил тебя, вот почему, бесчувственный волк! — выплюнул он в закрытую дверь, зная, что оборотень его услышит. Его голос сорвался на шипение, полное бессильной ярости. Он резко развернулся на пятках и почти вбежал в свою комнату, хлопнув своей дверью не так сильно, но с не меньшим отчаянием. Внутри было темно, лишь на маленьком столике возле кровати робко горела одинокая свеча. Её пламя плясало, отбрасывая на стены уродливые, кривляющиеся тени. Не задумываясь, Кларк шагнул к ней. Дрожащими пальцами он вытащил из кармана помятую сигарету и прикурил от фитиля. Горький дым наполнил лёгкие, на мгновение притупляя боль. Он сразу же подошёл к окну и рывком распахнул створки. В комнату ворвался холодный ночной воздух, пахнущий сырой землёй и хвоей. Он забрался с ногами на широкий подоконник, подтянув колени к груди. Окно выходило на тёмный, безмолвный лес. Для человеческого глаза это была сплошная стена мрака, но воображение Асфрида, взбудораженное событиями дня, рисовало в непроглядной черноте фантастичные силуэты. Ему чудились горящие глаза хищников, притаившихся в чаще, и изломанные ветви деревьев, тянущиеся к дому, словно костлявые руки. Он сделал ещё одну глубокую затяжку. — У оборотней хороший слух... — прошептал омега в пустоту комнаты, выпуская дым в ночь. Голос был тихим, но в нём звенела стальная решимость. — Не прислушивайся. Я всё равно не буду ничего плохого говорить о тебе. — Он дал себе это обещание вслух, чтобы оно стало реальностью. — Я дал себе слово... что проживу свой остаток жизни... находя счастье в мелочах. — Слова давались с трудом. Он посмотрел на свою руку с сигаретой — она больше не дрожала. — Да, я выбрал тебя... — его шёпот был едва слышен за шумом ветра в кронах. — Но только потому, что знаю, как закончится моя жизнь. Он закрыл глаза. Кларк открыл глаза и посмотрел на стену, за которой спал его супруг. — Доброй ночи... Ульф Бельгум... мой супруг... моя пара на эту жизнь... — В последнем слове прозвучала бесконечная горечь. — Ведь люди и оборотни не могут быть вместе после перерождения... У нас нет такой связи, как у вас... Даже метка не работает... В отличие от вас, мы не помним прошлую жизнь... Он остался сидеть в темноте, глядя на лес, который теперь казался ему не страшным, а просто бесконечно одиноким. Сигарета давно превратилась в короткий фильтр, но Асфрид не шевелился. Он не собирался покидать своё насиженное место на подоконнике. Тлеющий окурок обжигал пальцы, но физическая боль была ничем по сравнению с той, что раздирала его изнутри. Он смотрел вдаль, в чернильную пустоту леса, но не видел её. Перед его мысленным взором проносились картины другой жизни — жизни Ли Феликса. Он вспоминал себя дотошным студентом-историком, чьи конспекты были образцом каллиграфии, а каждая работа — полем для яростного спора с преподавателями. Он видел, как сидит в душной библиотеке, вчитываясь в выцветшие строки древних манускриптов, и чувствует азарт погони за ускользающей истиной. Он помнил вкус дешёвого кофе из автомата и громкий смех друзей, с которыми проводил выходные, сбегая от пыльных книг в шумные бары. В памяти всплывали летние каникулы в родительском доме. Он видел отца — его руки, испачканные машинным маслом, и добрую улыбку, когда тот рассказывал ему на ночь придуманные сказки о рыцарях и драконах. Он чувствовал запах бензина и нагретого металла, вспоминая, как они вдвоём копались в гараже, ремонтируя его старый мотоцикл или отцовскую машину. Слёзы покатились из глаз сами собой, горячие и солёные. Он плакал молча, скупо, скулы свело от напряжения. Он скучал по своей семье. Он скучал по своей жизни. Он отчаянно пытался найти хоть какой-то позитив здесь, в этом чужом, не принадлежащем ему настоящем, но даже самые светлые воспоминания казались хрупкими и недостижимыми. А потом накатила другая волна — воспоминания самого Асфрида. И эта картина была совсем иной. Его жизнь здесь была наполнена глухой, ноющей болью и постоянным неприятием со стороны жителей деревни. Он был чужаком, изгоем. Даже его собственные родители... они не жаловали юношу. В этом мире он был «порченым» — омегой, не источающим феромонов. Пустая оболочка, бракованный товар. И только сейчас, сидя на подоконнике в доме оборотня, он понял страшную истину. Его запах открылся после переселения. И это был запах не Кларка. Это был его собственный запах. Ли всегда пах лавандой. Ирония судьбы была настолько горькой, что он до боли сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, чтобы физической болью заглушить душевную агонию. Сон пришёл лишь под утро, тяжёлый и вязкий, как болотная трясина. Он не приносил отдыха, лишь новую порцию смятения. И снова она была там — Луна. Она не шла, а словно плыла над густым, молочно-белым туманом, который заглушал все звуки и скрадывал очертания мира. Женщина в одеянии цвета свежевыпавшего снега протянула ему руку, и её прикосновение было не обжигающим и не холодным — оно было никаким, словно касаешься самой пустоты. И всё же он пошёл за ней, потому что сопротивляться этому зову было невозможно. Они шли в полной тишине, и было непонятно, сон это или какая-то иная реальность. Воздух был плотным, им можно было дышать, но каждый вдох отдавался в груди тяжестью. — Мы не вмешиваемся в судьбы и тем более не пишем их, — её голос прозвучал не в ушах, а прямо в сознании, мягкий и мелодичный, как шёпот ветра в листве. — Люди — сами творцы своей жизни. Только они решают, как её прожить. — Она остановилась и повернулась к нему. Её глаза, глубокие и бездонные, как ночное небо, казалось, видели его насквозь. — Но мне интересно... кто вмешался в твою судьбу, Феликс? Твоя душа просто заняла пустой сосуд. Но путь к нему указали. И я... я не знаю, кто. Какой Бог сотворил это? Юноша хотел ответить, оправдаться, но слова застряли в горле. В её голосе не было гнева, лишь бесконечная, вселенская усталость и исследовательский интерес учёного, столкнувшегося с необъяснимым феноменом. — Мне жаль, милый, — она сделала шаг ближе, и от её фигуры исходило мягкое серебристое сияние, разгоняющее туман вокруг. — Но я должна сказать тебе правду. Ты не сможешь вернуться в своё время. Назад дороги нет, её для тебя закрыли. Эти слова прозвучали как приговор. Не окончательный крах, а констатация факта, от которого нельзя отмахнуться. Феликс почувствовал, как внутри всё сжимается, но слёз не было. Была лишь звенящая пустота. Богиня подошла вплотную и осторожно, почти невесомо приобняла его за плечи. Жест был полон сочувствия, материнской нежности к потерянному ребёнку. — Ты сильный, — прошептала она, и её дыхание пахло вереском и ночной прохладой. — И возможно... возможно, ты проживёшь жизнь лучше, чем та, что ждала этого мальчика. — Она отстранилась, заглядывая ему прямо в душу своими древними глазами. — Но я хочу тебя попросить об одном, Феликс. — Её лицо стало серьёзным, а сияние вокруг неё на мгновение стало ярче. — Покажи Ульфу, как это — быть любимым. Покажи ему, как нужно любить. Он должен увидеть другой пример. Не тот, что показал ему отец. — В её голосе зазвучала сталь. — Он идёт по дороге разрушения. А ему нужно указать путь к созиданию. Если он так и продолжит... то стая падёт. Её уничтожат люди. Я не хочу... — на секунду её маска бесстрастности дрогнула, и в глазах промелькнула тень глубокой скорби. — Я не хочу, чтобы тела моих детей были обезглавлены и лишены возможности переродиться. Феликс смотрел на это божество, на мать всех оборотней, и видел не всемогущую властительницу, а женщину, оплакивающую будущее своих детей. Эта уязвимость тронула его до глубины души. — Я... постараюсь выполнить вашу просьбу. — Тебе пора возвращаться, Феликс. Спасибо, что уделил мне время. — Она улыбнулась ему на прощание — грустной, всепонимающей улыбкой — и начала таять в тумане, растворяясь в предрассветной дымке, пока от неё не осталось лишь воспоминание и слабый аромат ночных цветов. *** Ульф проснулся с первыми лучами солнца, когда прохладный утренний воздух только начинал проникать в приоткрытое окно. Он с удовольствием потянулся, чувствуя, как приятно хрустят и растягиваются мышцы, — от вчерашних ушибов и ран не осталось и следа. Распахнув створки настежь, он впустил в комнату свежесть нового дня, напоенную ароматами леса и влажной земли. Быстро умывшись ледяной водой, которая окончательно прогнала остатки сна, мужчина оделся и вышел на улицу. Поселение уже гудело, как растревоженный улей: большая часть жителей была на ногах. Старшие, негромко переговариваясь, уже принялись за уборку центральной площади, сметая мусор и приводя всё в порядок после вчерашних событий. Из распахнутых настежь дверей столовой доносились приглушённые голоса. Оборотень сразу заметил знакомую фигуру: между массивными деревянными столами, словно маленький вихрь, носился Асфрид. Парень с невероятной скоростью собирал пустые тарелки и кружки. Его светлые волосы были небрежно собраны в пучок на затылке, но короткие пряди у лба выбились из прически и прилипли к влажной коже, а на щеках играл лёгкий румянец от усердия. — Ты знал, что твой муж умеет готовить? — с хитрым прищуром спросил Бьёрн, опираясь плечом о дверной косяк. — Вся столовая только и говорит о его стряпне. Говорят, даже у шамана Флоки глаза на мокром месте были, так вкусно. — Не было времени спросить, — торопливо буркнул Бельгум, отводя взгляд. Ему совершенно не хотелось обсуждать Асфрида. Он и сам толком не понимал, зачем ввязался в эту авантюру с браком. Зачем вышел против Орма? Почему не проиграл? Почему позволил этому хрупкому омеге надеть на себя брачный браслет? Он ведь даже не подготовил ответного дара, как того требовал обычай. Он абсолютно ничего не знал о своём супруге. — Ну да, вам вчера было явно не до разговоров, — губы Бьёрна растянулись в понимающей ухмылке, на щеках появились ямочки. — Уже начали делать детей? — Что? — Ульф поперхнулся воздухом. Вопрос застал его врасплох. Какие дети? Они даже спят в разных комнатах! Но ведь есть гон и течка... И теперь он просто обязан проводить их со своей парой. Обязан по закону и по природе. — Да не столбеней ты так, — Бьёрн добродушно хлопнул друга по плечу. — Мы все взрослые, все понимаем. Только в следующий раз будь осторожен, парень явно замученный. Ты контролируй свой пыл-то, он же человек, хрупкий. Не сломай ненароком. С этими словами Бьёрн подмигнул и, насвистывая незатейливую мелодию, направился в сторону кузницы, оставив Бельгума стоять посреди улицы с пунцовыми ушами и полным сумбуром в голове. Ульф вошёл в столовую и, выбрав место за одним из массивных столов, тяжело опустился на скамью. К нему тут же, словно порыв ветра, подлетел Асфрид. Он ловко поставил перед альфой глубокую тарелку, от которой поднимался густой, одурманивающий пар. Вкусно пахнущее рагу с крупными кусками овощей и тёмным, разваренным мясом выглядело на удивление аппетитно. Рядом, на отдельной тарелке, лежали аккуратно нарезанные куски жареного кабана — остатки вчерашнего пира. Из соображений экономии всё, что ещё не успело испортиться, решили раздать на завтрак. — Ты выспался? — тихо спросил Асфрид, и в его голосе прозвучала неподдельная тревога. Он внимательно осмотрел лицо мужа, выискивая следы вчерашнего поединка, но кожа была гладкой, без единой царапины. Это не могло не порадовать юношу. — Я думал, ты ещё спишь, — так же тихо ответил Ульф, наклоняясь чуть ближе, чтобы их разговор не услышали другие. Его низкий голос был слышен только человеку. — Плохо спал ночью, — спокойно отозвался Асфрид, словно бессонница была для него привычным делом. Он не стал вдаваться в подробности. — Ты ешь. А я пойду помогу на кухне. Приятно быть полезным. Не дожидаясь ответа, парень быстро развернулся и убежал, оставив Бельгума в лёгком недоумении. Альфа проводил его взглядом, отмечая про себя эту странную смесь хрупкости и внутренней силы. Ульф съел всё, что было в его тарелках, подчистив их хлебом до блеска, и убрал за собой посуду, как делал это всегда — привычка к порядку была у него в крови. Мысли снова вернулись к Асфриду и к тому странному чувству долга, что шевельнулось в груди. Нужно сделать ответный подарок. Это правильно. Он уже собирался выйти из столовой, когда заметил неожиданную картину через приоткрытую дверь чёрного хода. Торстейн, один из местных охотников, передавал его омеге небольшой свёрток. Асфрид же улыбался ему пухлыми губами — слишком искренне, слишком тепло. В этой улыбке не было ни капли той усталости или насторожённости, с которой он говорил с мужем. Отблагодарив мужчину коротким кивком, Кларк вернулся в столовую через чёрный вход. Эта сцена оставила у Ульфа неприятный осадок. — Здравствуй, Ульф, — Торстейн подошёл к альфе, его голос звучал примирительно. — Не смотри на меня так, друг. Ульф лишь хмыкнул, скрестив руки на груди, но взгляд не отвёл. Он и сам не заметил, как напрягся, увидев их вместе. — Твой омега курит, — продолжил Торстейн, словно это всё объясняло. — Я просто принёс ему запас сигарет. Говорит, ему так легче справляться с переменами в жизни. — Я и не думал... — начал было Ульф, но осёкся. Врать не имело смысла. — Не ври себе, — перебил его охотник, и в его тоне не было ни капли злобы, только усталость. — Ты бы сейчас себя видел. Выглядишь так же, как во время схватки с Ормом: челюсти сжаты, глаза горят. Слушай, друг, тебе с омегой повезло. Редкий характер. Но ты должен понимать: он не пахнет тобой. Совсем. А это, сам знаешь, к чему ведёт. Торстейн говорил прямо, высказывая мысли, которые беспокоили его после короткого разговора с юношей. В их стае, где омег было меньше, чем альф, а свадьбы между стаями прекратились с тех пор, как Херлиф стал вожаком, не помеченный омега был ходячей проблемой. Даже если Асфрид выбрал его сам, без консумации брака и метки любой альфа может предъявить на него права на следующем сборе. Хочешь его оставить возле себя — предъяви свои права. Поставь метку. — Ты что, привязался к мальчишке? — глухо спросил Ульф, меняя тему. Ему нужно было понять. — Что же тебя в нём так зацепило? — Дурак ты, Ульф, если не видишь, — вздохнул Торстейн. — Он не побоялся защищать омегу перед огромным оборотнем. А после закрыл своей спиной альфу, который чуть не убил его самого. Я думал, он просто глупый дурачок, но я с ним разговаривал. Асфрид образован. Он много знает о наших традициях, знает основы и законы стаи лучше некоторых наших стариков. Но его что-то гложет. И это не прошло после вчерашнего. Наоборот... Его глаза потускнели. — Охотник замолчал на секунду, глядя куда-то мимо собеседника. — Мне его жалко. Как младшего брата. Если ты согласился на брак с ним, так возьми ответственность как взрослый мужик. Поверь мне: если что-то пойдёт не так, ваш союз аннулируют, а парня просто отдадут другому. И в следующий раз тебе уже не дадут сражаться за него. — Не читай мне нотации, Торстейн, — отрезал Ульф. Разговор был окончен. Резко развернувшись на пятках, он быстрым шагом направился в сторону столярной мастерской. Ему нужно было чем-то занять руки и голову, чтобы не думать о словах друга и о том холодном страхе, что они зародили в его душе. Торстейн резко обернулся, уловив едва заметное движение в тени. В дверном проёме, переминаясь с ноги на ногу, стоял Кларк. Парень явно подслушивал, но не решался прервать разговор мужчин. Он нервно теребил в кармане сигарету, но тишина, необходимая для перекура, была нарушена спором оборотней. К счастью, тело Кларка сработало на инстинктах: он полностью подавил свой запах, и альфы, увлечённые беседой, не учуяли его присутствия. — Вожак действительно может так поступить? — голос Асфрида дрогнул. Мысль о том, чтобы быть с другим, была для него невыносима. Он дал обещание Луне, а на расстоянии выполнить её волю казалось невозможным. — Мне отец рассказывал о подобном, — Торстейн задумчиво потёр подбородок. — Раньше такое практиковали. Бывало, что омега просто ходил по рукам, но тогда и выбор был богаче. Браки заключались между стаями ради выгоды. Сейчас всё иначе: альфы сражаются за пару, а не для демонстрации силы. — Но риск всё равно есть, верно? — Асфрид сжал кулаки. — Я сам его выбрал, не он меня! Ульф не победил бы в схватке, если бы не я. Торстейн, что я должен сделать, чтобы остаться с ним? Асфрид смотрел на оборотня с неприкрытым страхом. Его пугала не столько угроза нарушить обещание Луне, сколько перспектива оказаться в чужих руках — с мужчиной, который способен нанести не физическую, а моральную боль, после которой уже никогда не стать прежним. — Метка, — спокойно ответил Торстейн, подходя ближе. — След зубов на запаховой железе смешает ваши феромоны. Это не просто укус, это демонстрация принадлежности только одному и никому более. — Торстейн ободряюще похлопал юношу по плечу. — Не накручивай себя, Асфрид. Я не думаю, что Ульф собирается отказаться от вашего союза. — Спасибо за поддержку... и за сигареты. Они правда помогают снять напряжение. — Асфрид слабо улыбнулся и отступил к выходу. — Я пойду на кухню. Нужно сделать заготовки для обеда, со вчерашнего дня уже ничего не осталось. — Он развернулся и быстрым шагом направился прочь по коридору, стараясь скрыть дрожь в руках. Весь оставшийся день Асфрид провёл на кухне. Здесь, среди звона посуды и ароматов специй, он чувствовал себя на своём месте. Ему нравилось готовить. Поначалу местная кухня казалась сложной и непривычной, но со временем блюда стали получаться вполне вкусно. Старшие омеги охотно делились с ним тонкостями и особыми секретами, передавая опыт из поколения в поколение. Ему нравилась, что члены стаи ели вместе. Это не просто утоление голода, а ритуал, который сближал их ещё больше. В такие моменты они действительно напоминали большую, шумную семью, где каждый заботился о другом. Особенно забавно было наблюдать за детьми. Они, словно стайка воробьёв, то и дело подбегали к кухонному окну, выпрашивая пирожки. Чтобы малыши не карабкались на подоконник и не рисковали пораниться, Асфрид проявил смекалку: он поставил на окно плетёную корзинку с выпечкой. Теперь дети могли просто брать угощение, не создавая суеты и опасности. Его заботу заметил Хильдур — самый старший омега в стае. Он лишь улыбнулся увидев эту картину. Старик не стал ругать юношу за нарушение порядка или излишнюю мягкость. Напротив, он сделал вид, что ничего особенного не происходит, но в его взгляде читалось молчаливое одобрение. Так и прошёл этот день, наполненный для Кларка тяжёлым, но привычным трудом. Когда последняя тарелка была вымыта до блеска и аккуратно расставлена на сушилке, кухня наконец опустела. Уставшие повара, те, кто провёл у печи весь день, наконец-то смогли присесть и поужинать сами. Воздух наполнился тихим, расслабленным гулом: говорили о бытовых мелочах, делились новостями и просто отдыхали. Хильдур не терял времени даром. Он сидел в углу, склонившись над потрёпанным блокнотом, и аккуратным, убористым почерком составлял список дел на завтра. Пусть стая была небольшой, но накормить такую ораву здоровых мужчин — задача не из лёгких. Это был тяжкий труд, требующий слаженности и дисциплины. В их маленьком обществе всё было устроено просто и справедливо. Обязанности были чётко распределены, и каждый знал своё место. Альфы — сила и опора стаи — уходили на охоту или трудились на пахотном наделе. Позже, когда созревали зерно и овощи, они же занимались их сбором. Часть из них обладала ремесленными навыками: одни не выходили из кузницы, другие — из столярной мастерской. Омеги же были хранителями очага. На их плечах лежала готовка, стирка и сбор даров леса — фруктов и ягод. Именно они занимались воспитанием детей, вкладывая в них основы жизни стаи. Здесь идеально работал негласный закон: «Кто работает — тот ест!». Это был не просто лозунг, а основа их выживания и единства. — Асфрид, дорогой, — ласково окликнул его Хильдур, отрываясь от своего списка. В его глазах плясали весёлые искорки. — Можешь так рано, как сегодня, не приходить. Понежься в объятиях мужа. Я хочу поскорее понянчить ваших деток. — Я просто хочу быть полезным. — Асфрид смущённо улыбнулся в ответ, но в голосе его прозвучала твёрдость. Кларк, стоявший неподалёку и делавший вид, что протирает уже сухие тарелки, вздрогнул. Слова Хильдура чем-то неуловимо напомнили ему собственного папу, который так же часто заводил разговор о внуках. Парень почувствовал укол тоски: он здесь чужой, и ему отчаянно не хотелось, чтобы на него косо смотрели или шептались за спиной. — Ты не чужой, — голос старшего омеги стал серьёзным и глубоким. Он отложил карандаш и посмотрел юноше прямо в глаза. — Ты перестал им быть в тот самый миг, когда вошёл в стаю, когда согласился жить по нашим обычаям. Вспомни, сколько молодых альф бились за тебя на арене. Ты не побоялся заслонить собой свою пару от потерявшего рассудок Орма. Хильдур мягко улыбнулся, и в этой улыбке было столько отцовского тепла. — Мы приняли тебя. Ты не можешь быть чужим, даже не думай о подобном. — С этими словами он шагнул вперёд и крепко прижал застывшего юношу к себе. Асфрид на мгновение замер, а затем позволил себе обнять его в ответ, словно ища защиты. — Спасибо... — прошептал он дрожащим голосом. — Вы... вы напоминаете мне моего папу. — Вчерашняя ночь и нахлынувшие воспоминания окончательно подкосили парня. Он хотел расплакаться прямо здесь, посреди кухни. — Мне жаль, что ты попал к нам при таких обстоятельствах, — тихо проговорил Хильдур, гладя его по спине. — Жаль, что ты не сможешь преклонить голову перед родителями... Но я, да и все старшие омеги... Пусть мы и не сможем заменить тебе отца с татой, но мы всегда поддержим и выслушаем, если в том будет нужда. — Спасибо вам за всё... — Асфрид вцепился в хлопковую рубашку на спине мужчины и наконец дал волю слезам. Напряжение, державшее его все последние дни, спало. Рядом с людьми, которые просто дали ему поддержку, натянутые струны в душе парня наконец-то расслабились. — Рэнли! — громко позвал Хильдур, не выпуская Асфрида из объятий. — Завари мелиссу и мяту! Кажется, я задел его раны в душе. — Старший омега опустился вместе с парнем на деревянную лавку и продолжил гладить его по голове, приговаривая успокаивающие слова. Он относился к нему как к собственному ребёнку. И это чувство не зависело от того, что Асфрид был даже не оборотнем. К тому времени, как омеги разошлись по своим домам, на небосводе уже вовсю горели звёзды. Асфрид, поблагодарив Хильдура и Рэнли за поддержку, медленно брёл по тропинке. Он всё ещё шмыгал носом, а глаза были красными и опухшими от продолжительного плача. Парень направлялся к своему дому, отчаянно надеясь, что Ульф уже у себя и крепко спит. Сейчас, когда его душа была обнажена и кровоточила, ему меньше всего хотелось встречаться с оборотнем. Он боялся заглянуть в его глаза и не увидеть там ничего — ни тепла, ни отклика. Эта пустота пугала его больше всего. Асфрид боялся сломаться окончательно. Ему казалось, что он — тонкая ветка, которая вот-вот хрустнет под тяжестью чужих ожиданий и собственных страхов. Он боялся, что если сейчас наткнётся на холод или равнодушие, то просто не выдержит. Словно дикий зверь, загнанный в угол, он был готов напороться на чьи-нибудь когти и уснуть навечно, лишь бы эта боль прекратилась. В доме царила тишина — густая, ватная, какая бывает только в старых бревенчатых стенах, когда даже время, кажется, замедляет свой бег. В комнате Кларка этот запах смешивался с затхлостью нежилого помещения, которую не мог разогнать даже сквозняк из приоткрытой форточки. Кларк зажёг свечу. Трепетный огонёк выхватил из полумрака его усталое лицо и тонкое одеяло на подоконнике. Он не глядя протянул руку к свёртку, лежавшему на краю стола. Самокрутка вспыхнула от пламени свечи, и омега глубоко затянулся, пропуская в лёгкие едкий, сизый дым. Это был привычный ритуал, попытка заполнить пустоту внутри хоть чем-то осязаемым. Он забрался на широкий подоконник, подтянув колени к груди. Снаружи небо наливалось густой синевой, и в этой синеве не было ответов на вопросы, которые терзали его весь день. Он смотрел в эту бездну так пристально, так отчаянно, что погрузился в свои мысли настолько глубоко, что перестал воспринимать реальность. Он не услышал ни тихого скрипа половиц в коридоре, ни осторожного щелчка дверного замка. В комнату вошёл Ульф. Мужчина замер на пороге, его массивная фигура заполнила собой дверной проём, принеся с собой запах улицы и едва уловимый аромат древесины, которой оборотень пропитался с головы до ног. Он топтался у входа, не решаясь сделать следующий шаг. Слова застряли в горле тяжёлым комом. Он видел лишь хрупкий силуэт на фоне окна: Кларк сидел неподвижно, словно вырезанная из бумаги фигурка, и смотрел в неприглядную тьму. Ульф перевёл взгляд на тлеющий кончик самокрутки в руке омеги. Огонек пульсировал в такт редким затяжкам, и альфе казалось, что это единственное живое движение во всей комнате. Он чувствовал себя чужим здесь, лишним элементом в этой хрупкой картине молчания. Тишина между ними была плотной, почти осязаемой стеной, и он не знал, как её разрушить, чтобы не поранить ни себя, ни того, кто сидел у окна. Мысли в голове Ульфа ворочались тяжело, словно жернова старой мельницы, но так и не перемололись в нечто цельное. Он перебирал в уме десятки вариантов, взвешивал каждое слово, но так и не пришёл к решению, которое счёл бы верным. Сегодняшний день не задался с самого начала: работа не клеилась, а навязчивое, почти звенящее счастье Рева выводило из себя. Альфа раздражённо косился на друга, который без умолку тыкал в лицо своим новым браслетом, сплетённым Элем, и что-то восторженно трындел про какую-то старую легенду. Ульф слушал его в полуха, кивая скорее из вежливости, чем из интереса. Днём, когда Эльрев принёс обед для своего альфы, Ульф наконец позволил себе отвлечься. Он тогда мельком взглянул на украшение, что Кларк надел на его запястье. Это была не просто безделушка. Браслет был сплетён из светлых волос, которые хранили едва уловимый, но такой знакомый и приятный запах лаванды. Простой, но крепкий узор оплетал гладкие янтарные бусины. В их медовой глубине ему вдруг почудился холодный, хищный блеск — они до боли напоминали глаза волка, следящего за добычей из лесной чащи. Жгучий стыд накрыл его с головой. Жаль, что он не рассмотрел украшение раньше, не оценил вложенного труда и смысла. Он даже не сказал «спасибо», промолчал, словно это было в порядке вещей. Эта мысль теперь жгла изнутри, добавляя неловкости к и без того тяжёлому вечеру. И вот сейчас он продолжал стоять в дверях, чувствуя себя непрошеным гостем в собственном доме. Слова застряли в горле колючим комом. Омега сидел на подоконнике, и его хрупкая фигура казалась ещё более беззащитной в сгущающейся тьме. Он продолжал курить, выпуская сизый дым в окно, и смотрел в непроглядную черноту ночи так, будто искал там ответы на вопросы, которые Ульф боялся даже задать. В этот момент он напоминал не молодого юношу, а брошенного ребёнка: потерянного, одинокого и отчуждённого от всего мира. — Я пришёл поговорить, — всё-таки начал Ульф, делая нерешительные шаги в центр комнаты. — Поставь мне метку, Ульф.